«Дневник школьного учителя»

Примечание переводчика: Добавлено оглавление.

ШКОЛЬНЫЙ ЖУРНАЛ

О ЧЕМ ЭТА КНИГА.

«Школьный журнал» появился непосредственно благодаря шотландскому образовательному стандарту, согласно которому в официальном школьном журнале запрещено записывать общие размышления или мнения.

Нуждаясь в предохранительном клапане, молодой школьный учитель решает вести личный журнал. В нем он записывает повседневные неприятности и курьезы. Иногда он даже приводит своих ребятишек в замешательство своей нешаблонностью.

В образовании много такого, чего он не понимает. Однако единственное, что он действительно постиг, — это детский разум, и он обладает спасительным качеством — чувством юмора.

ДРУГИЕ КНИГИ АВТОРА

A DOMINIE ABROAD 7s. 6d. net.

A DOMINIE DISMISSED 2s. 6d. net.

A DOMINIE IN DOUBT 2s. 6d. net.

THE BOOMING OF BUNKIE 2s. 6d. net.

CARROTY BROON 2s. 6d. net.

ШКОЛЬНЫЙ ЖУРНАЛ

А. С. НИЛЛ

HERBERT JENKINS LIMITED ЙОРК-СТРИТ, СЕНТ-ДЖЕЙМС, ЛОНДОН, S.W.1.

Отпечатано в Великобритании в типографии Athenæum Printing Works, Редхилл.

CONTENTS

CHAPTER PAGE

PREFACE. 7

I. 11

II. 24

III. 33

IV. 45

V. 54

VI. 65

VII. 75

VIII. 86

IX. 95

X. 105

XI. 116

XII. 129

XIII. 136

XIV. 150

XV. 161

XVI. 176

XVII. 192

XVIII. 204

ADVERTISEMENTS.

В детстве я ходил в сельскую школу, где ребятишки болтали и были счастливы. Свою любовь к свободе я связываю с той вольной жизнью, и эту книгу я посвящаю своему бывшему школьному учителю — моему отцу.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Первые четыре части этого журнала были опубликованы в «Educational News» под редакцией исполняющего обязанности редактора мистера Александра Сиврайта, который очень хотел опубликовать журнал полностью, но, по-видимому, общественное мнение по поводу беспорядочных поцелуев с девочками заставило его задержать остальное.

Затем учителя начали писать мне письма. Некоторые из них были очень лестными, другие — нет. Эти письма беспокоили меня, так как я не мог точно определить, сумасшедший я или гений. Потом одна незнакомая дама прислала мне брошюру.

Брошюра называлась «Грех, который его настиг». Героем был мальчик по имени Вилли. Он никогда не лгал, и когда другие мальчики били его, он подставлял другую щеку и молился за них. «Жизнь для него была одной долгой молитвой», — говорилось в брошюре. Затем начались неприятности. Он вырос, и его отец начал пить. У его старшего брата возникли разногласия с местной полицией по поводу того, где он находился в ночь определенного ограбления, и его оправдания были крайне неубедительны. Вилли вмешался и взял всю вину на себя.

В следующей главе Вилли отправляется рядовым на поля Фландрии, а в предпоследней главе мы видим его уже генерал-майором. Последняя глава содержит мораль, но в чем она заключается, я не могу толком понять. На самом деле я не знаю, относится ли название к Вилли или к его оступившемуся брату, но чувствую, что где-то в этой брошюре есть урок и для меня.

До того как пришла брошюра, я подумывал опубликовать журнал как блестящий трактат об образовании. Ее появление изменило все мои ценности. Я понял, что стал образовательным эквивалентом того «ужасного примера», который сидит на трибуне на собраниях трезвенников, и со смирением умолял мистера Герберта Дженкинса опубликовать мой журнал как страшное предупреждение моим собратьям-грешникам.

А. С. Н.

1915 г.

ШКОЛЬНЫЙ ЖУРНАЛ

ШКОЛЬНЫЙ ЖУРНАЛ

I.

«В школьный журнал не следует вносить размышления или мнения общего характера». — Так гласит шотландский устав.

Я решил вести свой личный журнал. В официальный том я буду записывать всю ту бессмысленную, никому не нужную чепуху о том, что Мэри Браун слегла с корью, и о моем беспокойстве, как бы она не заразила остальных. (Кстати, мое беспокойство реально; я не хочу, чтобы школу закрыли; я хочу летние каникулы без вычета дней). В своем личном журнале я буду записывать свои мысли об образовании. Думаю, они будут по большей части оригинальными; не существует авторитетных трудов по образованию, и я не знаю ни одной книги, откуда можно было бы списать.

Сегодня вечером, после того как мои ребятишки разошлись, я сел за парту и задумался. Что все это значит? Что я пытаюсь сделать? Эти мальчики пойдут в поле пахать; эти девочки пойдут в служанки на фермы. Если я проживу достаточно долго, новое поколение будет приносить записки типа «пожалуйста-извините-джеймса-так-как-я-стирала»... а родители, которые их напишут, вышли в ту дверь пять минут назад. Я могу научить их читать, и они будут читать сериалы в бестолковых еженедельниках; я могу научить их писать, и они будут писать мне жалкие записки в будущем; я могу научить их считать, и они никогда не насчитают больше той жалкой суммы, которую получают в качестве недельного заработка. «Три основы» означают тщетность.

А как насчет остального? Могу ли я научить их рисовать? Не могу. Я могу помочь мальчику с природным талантом улучшить его работу, но какой в этом толк? В своих будущих домах они повесят те же старые эстампы — мерзкие вещицы, которые дают в придачу к фунту чая. Я могу научить их петь, но что они будут петь?... «Типперери» своего времени.

Моя работа безнадежна, ибо образование должно быть направлено на воспитание нового поколения, которое будет лучше старого. Нынешняя система направлена на создание того же типа людей, которых мы видим сегодня. И насколько же он безнадежен. Когда я впервые увидел Хаундсдитч, я вслух сказал: «Мы поколениями занимаемся образованием... и все же имеем это». Да, моя работа безнадежна. Какой смысл в трех основах, в труде, в рисовании, в географии, если Хаундсдитч остается? Какой во всем этом смысл?

* * *

Я улыбаюсь, перечитывая слова, написанные вчера, ибо сегодня чувствую, что надежда меня не покинула. Но я не стал больше надеяться на три основы и прочее. Я полон надежд, потому что нашел решение. Отныне я буду пытаться заставить своих ребятишек осознавать. Да, осознавать — вот ключевое слово. Осознавать что? По правде говоря, мне трудно сказать. Думаю, я хочу заставить их осознать, что значит жизнь. Да, я хочу дать им, или, скорее, помочь им найти свое отношение к ней. Большую часть того, чему я их учу, они забудут через год или два, но отношение остается с человеком на всю жизнь. Я хочу, чтобы эти мальчики и девочки приобрели привычку честно смотреть на жизнь.

