Хотя «Псалом жизни» и выкрикивают от Мэна до Калифорнии, это не сделает его истинной поэзией.
У Лонгфелло нет подражателей, ибо у эха нет эха, и только стиль создает школу.
Изумительные строки По «К Елене», стихотворение, прекрасное, как греческая гемма, и музыкальное, как лютня Аполлона.
Хорошие романисты встречаются гораздо реже, чем хорошие сыновья, и никто из нас не расстался бы легко с Микобером и миссис Никльби. Тем не менее остается фактом, что человек, который был нежен и любящ к своим детям, щедр и сердечен к своим друзьям и чьи книги — настоящая вакханалия доброжелательности, выставил своих родителей на посмешище, чтобы рассмешить толпу, и этот факт должен признать и, если возможно, объяснить каждый биограф Диккенса.
Ни одна эпоха не заимствует сленг своей предшественницы.
То, чего мы не знаем о Шекспире, — это самая захватывающая тема, которая могла бы заполнить целый том, но то, что мы о нем знаем, настолько скудно и неадекватно, что когда это собирается вместе, результат оказывается довольно удручающим.
Они демонстрируют недостаток знаний, который должен быть результатом многолетних исследований.
Россетти был великой личностью, а такие личности, как он, нелегко переживают шиллинговые буквари.
Нам жаль видеть, что английский театральный критик неверно цитирует Шекспира, поскольку мы всегда были того мнения, что это привилегия, зарезервированная специально для наших английских актеров.
Биографии такого рода лишают жизнь большей части ее достоинства и чуда, добавляют к самой смерти новый ужас и заставляют желать, чтобы все искусство было анонимным.
Столп огненный для немногих, кто знал его, и облачный для многих, кто его не знал, Данте Габриэль Россетти жил в стороне от сплетен и пересудов поверхностного века. Он никогда не торговал своей душой с купцами и не выносил свои товары на рыночную площадь, чтобы праздные люди глазели на них. Страстный и романтичный, он, тем не менее, обладал в своей натуре чем-то от высокой суровости. Он любил уединение, ненавидел известность и содрогнулся бы при мысли, что через несколько лет после смерти он появится в серии популярных биографий, зажатый между автором «Пиквика» и Великим Лексикографом.
Мы искренне надеемся, что будет опубликовано еще несколько таких романов, так как публика тогда обнаружит, что плохая книга очень дорога за шиллинг.
Единственная форма художественной литературы, в которой реальные персонажи не кажутся неуместными, — это история. В романах они отвратительны.
Шиллинговая литература постоянно требует нашей доверчивости, никогда не обращаясь к нашему воображению.
Патология быстро становится основой сенсационной литературы, и в искусстве, как и в политике, у монстров большое будущее.
Только посредственности и старые девы считают обидой быть непонятыми.
Поскольку по-настоящему религиозные люди смиряются со всем, даже с посредственной поэзией, нет никаких причин, почему стихи мадам Гюйон не могли бы быть популярны у большой части общества.
Сравнение, совершающее самоубийство, — это всегда удручающее зрелище.
Такие романы, как «Плут», возможно, легче писать, чем читать.
Мы не сомневаемся, что когда Бейли писал лорду Хоутону, что здравый смысл и мягкость были двумя особыми характеристиками Китса, достойный архидиакон имел в виду самое лучшее, но мы предпочитаем настоящего Китса, с его страстным своеволием, фантастическими настроениями и прекрасной непоследовательностью. Часть обаяния Китса как человека — его завораживающая незавершенность.
Апостольское изречение о том, что женщинам не следует позволять учить, больше не применимо к такому обществу, как наше, с его солидарностью интересов, признанием естественных прав и всеобщим образованием, каким бы подходящим оно ни было для греческих городов под римским владычеством. Ничто в Соединенных Штатах не поразило меня больше, чем тот факт, что замечательный интеллектуальный прогресс этой страны в значительной степени обусловлен усилиями американских женщин, которые редактируют многие из самых влиятельных журналов и газет, принимают участие в обсуждении любого вопроса, представляющего общественный интерес, и оказывают важное влияние на рост и тенденции литературы и искусства. Действительно, женщины Америки — это тот единственный класс в обществе, который пользуется досугом, столь необходимым для культуры. Мужчины, как правило, настолько поглощены бизнесом, что задача привнесения некоторого элемента формы в хаос повседневной жизни почти полностью оставлена противоположному полу, и один выдающийся бостонец однажды заверил меня, что в двадцатом веке вся культура его страны будет в юбках. К тому времени, однако, вероятно, одежда обоих полов будет ассимилирована, поскольку сходство костюма всегда следует за сходством занятий.