Ах! Интересно, смотрю ли я сам честно на жизнь! Не слишком ли я однобокий человек? Не социалист ли я, не сомневающийся ли, не еретик ли? Не предвзят ли я, когда сужу о людях вроде Сесилов и Хармсвортов? Признаю. Я партизан, и все же я пытаюсь смотреть на жизнь честно. Я пытаюсь... и это главное. Не думаю, что у меня есть какие-либо из распространенных суеверий по поводу морали, религии и искусства. Я стараюсь забыть имена; я стараюсь добраться до сути, до истины. Отцы моих ребятишек, думаю, интересуются именами. Интересно, многие ли из них садились и говорили: «Я должен изучить себя, чтобы понять, что я за человек». Я считаю, что самопознание должно стоять превыше всего. Когда человек сбросил все условности, суеверия и лицемерие, тогда он образован.

* * *

Мои ребятишки никогда не научатся находить истину; вырастая, они будут просто читать газеты. Они будут махать шляпами королю, но королевская власть будет для них лишь словом; они будут кричать, когда юрист с юга выиграет местное место в парламенте, но они не поймут значения экономики; они будут стряхивать пыль со своих старых цилиндров и маршировать к причастию, но не осознают, что значит религия.

Я замечаю, что снова становлюсь пессимистом, а ведь я чувствовал надежду, когда начинал писать. Я должен чувствовать надежду, ибо я решил найти другой смысл в образовании. Что это было?... Ах, да, я должен помочь им найти свое отношение.

* * *

Всю ночь я думал о дисциплине. Я видел директора школы, который настаивал на том, что он называл идеальной дисциплиной. Его ребятишки сидели смирно весь день. Любое движение предвещало наказание ремнем. Каждый ребенок вскакивал по команде. У него была очень спокойная жизнь.

Должен признаться, что я ужасно плохой дисциплинатор. Сегодня Вайолет Браун начала напевать «Типперери» себе под нос, пока я отмечал журналы. Я поднял глаза и спросил: «Откуда такое счастье сегодня утром, Вайолет?», и она покраснела и заулыбалась. Я плохой дисциплинатор.

Я обнаружил, что обычно я очень, очень мягкий; мне все равно, разговаривают они или нет. Более того, если гул разговоров стихает, я чувствую, что что-то случилось, и неизменно смотрю на дверь, не пришел ли школьный инспектор.

Я почти хороший дисциплинатор, когда у меня болит печень; тогда я требую тишины... но боюсь, что не получаю ее, и обычно смеюсь. Единственная дисциплина, которую я обычно требую, — это дисциплина, порождаемая интересом. Если мальчик точит карандаш, пока я описываю события, приведшие к Великой революции, я отвлекаю его на тему кроликов... и обычно заставляю его сесть прямо. Я знаю, что плохо преподаю, если класс бездельничает, и в моменты просветления я достаточно честен, чтобы не винить в этом ребятишек.

Я не люблю строгую дисциплину, ибо верю, что у ребенка должно быть как можно больше свободы. Я хочу, чтобы ребенок был человеком, и сам стараюсь быть человеком. Каждое утро я иду в школу с трубкой в зубах, и если табак не докурен, я стою и смотрю, как играют мальчики. Я бы поцеловал свою жену в классе, но... у меня нет жены. Маленькая девочка остановила меня по дороге в школу сегодня утром и сунула мне в руку очень липкую конфету. Я вынул трубку изо рта и съел конфету — и попросил еще; она была в полном восторге.

Дисциплина для меня означает позу со стороны учителя. Она делает его очень отстраненным; она придает ему достоинство. Достоинство — это то, что я ненавижу. Полагаю, епископ исполнен достоинства, потому что хочет показать, что есть реальная разница между его оплачиваемой особой и низкооплачиваемым викарием. Почему я должен быть исполнен достоинства перед своими ребятишками? Будут ли они презирать меня, если я буду кататься с ними с горки? (Сегодня на дороге была отличная ледяная горка. Я дал им полчаса дополнительного времени на игры, и все это время катался сам. Мои помощники — мастера в этой игре.)

Но дисциплина необходима; существуют люди, называемые инспекторами. И Джонни должен быть выпорот, если он не следит за уроком. Он должен знать реки России. В конце концов, зачем ему это? Я их не знаю и не страдаю от отсутствия этих знаний. Я не смог бы назвать столицу Новой Зеландии... Веллингтон это? Или Окленд? Не знаю; все, что я знаю, — это то, что я мог бы узнать, если бы захотел.

Я не виню инспекторов. Некоторые из них — люди с тем, что я назвал бы видением. На днях у меня был главный инспектор округа, и я получил удовольствие от его визита. У него прекрасный вкус к поэзии и чувство юмора.

Шотландский департамент образования порочен, потому что это департамент; департамент не может обладать чувством юмора. А именно юмор делает человека порядочным, добрым и человечным.

Если бы Шотландский департамент образования внезапно исчез, я бы стал еще худшим дисциплинатором, чем сейчас. Если бы Вилли не любил труд, я бы сказал ему: «Хорошо, Вилли. Иди и делай то, что тебе нравится, но послушай моего совета и поработай немного; ты получишь гораздо больше удовольствия от футбола».

Я верю в дисциплину, но я верю в самодисциплину. Думаю, могу сказать, что никогда не учился ничему, к чему меня принуждали, но, возможно, я ошибаюсь. Меня заставляли учить краткий катехизис, и сегодня я ненавижу даже вид этой книги. На днях я прочитал в «Сентиментальном Томми» Барри, что его смысл доходит до человека спустя долгое время, когда он больше всего в нем нуждается. Признаюсь, время для меня еще не пришло; оно никогда не придет, ибо я не помню и двух строк из катехизиса.

Это заблуждение, что самые противные лекарства — самые эффективные; английская соль не полезнее сиропа из инжира.

Мысль!... Если я верю в самодисциплину, почему бы не убедить Вилли, что труд полезен для него как самодисциплина? Потому что это не моя работа. Если Вилли не любит стамески, он всегда будет их не любить. Что я мог бы сделать, так это сказать ему: продолжай работать со стамесками, чтобы ты мог сильно порезаться. Тогда он, возможно, обнаружит, что его истинное призвание — накладывать повязки, и сразу пойдет в медицину.

Стал бы Вилли убегать и играть в лошадки, если бы я сказал ему делать то, что ему больше всего нравится? Не думаю. Ему нравится школа, и я думаю, что я ему нравлюсь. Думаю, он пытался бы угодить мне, если бы мог.

* * *

Когда я ласково разговариваю с ребенком, я иногда спрашиваю себя, что я имею в виду (ибо пытаюсь выяснить свои мотивы). Хочу ли я, чтобы ребенок хорошо думал обо мне? Пытаюсь ли я быть популярным? Ищу ли я восхитительной радости быть любимым? Или я просто по-человечески братски добр?

Я пытался проанализировать свои мотивы и действительно думаю, что в каждом из них есть понемногу. Я хочу, чтобы меня любили; я хочу, чтобы ребенок хорошо думал обо мне. Но в основном я думаю, что мое главное желание — сделать ребенка счастливым. Ни один мужчина, ни одна женщина не имеют права омрачать небо для ребенка; это грех против Святого Духа.

У меня был один опыт в преподавании. Мальчик был угрюмым, нелюдимым, мятежным и непослушным. Я пробовал все способы — сожалею, что пробовал и кожаный ремень. В то время я был неопытен, но все же нашел правильный путь. Однажды я обнаружил, что у него явный талант к рисованию. Я принес несколько своих эскизов пером и тушью и показал ему. Я давал ему картинки для копирования, и его интерес к искусству вырос. Я завоевал его, проявив к нему интерес. Он обнаружил, что я, в конце концов, тоже человек.

Тоже человек!... когда наши ученики обнаруживают, что мы тоже люди, тогда они начинают нас любить, и тогда они нас слушают.

Я вижу, как из моего стола торчат концы моего ремня. Кажется, это два обвиняющих пальца. Мои идеалы хороши, но... Сегодня вечером я отхлестал Тома Уилки. В три часа он разбил нос Дэйву Тошу, и поскольку Дэйв был меньше, я отхлестал Тома. И все же я не чувствовал гнева; сожалею, что отхлестал Тома, потому что видел, что Дэйв ожидал от меня этого, а я ненавижу разочаровывать ребенка. Если бы Дэйв был его размера, я знаю, что проигнорировал бы их битву.

* * *

Я не использовал ремень всю эту неделю, и если моя печень будет в порядке, надеюсь отменить его совсем.

Сегодня я думал о наказании. В чем идея наказания? Несколько месяцев назад бедный черт-машинист направил свой экспресс на товарный поезд, и полдюжины человек погибли. Он получил девять месяцев. Почему? Должно ли его наказание служить сдерживающим фактором? Скажет ли другой машинист про себя: «Черт возьми, лучше не буду крушить свой поезд, а то получу девять месяцев». Девять месяцев — это не наказание, а вот пожизненная мысль «Я это сделал» — это ад.

Я пытаюсь понять, почему наказал Лиззи Смит за разговоры в прошлую пятницу. Плохая привычка, полагаю. И все же это подействовало как сдерживающий фактор; это показало, что я серьезно отношусь к тому, что говорю — я читал военные новости из «Scotsman».

Мне жаль, что я наказал ее; это была слабость с моей стороны, слабость и раздражение. Если она не интересовалась войной, почему она должна притворяться, что интересуется? Но нет, я не могу этого допустить. Я должен внушить идею сообщества; ребенку нужно сказать, что у других есть права. Мне часто хочется встать и возразить священнику в церкви, но я не делаю этого; у людей есть права; они приходят не для того, чтобы слушать меня. Если я согрешу против сообщества, сообщество накажет меня остракизмом или горечью. У всех нас есть право жить своей жизнью, но, живя ею, мы должны жить в гармонии с сообществом. Лиззи нужно сказать, что всем остальным нравятся военные новости и что, разговаривая, она их раздражает. Да, я должен не забывать постоянно подчеркивать идею корпоративной жизни.

* * *

Я вижу, что только слабый человек нуждается в ремне. Лорд Китченер мог бы управлять моей школой без ремня, но я не Китченер. Более того, я рад, что это не так. Я не хочу быть тем, кого называют сильным человеком. Джон Гурлей в «Доме с зелеными ставнями» был достаточно силен, чтобы управлять каждой школой в Шотландии, даже если бы к ним добавили сэра Джона Стразерса; и все же я не хочу быть Гурлеем. Его сын был бы лучшим учителем, ибо он был более человечным. Возможно, Китченер очень человечен; я не знаю.

II.

Сегодня утром, идя в школу, я услышал черного дрозда, а когда подошел к игровой площадке, услышал, как поют девочки. И я понял, что весна пришла в город с любовью.

Играли в «джингаринг», и Вайолет Браун была в центре.

The wind and the wind and the wind blows high,

The rain comes pattering from the sky.

Violet Brown says she'll die

For the lad with the rolling eye.

She is handsome, she is pretty,

She is the girl of the golden city;

She is counted one, two, three,

Oh! I wonder who he'll be.

Willie Craig says he loves her....

Мой собственный ранний опыт подсказал мне, что Вилли где-то рядом. Да, вот он, за той же старой игрой. Когда Ви вошла в круг, Вилли начал колотить Джорди Стила своей кепкой. Но я видел, как Вайолет наблюдает за ним краем глаза, и я совершенно уверен, что она знала, что усилия по избиению Джорди не объясняют горящих щек Вилли.

Затем Кэти Фармер вошла в круг... и Том Диксон тут же стал колотить Джорди.

Бедный маленький Джорди! Я знаю, что он сам любит Кэти, и знаю, что между ударами он прислушивается к роковому «Том Диксон говорит, что любит ее».

Сегодня утром я пересадил детей, и теперь Вилли сидит позади своей Ви, а Том Диксон — не позади Кэти. Там сидит бедный презираемый Джорди, но завтра я пересажу его, если он не воспользуется своими шансами.

* * *

Сегодня утром Джорди передал записку Кэти, а потом сидел весь в дрожи. Я видел, как Кэти прочитала ее... и видел, как она покраснела. Я яростно высморкался, ибо знал, что было написано на этом священном листке; по крайней мере, я думал, что знал... «Дорогая Кэти, будешь ли ты моей девушкой? Я буду с тобой, если ты будешь со мной — Джорди».

На перемене я прислушивался к имени, когда Кэти входила в круг. Это снова был «Том Диксон». Я дунул в свисток и остановил игру.

В обеденный перерыв я выглянул в окно и порадовался, увидев, как бедный Джорди колотит Тома Диксона. Я открыл окно и прислушался. Кэти снова была в кругу, и я чуть не закричал «Ура!», когда услышал слова: «Джорди Стил говорит, что любит ее». Но после обеда я посадил Тома Диксона позади Кэти; я чувствовал, что поступил с бедным Томом несправедливо.

Сегодня вечером я пытался взяться за форму 9b, но не мог сосредоточиться. Но я думал не о Вайолет и Кэти; я думал о тех Вайолет и Кэти, которым я писал «записочки» много лет назад. Боюсь, я немного сентиментален, но... почему, черт возьми, я не должен им быть?

* * *

Я обнаружил девочку с чувством юмора. Я попросил свой выпускной класс нарисовать график посещаемости деревенской церкви. «И вы должны объяснить любой подъем или спад», — сказал я.

У Маргарет Стил в одно воскресенье был огромный спад, и ее объяснение было: «Специальный сбор на миссии». В следующее воскресенье прихожан было необычно много; Маргарет написала: «Смена священника».

Мало у кого из ребятишек есть чувство юмора; у них есть чувство веселья. Издайте звук, похожий на утку, и они будут визжать, но расскажите им свою лучшую шутку, и они будут скучать до слез.

Я изо всех сил стараюсь развивать их чувство юмора и воображение. В их сочинениях я даю им много автобиографий... цилиндра, пенни, старого ботинка, носа, зуба. Сегодня я попросил их описать от первого лица путешествие улитки до конца дороги. Маргарет Стил говорила о своем стомильном ползании и отметила высокие леса по обе стороны дороги. «Для улитки трава была бы деревьями», — объяснила она.

Бедная Маргарет! Когда ей исполнится четырнадцать, она пойдет работать в поле, и через три года станет невежественной деревенской простушкой. Наша система образования тщетна, потому что она недостаточно глубока. Государство должно позаботиться о том, чтобы у каждого ребенка были лучшие шансы. Маргарет должна быть бесплатно отправлена в среднюю школу и в университет. Ее еда, одежда, книги и проезд на поезде должны быть бесплатными по праву. У девочки есть мозги... и этого аргумента достаточно.