Цель социальной комедии, у Менандра не меньше, чем у Шеридана, — отражать нравы, а не исправлять мораль своего времени, и осуждение пуританина, будь оно реальным или притворным, всегда неуместно в литературной критике и свидетельствует о неспособности признать существенное различие между искусством и жизнью. В конце концов, только филистер думает винить Джека Абсолюта за его обман, Боба Эйкерса за его трусость, а Чарльза Сёрфейса за его расточительность, и мало толку проветривать свое моральное чувство за счет своего художественного восприятия.
«Энеида» имеет почти такое же отношение к «Илиаде», как «Королевские идиллии» к старым кельтским романам об Артуре. Подобно им, она полна удачных модернизаций, изысканных литературных отголосков и тонких и восхитительных картин; как лорд Теннисон любит Англию, так и Вергилий любил Рим; исторические зрелища и пурпур империи одинаково дороги обоим поэтам; но ни у одного из них нет великой простоты или широкой человечности ранних певцов, и, как герой, Эней не меньшая неудача, чем Артур.
Всегда есть определенная доля опасности в любой попытке культивировать невозможные добродетели.
Что касается серьезного представления жизни, то нам требуется больше образности, большая свобода от театрального языка и театральных условностей. Можно также задаться вопросом, является ли последовательное вознаграждение добродетели и наказание порока действительно самым здоровым идеалом для искусства, которое претендует на то, чтобы отражать природу.
Истинную оригинальность можно найти скорее в использовании модели, чем в отказе от всех моделей и мастеров. Dans l’art comme dans la nature on est toujours fils de quelqu’un, и мы не должны ссориться с тростником, если он нашептывает нам музыку лиры. Маленький ребенок однажды спросил меня, не соловей ли учит коноплянок петь.
Во Франции был один великий гений, Бальзак, который изобрел современный метод взгляда на жизнь; и один великий художник, Флобер, который является безупречным мастером стиля; и к влиянию этих двух людей мы можем проследить почти всю современную французскую художественную литературу. Но в Англии у нас не было школ, о которых стоило бы говорить. Огненный факел, зажженный сестрами Бронте, не был передан в другие руки; Диккенс повлиял только на журналистику; восхитительная поверхностная философия Теккерея, превосходная сила повествования и умная социальная сатира не нашли отголосков; не оставил после себя прямых преемников и Троллоп — факт, впрочем, не очень прискорбный, так как, хотя Троллоп, несомненно, восхитителен для дождливых вечеров и утомительных путешествий по железной дороге, с точки зрения литературы он всего лишь вечный викарий Падлингтон-Парвы.
Стиль Джорджа Мередита — это хаос, освещенный блестящими вспышками молний. Как писатель, он овладел всем, кроме языка; как романист, он может делать все, кроме как рассказывать историю; как художник, он — все, кроме того, чтобы быть внятным. Слишком странный, чтобы быть популярным, слишком индивидуальный, чтобы иметь подражателей, автор «Ричарда Феверела» стоит абсолютно особняком. Легко обезоружить критику, но он обезоружил ученика. Он дает нам свою философию через посредство остроумия и никогда не бывает так патетичен, как когда он юмористичен. Превратить истину в парадокс несложно, но Джордж Мередит делает все свои парадоксы истинами, и никакой Тесей не может пройти его лабиринт, никакой Эдип не может разгадать его тайну.
Самый совершенный и самый ядовитый из всех современных французских поэтов однажды заметил, что человек может прожить три дня без хлеба, но никто не может прожить три дня без поэзии. Это, однако, вряд ли можно назвать популярным взглядом или таким, который рекомендует себя тому любопытно редкому качеству, которое называется здравым смыслом. Я полагаю, что большинство людей, если они не предпочитают сальми сонету, безусловно, любят, чтобы их культура покоилась на основе хорошей кухни.
Циничный критик однажды заметил, что ни один великий поэт не понятен, а ни один маленький поэт не стоит того, чтобы его понимать, но в остальном поэзия — вещь восхитительная. Это, однако, кажется нам несколько суровым взглядом на предмет. Маленькие поэты — чрезвычайно интересное исследование. Лучшие из них часто могут показать нам какую-то новую красоту, и хотя худшие из них могут утомлять, они редко ожесточают.
Любопытно, что когда второстепенные поэты пишут хоры к пьесе, они всегда считают необходимым принять стиль и язык плохого переводчика. Мы боимся, что мистеру Бону есть за что отвечать.