Наши правители в некоторой степени осознают ответственность сообщества перед ребенком. Оно посылает врача осмотреть зубы Маргарет; оно может кормить ее в школе, если она голодает; оно заставляет ее ходить в школу до четырнадцати лет. В возрасте четырнадцати лет она вольна идти к черту — на фабрику или пасти скот.

Но предположим, она пошла бы в среднюю школу. Что тогда? Возможно, она стала бы младшим студентом или студентом университета. Она бы многому научилась, но стала бы она думать? Я обнаружил, что в университете мышление не поощряется.

* * *

Сегодня я попросил старший первый класс написать сочинение «Курица в церкви», и одна или две попытки показали наличие воображения.

Возможно ли, что я перебарщиваю с воображением? Создам ли я мужчин и женщин с большим воображением, чем интеллектом? Нет, не думаю, что есть опасность. Нация страдает от недостатка воображения; немногие из нас могут представить себе лучшее состояние общества, более полную жизнь.

Кто эти люди с великим воображением?... Шелли, Блейк, Браунинг, Ницше, Ибсен, Толстой. Эти люди не довольствовались жизнью такой, какой она была; у них были идеалы, а идеалы — это создания воображения.

Однажды я видел книгу, кажется, Арнольда Форстера; книгу, которая должна была научить детей смыслу гражданственности. Если я правильно помню, она касалась парламента, закона и местного самоуправления.

Кто такой Арнольд Форстер? Почему наши ребятишки не могут получать лучшее? Зачем рассказывать им все эти заезженные сказки о демократии, свободе личности, справедливости наших законов? Настолько ли велики идеи гражданственности Форстера, как идеи Платона, Мора, Морриса, Уэллса? Я намерен сделать сокращенное изложение «Государства» Платона, «Утопии» Мора, «Вестей ниоткуда» Уильяма Морриса, «Новой Атлантиды» Бэкона, «Современной утопии» Г. Уэллса и «Новых миров для старых».

Арнольд Форстер был с большинством. Почти каждый день я цитирую своим ребятишкам слова Ибсена из «Врага народа»... «Большинство никогда не бывает право. Никогда, говорю я». Каждый учебник кричит во весь голос: «Большинство всегда право».

Учу ли я своих ребятишек социализму? Не думаю. Социализм означает владение государством народом этого государства, а это государство не способно чем-либо владеть. Ибо в настоящее время государство означает большинство в парламенте, а оно состоит из посредственных людей. Государство, которое занимается гомрулем, пока существуют трущобы Ист-Энда, — это государство, управляемое офисными мальчиками для офисных мальчиков... если адаптировать описание лондонской ежедневной газеты, данное Солсбери. Мы не можем иметь социализм сегодня; нация к нему не созрела.

Немцы раньше пили за «День»; каждый учитель в Британии должен ежедневно пить за «День», когда не будет бедных, когда фабричные девчонки не будут вставать в пять и работать до шести. Я знаю, что никогда не увижу этого дня, но я скажу своим ребятишкам, что он приближается. Я знаю, что большая часть семян упадет на каменистую почву, но сеятель может только сеять.

* * *

Сегодня я занимался разрушением идолов и чувствую себя счастливым. Началось все с патентованных лекарств, но как я к ним перешел, не могу вспомнить. Помню, как начал урок о Джордже Вашингтоне. Слово «топорик» естественным образом привело к женскому избирательному праву; потом всплыли утки... одному Богу известно как, и слово «шарлатан» привело меня к «Бобам для пьющих британцев». Я рассказал, как большинство этих лекарств стоят полфартинга в производстве, и объяснил, что производитель тратит добрую часть шиллинга прибыли на рекламу. Затем я рассказал о полной трате материала и энергии на рекламу и продолжил громить отвратительные желтые знаки шин на обочинах дорог.

В обеденный перерыв я прочитал в своей газете, что какой-то рыцарь получил свое рыцарство из-за интереса к территориальному движению. «Куда вероятнее, что он дал несколько тысяч в партийные фонды», — сказал я своим удивленным ребятишкам. Затем я проклял денежные ценности, которые привязываются почти ко всему.

Я полон решимости сорвать все лохмотья лицемерия с фактов жизни; я заставлю своих ребятишек сомневаться во всем. И все же я хочу, чтобы они верили в Питера Пэна, или это я хочу, чтобы они верили в красоту прекрасных историй? Я хочу, чтобы они полюбили заманчивую леди Романтику, но думаю, я хочу, чтобы они полюбили ее, зная, что она всего лишь Дитя Мечты. Романтика значит больше для реалиста, чем для романтика.

* * *

Хотел бы я быть музыкантом. Если бы я мог играть на пианино, я бы проводил каждую пятницу после обеда, играя для своих ребятишек. Я бы сыграл им «Alexander's Ragtime Band» и «Hitchy Coo»; затем я бы сыграл им Рапсодию Листа и вальс Шопена.

Поняли бы они и оценили? Кто знает, какие восторги может принести великая музыка деревенскому ребенку?

Деревенский кузнец вчера вечером играл на скрипке на танцах в зале. «Я научился играть на скрипке за неделю», — сказал он мне. Я поверил ему.

Какой эффект произвел бы Изаи на деревенскую аудиторию? Божественная мелодия заставила бы их сначала вздрогнуть от удивления, и, думаю, некоторые из них начали бы видеть картины. Если бы только я мог привезти Изаи и Пахмана в эту деревню! Какой эксперимент! Думаю, если бы я был Мельбой или Изаи, я бы сказал себе: «С меня хватит денег и восхищения; я отправлюсь по деревням с миссией милосердия».

Великие, говорят, начинают в деревенском зале и заканчивают в Альберт-холле. По-настоящему великие начинали бы и заканчивали в деревенском зале.

III.

Сегодня утром на игровую площадку пробрался совсем маленький теленок, и когда я пришел, то застал Питера Смита, который злобно бил его палкой по носу. Я ничего не сказал. Я читал военные новости, как обычно. Затем я обратился к ребятишкам.

«Что бы вы сделали с немцами, которые совершали зверства в Бельгии?» — спросил я. Рука Питера поднялась вместе с другими.

«Ну, Питер?»

«Пожалуйста, сэр, расстрелять их».

«Жестокость должна быть наказана, э?» — сказал я.

«Да, сэр».

«Тогда иди сюда, грязная собака!» — закричал я и отхлестал Питера с яростной радостью.

Я часто удивлялся той склонности к жестокости, которая так часто встречается у мальчиков. Эволюционисты, должно быть, правы: молодые всегда стремятся походить на своих далеких предков. В мальчике много от зверя. Я видел, как мальчик отрывал головы птенцам в гнезде; я хотел ударить его... но он был больше меня. Сегодня утром я был больше Питера; поэтому я не приписываю себе никакой заслуги в том, что отлупил его.

Я вижу, что жестокость не исчезает с юностью. Признаюсь в чувстве нечестивой радости от того, что выпорол Питера, но думаю, что это было вызвано реальным негодованием.

Что заставило Питера причинить боль бедному маленькому существу, я не могу сказать. Я склонен думать, что он действовал подсознательно; он был первобытным охотником и не осознавал, что причиняет боль. Мне следовало поговорить с ним, заставить его осознать. Но я тоже стал первобытным; я наказал без определенного мотива... и сделал бы это снова.

* * *

К нам вернулась зимняя погода, и сегодня утром ребятишки сделали на дороге великолепную ледяную горку. В обеденный перерыв я обнаружил, что они бездельничают у двери.

«Почему вы не катаетесь?» — спросил я. Они объяснили, что деревенский полицейский посыпал горку солью. Отметив журналы, я взялся за эту тему.

«Почему он посыпал горку солью?» — спросил я.

«Потому что фермеры не хотят, чтобы их лошади падали», — сказал один.

Затем я перевел разговор на законы и их создателей. «У детей нет права голоса, — сказал я, — у фермеров есть; поэтому закон на стороне фермеров. У женщин нет права голоса, и закон дает им половину зарплаты мужчины».

«Но, — сказала Маргарет Стил, — вы бы хотели, чтобы лошади ломали ноги?» Я улыбнулся.

«Нет, — сказал я, — и я бы не возражал против того, чтобы полицейский посыпал горку солью, если бы закон думал о боли животных. Закон и фермеры думают о собственности».

«Собственность в Британии стоит превыше всего. Я могу украсть жизнь и душу у женщины, если найму ее за пенни в час, и могу получить за это титул. Но если я украду репу мистера Томсона, я просто получу десять дней каторжных работ».

«Вы, ребятишки, должны составить Декларацию прав», — добавил я, и думаю, что некоторые поняли, что я имел в виду.

* * *

Я обнаружил, что мои ребятишки искренне любят поэзию. Сегодня я прочитал им «Леди из Шалот» Теннисона; затем я прочитал им «Майскую королеву». Я спросил их, что лучше, и большинство предпочло «Леди из Шалот». Я попросил обосновать, и Маргарет Стил сказала, что одно — странное и таинственное, в то время как другое рассказывает об обычной смерти. Весь класс, казалось, был в восторге, когда я назвал «Майскую королеву» глупым, приторным произведением сентиментальности.

Я заставил их выучить много произведений из «Детского цветника стихов» Стивенсона, и они любят ритм таких произведений, как «Марш теней».

Еще одно стихотворение, которое они любят, — «Елена из Киркконнелла»; я спросил, какая строфа лучшая, и они все согласились на этой прекрасно простой:

O Helen fair, beyond compare,

I'll mak a garland o' thy hair;

Shall bind my heart for evermair,

Until the day I dee,

Я верю в то, что нужно прочитать длинное стихотворение, а затем попросить их выучить наизусть несколько строф. Я сделал это с «Старым моряком». Длинные стихотворения — мерзость для детей; просить их выучить наизусть произведение вроде «Элегии» Грея — недобро.

Я дал им первую строфу «Ищейки небес» Фрэнсиса Томпсона. Я не ожидал, что они поймут хоть слово; моей идеей было проверить их способность ценить звук. Великая музыка может что-то передать деревенским жителям, но великая поэзия не может передать многого. Тем не менее, я пытаюсь привести их к более великой поэзии. Я написал на доске строфу из «Маленького Джима» и строфу из «La Belle Dame sans Merci», и думаю, что мне удалось дать им представление о том, что такое хорошие и плохие стихи.

Я начинаю думать, что деревенские дети должны учить баллады. В старых балладах есть красота, которую могут уловить даже дети; это красота сладкой простоты. Когда я думаю об оркестровке Суинберна, я думаю о музыке баллад как о звучании флейты. И я знаю, что оркестровка была бы потеряна для деревенских жителей.

Я ненавижу стихи, которые заполняют обычный школьный учебник... «Маленький Джим», «Нас семеро», «Люси Грей», «Крушение Геспера», «Мальчик стоял на горящей палубе» и все остальные. Я хочу выбрать лучшее из произведений кавалерских лириков, песни из старых сборников, таких как «Поэтическая рапсодия» Дэвисона и «Английский Геликон», лирику елизаветинских драматургов. Я хочу просмотреть современных авторов, таких как Уильям Уотсон, Роберт Бриджес, Джордж Мередит, Томас Харди, Хенли, Доусон, Аберкромби, Уильям Уилфред Гибсон... должно быть много очаровательных произведений, которые понравились бы ребятишкам.

На днях я прочитал старую «Сказку о Гамелине», и странный ритм и язык, казалось, заинтересовали класс.

* * *

Я думаю, что преподавание истории в школах совершенно неправильно. Я просматриваю школьный учебник истории и обнаруживаю, что акцент сделан на инцидентах. Какая польза от информации о брачных причудах Генриха VIII? Имеет ли хоть какое-то значение для кого-либо, улыбнулся ли Генрих I — или это был Генрих II? — снова или нет? Конечно, давайте рассказывать младшим детям сказки о злых герцогах, но старших детей нужно побуждать думать о смысле истории. Обычная школьная история — это снобизм; она не может уйти от темы королей и королев. Они не имеют значения; история должна рассказывать историю людей и их постепенного прогресса от крепостного права до... эксплуатации.

Я верю, что одиннадцатилетний мальчик может понять причинно-следственную связь. При небольшом усилии он может понять несентиментальную сторону истории Марии Стюарт и Елизаветы, результат для Шотландии франко-шотландского союза. Он может понять, почему Филипп Испанский, католик, предпочел, чтобы протестантка Елизавета была королевой Англии, а не католичка Мария Стюарт.

Истории никогда не заставляют ребятишек думать. Я не видел ни одной, где упоминалось бы, что Великая хартия вольностей была подписана, потому что все классы в стране случайно объединились на мгновение. Я не видел ни одной, которая указывала бы на то, что главной особенностью шотландской истории является отсутствие сильного центрального правительства.

«История Шотландии» Хьюма Брауна, несомненно, очень хорошая книга, но я хочу видеть историю, которая опустит все детали, которые дает Браун. Весь этот материал о рейде Ратвенов и Черном обеде Дугласов можно было бы исключить из книг, которые читают старшие классы. Моя история рассказала бы историю о том, как разные части объединились, чтобы сформировать нынешнюю Шотландию, не упоминая более полудюжины имен людей и дат. Затем она перешла бы к рассказу о борьбе за создание центрального правительства. Возможно, Хьюм Браун делает это. Я не знаю; я сталкиваюсь с таким количеством деталей о Пертских статьях и убийствах, что теряю нить повествования.

Опять же, школьные истории почти всегда создают неправильное впечатление о людях и событиях. Каждый шотландский школьник думает, что Эдуард I Английский был чем-то вроде вора и хулигана в одном лице, а карпетбеггер Роберт Брюс — святой с небес. Величие Эдуарда как законодателя игнорируется; по крайней мере, мы должны отдать ему должное за его государственную мудрость в попытке объединить Англию, Шотландию и Уэльс. А дело Кромвеля в Дроэде и Уэксфорде обычно упоминается с должным акцентом, в то время как пословица о Карле I как о «плохом короле, но хорошем отце» редко опускается.

Я ожидаю, что школьные истории будущего будут говорить об аспекте «клочка бумаги» в нынешней войне, и они будут анафематствовать кайзера. Но настоящие историки будут искать более глубокие причины; они будут анализировать национальные характеристики, экономические потребности, дипломатические методы наций.

Школьные истории скажут: «Война произошла потому, что кайзер хотел стать хозяином Европы, а немецкий народ вообще не имел права голоса в этом вопросе».

Историки скажут... ну, боюсь, я не знаю; но думаю, что они отведут кайзеру место в сноске.