В одном сонете он делает явную попытку быть оригинальным, и результат чрезвычайно удручающий.
Земля носит свое самое величественное одеяние, сотканное осенью, как какая-то дородная матрона, которая пробежала курс юности, . . .
это самое ужасное сравнение, которое мы когда-либо встречали даже в поэзии. Мистеру Гриффитсу следует остерегаться оригинальности. Как и красота, это роковой дар.
Существует большая разница между прекрасным тосканским городом и морским городом Адриатики. Флоренция — город, полный воспоминаний о великих фигурах прошлого. Путешественник не может пройти по ее улицам, не ступая по самым следам Данте, не наступая на почву, ставшую памятной благодаря следам, которые никогда не будут стерты. Величие окружения, дворцы, церкви и хмурые средневековые замки посреди города — все это отходит на второй план перед величием, индивидуальностью, живой силой и энергией людей, которые являются их создателями и в то же время их вдохновляющей душой. Но когда мы обращаемся к Венеции, эффект совсем другой. Мы думаем не о создателях этого чудесного города, а скорее о том, что они создали. Идеализированный образ самой Венеции встречает нас повсюду. Мать не затмевается слишком великой славой любого из своих сыновей. В ее летописях город — это все: республика, почитаемый идеал общины, в которой каждый человек ради общей славы, кажется, был готов забыть о своем собственном. Мы знаем, что Данте стоял внутри красных стен арсенала и видел, как строятся и чинятся галеры, и как пламя смолы взлетает к небесам; Петрарка приезжал навестить великую Госпожу Морей, находя там убежище «в этом городе, истинном доме человеческого рода» от бед, войны и чумы снаружи; а Байрон, с его легким энтузиазмом и пылким красноречием, на время сделал своим домом один из величественных, разрушающихся дворцов; но за этими исключениями ни один великий поэт никогда не связывал себя с жизнью Венеции. У нее были архитекторы, скульпторы и художники, но не было своего собственного певца.
Чтобы осознать популярность великих поэтов, следует обратиться к второстепенным поэтам и посмотреть, за кем они следуют, какого мастера выбирают, чьей музыке вторят.
Обычная теология давно превратила свое золото в свинец, и слова и фразы, которые когда-то трогали сердце мира, стали утомительными и бессмысленными из-за повторения. Если Теология желает тронуть нас, она должна переписать свои формулы.
Нужен великий художник, чтобы быть полностью современным. Природа всегда немного отстает от века.
Мистер Нэш, который называет себя «скромным солдатом в армии Веры», выражает надежду, что его книга может «взбодрить религиозное чувство, особенно среди молодежи, для которой стихи, возможно, более привлекательны, чем для их старших», но нам было бы жаль думать, что люди любого возраста могли бы восхищаться таким перефразированием, как следующее:
У лисиц есть норы, где можно укрыться для отдыха, птицы небесные находят приют в гнезде; но Он, Сын Человеческий и Господь всего, не имеет места, которое мог бы назвать своим.
Любопытный факт, что худшая работа всегда делается с лучшими намерениями и что люди никогда не бывают так тривиальны, как когда они относятся к себе очень серьезно.
Мистер Фостер — американский поэт, который читал Готорна, что мудро с его стороны, и подражал Лонгфелло, что не так уж похвально.
«Andiatoroctè» — название тома стихов преподобного Кларенса Уолворта из Олбани, штат Нью-Йорк. Это слово, заимствованное у индейцев, и, по нашему мнению, его следует вернуть им как можно скорее. Самое любопытное стихотворение в книге называется «Сцены в Святом доме»:
Иисус и Иосиф за работой! Ура! Зрелище, которое больше не увидишь, подмастерье Божество орудует пилой, пока Мастер пашет рубанком.
Стихи такого рода были популярны в Средние века, когда соборы каждой христианской страны служили ее театрами. Сейчас они — анахронизмы, и странно, что они приходят к нам из Соединенных Штатов. В таких вопросах мы должны иметь некоторую защиту.
Что касается триолетов, рондо и тщательного изучения метрических тонкостей, то эти вещи — лишь признаки стремления к совершенству в малом и признания поэзии искусством. Они, безусловно, имели один хороший результат — они сделали наших второстепенных поэтов читабельными и не оставили нас полностью на милость гениев.
У поэзии много способов музыки; она не дует в одну дудку. Прямота высказывания хороша, но так же хороша и тонкая переработка мысли в новую и восхитительную форму. Простота хороша, но сложность, тайна, странность, символизм, даже неясность — все они имеют свою ценность. Действительно, строго говоря, нет такой вещи, как Стиль; есть просто стили, вот и все.
Писатели поэтической прозы редко бывают хорошими поэтами.
Можно сказать, что поэзия требует гораздо большего самообладания, чем проза. Ее условия более изысканны. Она производит свои эффекты более тонкими средствами. Ей нельзя позволить выродиться в простую риторику или простое красноречие. Она, в некотором смысле, самое самосознательное из всех искусств, поскольку она никогда не является средством для достижения цели, а всегда является целью сама по себе.
Поэту может быть трудно найти английские синонимы для азиатских выражений, но даже если бы это было невозможно, это все равно долг поэта — найти их. Как бы то ни было, сэр Эдвин Арнольд перевел Саади, и кто-то должен перевести сэра Эдвина Арнольда.
Бездельничанье на открытом воздухе — неплохая школа для поэтов, но это во многом зависит от бездельника.
Люди так любят раздавать то, что им самим не нужно, что благотворительность значительно растет. Но к такому виду благотворительности я не испытываю большого сочувствия. Если кто-то дарит книгу, это должна быть очаровательная книга — настолько очаровательная, что жалеешь, что подарил ее.
Мистер Уистлер по той или иной причине всегда принимал фразеологию малых пророков. Возможно, это было для того, чтобы подчеркнуть его хорошо известные претензии на словесное вдохновение, или, может быть, он думал вместе с Вольтером, что Habakkuk était capable de tout, и хотел укрыться под щитом определенно безответственного писателя, ни одно из пророчеств которого, по мнению французского философа, никогда не сбылось. Идея была достаточно умной в начале, но в конечном итоге манера стала монотонной. Дух евреев превосходен, но их манера письма не подлежит подражанию, и никакое количество американских шуток не придаст ей той современности, которая необходима для хорошего литературного стиля. Какими бы восхитительными ни были фейерверки мистера Уистлера на холсте, его фейерверки в прозе резкие, неистовые и преувеличенные.
«Решающие события мира», как было хорошо сказано, «происходят в интеллекте», а что касается школьных советов, академических церемоний, больничных палат и тому подобного, их можно смело оставить художникам иллюстрированных газет, которые делают их восхитительно и вполне так хорошо, как это нужно делать. Действительно, картины современных событий, королевских свадеб, морских парадов и вещей такого рода, которые появляются в Академии каждый год, всегда чрезвычайно плохи; в то время как те же самые темы, обработанные в черно-белом цвете в «Графике» или «Лондонских новостях», превосходны. Кроме того, если мы хотим понять историю нации через посредство искусства, мы должны обращаться к образным и идеальным искусствам, а не к искусствам, которые определенно имитационны. Видимый аспект жизни больше не содержит для нас секрета духа жизни.
Трудность, с которой сталкиваются романисты наших дней, кажется мне такой: если они не ходят в общество, их книги нечитабельны; а если они ходят в общество, у них не остается времени на писательство.
Должен признаться, что большинство современного мистицизма кажется мне просто методом передачи бесполезных знаний в форме, которую никто не может понять. Аллегория, притча и видение имеют свое высокое художественное применение, но их философское и научное применение очень мало.
Цель большинства современных романов — не доставить удовольствие художественному инстинкту, а скорее ярко изобразить для нас жизнь, привлечь внимание к социальным аномалиям и социальным формам несправедливости. Многие из наших романистов — на самом деле памфлетисты, реформаторы, маскирующиеся под рассказчиков, серьезные социологи, стремящиеся как исправить, так и отразить жизнь.
Книга, безусловно, характерна для столь практичного и столь литературного века, как наш, века, в котором всем социальным реформам предшествовала и в значительной степени влияла на них художественная литература.
Мистер Стопфорд Брук некоторое время назад сказал, что социализм и социалистический дух дадут нашим поэтам более благородные и возвышенные темы для песен, расширят их симпатии и расширят горизонт их видения, и коснутся огнем и пылом новой веры губ, которые иначе молчали бы, сердец, которые без этого свежего евангелия были бы холодны. Что искусство выигрывает от современных событий — всегда захватывающая проблема, и проблема, которую нелегко решить. Однако несомненно, что социализм начинает хорошо оснащенным. У него есть свои поэты и художники, свои лекторы по искусству и свои искусные дизайнеры, свои мощные ораторы и свои умные писатели. Если он потерпит неудачу, то не из-за недостатка выражения. Если он преуспеет, его триумф не будет триумфом простой грубой силы.