* * *

Теоретик — ленивый человек. МакМюррей из школы Маркитон — трудолюбивый работник; он никогда не теоретизирует об образовании. Он корпит над своей историей и географией, и не думаю, что он любит географию больше, чем я. Ожидаю, что он дает исчерпывающий урок о Канаде, ее экспорте и так далее. Я — нет; я слишком ленив, чтобы читать об этом. Моя теория говорит мне: «Ты способен мыслить довольно хорошо, и знание количества квадратных миль в Манитобе не поможет тебе мыслить так же ярко, как Г. Уэллс. Так зачем учить материал, который можно найти в словаре в любой день?» И я преподаю по этому принципу.

В то же время я осознаю, что факты должны предшествовать теориям в образовании. У вас не может быть теории, скажем, о брачных законах, если вы не знаете, что это за законы. Однако я действительно пытаюсь различать факты и факты. Для ребенка (как и для меня) тот факт, что в Канаде растет пшеница, менее важен, чем тот факт, что если вы идете по улице в Виннипеге в середине зимы, вы можете отморозить уши.

Единственная информация, которую я знаю о Японии, состоит из нескольких интересных фактов, которые я получил из лекции Артура Диози. Я не знаю, что производится в Токио, но я знаю, что японец почти варит себя, когда принимает ванну утром.

Я обнаружил, что гораздо больше интересуюсь человечеством, чем материалами, и знаю, что ребятишки похожи на меня в этом.

На днях в школу пришел западноафриканец и попросил меня позволить ему рассказать (за вознаграждение) историю своей домашней жизни. Когда я обнаружил, что он не имеет в виду свою личную домашнюю жизнь, я с радостью дал ему разрешение. Он полчаса рассказывал о привычках своего дома, местных школах, одежде детей (я почти покраснел в этой части, но был облегчен, обнаружив, что они все-таки одеваются); затем он спел местную версию «У Мэри был маленький ягненок» (бурные аплодисменты).

Лекция была первоклассной; и в свои ленивые — я имею в виду свои теоретические — моменты я поглядываю на дорогу в надежде, что мимо пройдет странствующий китаец. Я бы нанял цветную группу географов, работающих на Департамент.

* * *

Сегодня вечером я посмеиваюсь над собой. День или два назад я читал лекцию о действиях полицейского, посыпавшего горку солью, и я, конечно, не думал о положении фермера. Сегодня я надел новую пару очень светлых гетр... а у Лиззи Адам есть ужасная привычка трясти ручкой после макания.

«Смотри, что ты наделала!» — закричал я с досадой, — «неужели ты не можешь прекратить эту глупую привычку разбрызгивать чернила по всей школе?» Затем я рассмеялся.

«Лиззи, — сказал я грустно, — ты не поймешь, но я тот самый фермер, который хочет, чтобы горку посыпали солью. Фермер не хочет, чтобы его лошадь была испорчена, а я возражаю против того, чтобы мои новые гетры были испорчены».

Правда в том, что интересы молодых и старых прямо противоположны. Я могу спорить с восхитительной софистикой, что я лучше фермера. Я могу сказать, что разбрызгивание чернил — глупая привычка, не приносящая пользы Лиззи, в то время как катание с горки приносит радость целой школе ребятишек; следовательно, радость этих ребятишек важнее, чем потеря лошади. Но я знаю, что я бы подумал, если бы это была моя лошадь, да, я знаю.

Я нахожу, что быть теоретиком... и честным человеком одновременно — самая трудная вещь в мире.

IV.

Сегодня заходил младший инспектор. Его предметом был почерк, и у него были теории на этот счет. У меня тоже. У нас был интересный разговор.

Его точка зрения заключается в том, что почерк — это практическая наука; следовательно, мы должны научить ребенка писать таким образом, чтобы он справился с работой, на которую подаст заявление, когда ему будет четырнадцать.

Моя точка зрения заключается в том, что почерк — это искусство, как рисование. Моя точка зрения лучше, ибо она включает его. Я лучший каллиграф, чем он, и в соревновании я легко мог бы победить его. Я действительно не понимал, о чем он ломает голову. Какая разница, какой стиль. Именно искусство, которое вкладываешь в стиль, делает письмо хорошим. Я могу научить среднего ребенка писать хорошо за два часа; это просто вопрос медленного письма. Мне нравится почерк старого школьного учителя, круглое легкое письмо с толстыми нисходящими и тонкими восходящими штрихами. Мне нравится видеть буквы «м» с соединениями посередине. Пропись «Таймс» — идеальная, для меня. Но зачем писать больше. Тема не стоит потраченных чернил.

* * *

Сегодня мне в руки попал экземпляр «Популярного педагога». Большая часть материала, по-видимому, написана неплохо, но я не могу отделаться от мысли, что на всех этих томах незримо начертаны слова «низкие идеалы». Цель издания, очевидно, состоит в том, чтобы помочь мальчикам и девочкам добиться успеха... в том понимании успеха, которое принято в этом мире. «Учись усердно, — гремит оно, — и ты станешь Уайтли или Гамейджем. Учись, если хочешь богатства и положения». Что за идеал!

Пусть у нас будут классы стенографии, кулинарии, машинописи, но ради всего святого, не будем называть это образованием. Образование — это мышление; оно должно иметь дело с великими мыслями, с эстетической стороной жизни, с самой жизнью. Коммерция — бог спекулянта, но не мой. Я хочу научить своих ребятишек тому, как жить; «Популярный педагог» хочет научить их тому, как зарабатывать на жизнь. Между этими двумя идеалами есть разница.

Похоже, Шотландский департамент образования разделяет некоторые стремления этого «Педагога». Он требует введения садоводства, столярного дела, кулинарии; короче говоря, он нацелен на то, чтобы выпускать практичных мужчин и женщин.

Моя претензия к мужчинам и женщинам в том, что они слишком практичны. Раньше я часто видел в Эдинбурге объявление: «Джон Браун, практичный трубочист». Я часто задавался вопросом, что же такое теоретический трубочист, и часто мечтал встретить такого. Моя точка зрения такова: учитель должен выпускать теоретических трубочистов, железнодорожников, пахарей, слуг. Бог знает, практическую часть в них вколотят достаточно скоро.

* * *

Я экспериментирую с рисованием. Я много лет был сносным графиком, и этот предмет меня увлекает. Я вижу, что рисование менее важно, чем вкус, и обнаружил, что могу научить детей, которые не могут провести и линии, создавать художественные рисунки.

Я начинаю с отдаленных объектов — группы деревьев на горизонте. Ребенок берет карандаш BB и намечает массу деревьев. Результат получается лучше, чем календарные картинки, которые ребятишки видят дома.

Постепенно я перехожу к более близким объектам и в конце концов добираюсь до того, что называется рисованием. Я игнорирую все вазы, кубы и эллипсы; моя модель — школьная сумка или плащ. Рисунок не так уж важен; мне хочется видеть, как выделяются тени.

Я обнаружил, что лишь немногие в классе когда-либо совершенствуются в набросках; с этим даром нужно родиться.

Дизайн увлекает многих ребятишек. Сегодня я попросил их спроектировать церковное окно на клетчатой бумаге. Некоторые попытки были хороши. Я заставил мальчиков закончить работу красными чернилами, а затем наклеил их эскизы на стену.

Кажется, я припоминаю инспектора, который добрых несколько лет назад велел мне бросить дизайн. Теперь я бы не бросил его ни за что. Это восхитительное занятие, и оно проявит врожденный хороший вкус лучше, чем любая другая отрасль рисования, которую я знаю. Рисование (или, скорее, наброски) для меня означает искусство, а не средство развития наблюдательности. Оно относится исключительно к эстетике. Наброски, музыка и поэзия, несомненно, призваны помочь ребенку осознать более полную жизнь, которая всегда должна быть сопряжена с красотой.

Сегодня я показал своим ребятишкам два своих наброска... Толбут и Уайтхорс-Клоуз в Эдинбурге. Некоторые заявили, что Уайтхорс-Клоуз лучше, потому что там больше опущено. «Это оставляет простор для воображения», — сказал Том Диксон.

* * *

Когда же какой-нибудь оригинальный издатель выпустит для нас приличную школьную хрестоматию? Я не видел ни одной, которая стоила бы того, чтобы ее использовать. В некоторых из них есть отрывки из Диккенса, Филдинга, Борроу (этот ужасный зануда) и Готорна (еще один). Я не нахожу никакого интереса в этих отрывках; у них нет ни начала, ни конца. Более того, ребенку нравится драматизм; прозаичность сразу же умерщвляет его маленькую душу.

Я хочу видеть хрестоматию, написанную специально для детей. Я хочу видеть много законченных историй, наполненных яркими диалогами. Каждая байка должна начинаться с диалога. Я всегда с теплотой вспоминаю покойного Гая Бутби, потому что он обычно начинал с: «Руки вверх, или стреляю!» или чего-то подобного.

Хотел бы я найти «Хрестоматию столетия», которой я пользовался в детстве. Она была полна драматизма. Первый рассказ был о сожжении Москвы, затем шла история капитана Доддса и пирата (из романа Рида «Твердая наличность», признаю. Отрывок не обязательно должен быть неинтересным), затем длинный отрывок из «Зверобоя»... с картинкой, где индейцы бросают томагавки в героя. Я обожал ту книгу.

Я думаю, что драматическое чтение должно предшествовать прозаическому. Ребенку нужна жизнь, а не прозаические описания закатов и путешествий; жизнь и романтика.

Я выбросил свои хрестоматии; я не использую их даже для правописания. Я не преподаю правописание; его преподавание не вписывается в мою систему образования.

Преподавание зависит от логики. А правописание отбрасывает логику на ветер. Я говорю ребенку, что «cough» читается как «кофф», и логика подсказывает ему, что «rough» — это «рофф», а «through» — «трофф». Если я скажу ему, что правописание важно, потому что оно показывает происхождение слова, я буду обязан по чести сказать ему, что «matinee» — это не «утреннее представление», а товары фабричного производства — не «сделанные руками». Поэтому я оставляю правописание в покое.

В школе я «учил» правописание, но не мог правильно написать ни слова, пока не начал много читать. Правописание — это в основном дело глаза. Каждый мальчик может написать «truly» и «obliged», когда покидает школу, но десять лет спустя он, вероятно, напишет «truely» и «oblidged». Почему? Я думаю, объяснение кроется в том, что он не читает, будучи подростком. В любом случае, словари стоят дешево.

* * *

Сегодня вечером я сел на парту и закурил трубку. Маргарет Стил и Лиззи Бьюкен прибирались в классе. Маргарет на секунду задумчиво посмотрела на меня.

— Скажите, сэр, почему вы курите? — спросила она.

— Я правда не знаю, Маргарет, — ответил я. — Плохая привычка, полагаю... прямо как писать записки мальчикам.

Она внезапно с лихорадочным рвением принялась собирать разбросанные бумаги.

— Интересно, — размышлял я, — делают ли они это по-старому. Как они это делают, Маргарет? Она нырнула за листком бумаги.

— Я сам их писал, — сказал я. Маргарет быстро подняла глаза.

— Вы?! — выдохнула она.

— Я не такой уж старый, — поспешно сказал я.

— Простите, сэр, я не это имела в виду, — смущенно объяснила она.

— Еще как имела, маленькая ты бестия, — усмехнулся я.

— Скажите, сэр, — неловко произнесла она, — почему — почему вы не — не — ж-женаты? Я встал и взял свою шляпу.

— Однажды я поцеловал девушку за школьной дверью, Маргарет, — рассеянно сказал я. Она не поняла... и, если подумать, я не удивлен.

* * *

Сегодня был день вручения призов. Старый мистер Симпсон произнес речь.

— Мальчики, — сказал он, — учитесь усердно, и, может быть, станете священником, как мистер Гордон здесь. Он сделал паузу. — Или, — продолжил он, — если не получится, вы можете стать учителем, как мистер Нилл здесь.

В остальном все было очень жалко: медалистка, девочка, уже бросила школу и нанялась служанкой на ферму. А старый мистер Симпсон этого не знал; я решил, что лучше не говорить этой доброй душе. Он искренне рассуждал об успехе в жизни.

Я ненавижу призы. Сегодня Вайолет Браун и Маргарет Стил, обычно лучшие подруги, смотрят друг на друга волком. Завтра я прочитаю им историю о суде Париса. И какой же мусор эти книги! В этой куче нет ни одного приличного литературного произведения — «Подарок Мэтти», «Девочка, которая пришла в школу». Господи помилуй!

V.

Чем больше я это вижу, тем больше восхищаюсь системой совместного обучения. Мне доставляет удовольствие видеть, как мальчики и девочки играют вместе. Разделяя мальчиков, вы разрушаете их перспективу. В университете я часто замечал, что именно английские школьники из привилегированных школ устанавливали одни моральные стандарты для своих сестер и другие — для продавщиц.

Совместное обучение — величайшая вещь в нашей государственной системе образования. Ребятишки рано узнают о взаимозависимости полов; мальчики и девочки рано начинают понимать друг друга. Исчезает всякая опасность возведения женщин на пьедестал; мальчики обнаруживают, что девочки — обычные люди со множеством недостатков («Я расскажу учителю!») и множеством достоинств. Девочки обнаруживают, что мальчики... ну, я точно не знаю, что обнаруживают девочки.

Чрезмерная фамильярность встречается редко. У девочек есть естественная защитная отстраненность, которая внушает мальчикам трепет; у мальчиков обычно есть энергичные интересы, из-за которых они подолгу не обращают внимания на девочек. Сейчас полы очень дружны, ибо весна принесла с собой ухаживания (всегда святое дело для детей); но через несколько недель мальчики будут играть в футбол или в «шарики», и их не будет видно на площадке для девочек.

Я не замечаю никакого стремления к тому, что называется рыцарством (слава богу!). Если Мэгги и Вилли оба хватаются за линейку, они дерутся, но Мэгги обычно забирает ее; она может сказать больше. Мистер Подкаблучник начинает жизнь цыпленком. Я ненавижу популярное представление о рыцарстве, и хочу, чтобы мои мальчики его ненавидели. Рыцарство для меня означает встать в метро, чтобы уступить место машинистке, а затем отправиться в Сити командовать двумя десятками официанток, которым платят 6 шиллингов в неделю. Как нация, мы не имеем рыцарства; у нас есть только этикет. Мы придерживаем двери для милых дам и покорно терпим или забываем об обществе, которое обрекает бедных женщин на рабский труд по шестнадцать часов в день за шитье рубашек по пенни в час. Мы говорим «Спасибо», когда хозяйка дома перестает играть, и изгоняем проституток Пикадилли из своих мыслей. Рыцарство давно мертво.

Я хочу заменить слово «рыцарство» словом «доброта». Я хочу сказать своим ребятишкам, что единственный грех в мире — это жестокость. Я не проповедую мораль, ибо едва ли знаю, что такое мораль. У меня нет морали, я аморалист, или, может, нон-моралист? Я не сужу, и намерен приучить своих ребятишек не судить. И все же я не совсем последователен. Я осуждаю жестокость и немилосердие; но я не сужу тех, кто не действует согласно привычному кодексу морали. Кодекс — это всегда искушение для здорового человека; он как окно у железнодорожного пути: оно кричит: «Кинь в меня куском угля». Кодексы никогда не делают людей моральными; они лишь делают их лицемерами. Включая шотландский кодекс.

* * *

До недавнего времени я думал, что строевая подготовка сельским детям не нужна. Меня переубедил главный инспектор округа. Он отметил, что деревенские дети неуклюжи и вялы. «Сельский житель может взвалить на спину мешок картошки, — сказал он, — но у него нет ловкости, нет грации движений».

Теперь я с ним согласен. Я обнаружил, что строевая подготовка делает моих ребятишек более грациозными. Но я далеко не доволен ни одной системой, которую знаю. Мне, по правде говоря, наплевать, физически они бодры или нет, но я хочу, чтобы они были грациозны, хотя бы с художественной точки зрения. Система, которую я действительно хочу изучить, — это эвритмия. Недавно я прочитал иллюстрированную статью Жака-Далькроза (или о нем?), изобретателя метода и основателя школы эвритмии под Дрезденом. Система представляет собой строевую подготовку в сочетании с музыкой. Ученики ходят и танцуют, и, полагаю, садятся под музыку. Фотографии были прекрасными этюдами грации; школа, кажется, полна Павловых. Думаю, я попробую основать систему эвритмии по фотографиям. Уж точно я не смогу придумать ничего более безграциозного, чем «Смирно!»

Грация почти полностью отсутствует в сельских танцах. Пахарь снимает пиджак и в поте лица прорывается сквозь «Цветы Эдинбурга»; но вальс не вызывает у него интереса. Вальсирование — необходимость в сельской системе образования... и, кстати, в системе образования Мейфэр, теперь, когда «Заячий прыжок», «Индюшачий шаг» и «Танго» добрались до этих островов.

* * *

Роберт Кэмпбелл сегодня покинул школу. Он достиг предельного возраста. Завтра утром он начинает работать пахарем. А вчера я писал о внедрении эвритмии! Уход Роберта возвращает меня на землю с грохотом. Я вынужден взглянуть в лицо суровой реальности. Поистине, это как смерть; я стою у свежевырытой могилы, и у меня нет надежды на воскрешение. Роберт мертв.

Сегодня вечером меня охватил пессимизм. Я пытался указать путь к тому, что считаю лучшим в жизни, пытался дать Роберту идеал. Завтра он будет приобщен к своим отцам. Он примет позицию своих соседей: будет ходить в церковь, голосовать за радикалов или тори, выберет фермера в школьный совет, женится и будет жить в лачуге. Его хозяин недавно сказал мне: «Ребятишки нынче получают слишком много образования. Какое образование нужно парню, чтобы пасти коров?»

Да, сегодня вечером я пессимистичен, как Шопенгауэр, я не вижу солнца.

* * *

Мой пессимизм не покидал меня весь день. Я чувствую, что просто лью воду в решето. Мне почти кажется, что вмешиваться в образование — значит начинать не с того конца. У меня может быть идеал, но я не могу его осуществить, потому что противостою всем силам общества. Роберт Кэмпбелл обречен не потому, что образование так уж неправильно, а потому, что образование пытается приспособиться к коммерции, экономике и условностям. Думаю, я прав, считая, что виновата наша индивидуалистическая, в противовес социалистической, система. «Каждый сам за себя» — самое проклятое изречение, которое когда-либо было сказано. Если мы позволяем праздным богачам ежегодно растрачивать миллионы, если мы позволяем спекулянтам наживать тысячи за счет порабощенного большинства, какой шанс у бедного Роберта Кэмпбелла? Я заканчиваю фразу — «а черт забирает последнего». Роберт — последний.

О! Люди — жалкие существа. Демократия — последняя тщетность. И все же я не должен винить людей; им никогда не дают шанса. Наши правители на стороне спекулянтов, а последние очень хорошо заботятся о том, чтобы Роберт Кэмпбелл покинул школу в четырнадцать лет. Дело не в том, что им нужно больше дешевой рабочей силы; они боятся, что если он будет учиться до девятнадцати, то станет достаточно мудрым, чтобы сказать: «Почему я, человек, созданный по образу Божьему, должен быть вынужден гнуть спину ради прибылей, которые вы украдете?»

И все же единственный путь — продолжать трудиться, стремиться донести хоть какое-то представление о моем идеале до моих ребятишек. Если бы каждый учитель в Шотландии имел такой же идеал, как я, думаю, борьба была бы недолгой. Но откуда мне знать, что мой идеал — правильный? Я не могу сказать; я просто знаю. Что, признаю, женский довод.

* * *

Вчера вечером я перечитывал «Врага народа», и внезапно пришла мысль: «Поняли бы его мои ребятишки?» Сегодня утром я отменил урок Закона Божьего и прочитал им первый акт. Затем я опросил их и с восторгом обнаружил, что они уловили тему. Мне было особенно приятно узнать, что они признали доктора Стокмана лучшим человеком, чем его пресмыкающийся брат Питер. Если бы мои ребятишки могли осознать всю значимость пьесы Ибсена, «День» был бы не так далек, как я привык думать.

Я должен перечитать «Дома вдовца» Шоу; полагаю, дети могли бы найти в ней много пищи для размышлений. Это одна из его «Неприятных пьес», но я не вижу причин скрывать от детей неприглядные вещи. Я не верю в то, что их нужно пугать историями об убийствах и призраках. В каждом человеке есть что-то от жуткого; дела об убийствах — самое популярное чтиво в нашей прессе. Я хочу направить это врожденное желание к жуткому на осознание самых жутких вещей в мире — перемалывания души и тела ради получения прибыли, нищеты и холода, изнурительного труда. Если наша пресса действительно хочет заставить своих читателей содрогнуться, почему она не публикует длинные отчеты о детской смертности в трущобах, о детях, которых поят джином, о дверях, используемых на дрова, о чахоточных девушках, напрягающих глаза над шитьем? Я знаю, почему пресса игнорирует эти вещи: публика не хочет о них думать. Если бы публика хотела таких историй, каждый капиталист-владелец газеты поставлял бы их, неохотно, но с твердой решимостью получать дивиденды. Сегодня газеты в основном работают на богатых и их паразитов. Единственный способ для 'Энри Смита попасть на страницы газет — это прыгать на миссис 'Энри Смит, пока она не испустит дух. Удивляюсь, что ни один криминолог не попытался доказать, что публичность — величайший стимул к преступлению.