«Философский словарь. Том 4»

Все эти дарения исчезают перед дарением Ост- и Вест-Индии, которыми Александр VI своей божественной властью и авторитетом наделил Испанию и Португалию. Это было отдачей почти всей земли. Он мог таким же образом раздать глобусы Юпитера и Сатурна с их спутниками.

Частные дарения.

Дарения граждан рассматриваются совсем иначе. Кодексы единогласно согласны, что никто не может раздавать чужую собственность, так же как никто не может ее забрать. Это универсальный закон.

Во Франции юриспруденция была неопределенной в этом объекте, как и почти во всех других, до 1731 года, когда справедливый канцлер д'Агессо, задумав сделать закон единообразным, очень слабо начал великую работу эдиктом о дарениях. Он составлен из сорока семи статей, но, желая сделать все формальности, касающиеся дарений, единообразными, Фландрия была исключена из общего закона, и при исключении Фландрии Артуа был забыт, который должен был пользоваться тем же исключением; так что через шесть лет после общего закона пришлось делать частный для Артуа.

Эти новые эдикты, касающиеся дарений и завещаний, были главным образом сделаны, чтобы покончить со всеми комментаторами, которые значительно запутали законы, уже составив шесть комментариев к ним.

Можно заметить, что дарения, или дарственные акты, распространяются гораздо дальше, чем на конкретное лицо, которому сделан подарок. За каждый подарок должны быть уплачены фермерам королевского домена — пошлина контроля, пошлина «insinuation», пошлина сотой копейки, налог в два су с ливра, налог в восемь су с ливра и т. д.

Так что каждый раз, когда вы делаете подарок гражданину, вы гораздо более щедры, чем вы воображаете. Вы также имеете удовольствие способствовать обогащению генеральных откупщиков, но, в конце концов, эти деньги не уходят из королевства, как те, которые платятся римскому двору.

ПИТЬ ЗА ЗДОРОВЬЕ.

Каково было происхождение этого обычая? Существовал ли он с тех пор, как началось питье? Кажется естественным пить вино за свое собственное здоровье, но не за здоровье других.

«Propino» греков, принятое римлянами, означает не «я пью за ваше здоровье», а «я пью первым, чтобы вы могли пить после» — я приглашаю вас пить.

На своих праздниках они пьют, чтобы прославить возлюбленную, а не для того, чтобы она была здорова. См. у Марциала: «Naevia sex cyathis, septem Justina bibatur» — «Шесть кубков за Невию, семь за Юстину».

Англичане, которые гордятся возобновлением нескольких древних обычаев, пьют в честь дам, что они называют тостами, и это большой предмет спора среди них, достойна ли дама тоста или нет — достойна ли она того, чтобы за нее пили.

В Риме пили за победы Августа и за возвращение его здоровья. Дион Кассий рассказывает, что после битвы при Акции сенат постановил, чтобы на их пиршествах совершались возлияния ему во время второй подачи. Это был странный декрет. Более вероятно, что лесть добровольно ввела эту низость. Как бы то ни было, мы читаем у Горация:

Hinc ad vina redit lætus, et alteris Te mensis adhibet Deum, Te multa prece; te prosequitur mero Defuso pateris; et labiis tuum Miscet numen; uti Graecia Castoris Et magni nemore Herculis. Longas o utinam, dux bone ferias Praestes Hesperiae; dicimus integro Sicci mane die, dicimus uvidi, Quum sol oceano subest. Тебе он поет священную песнь, Тебе возливает богатое возлияние; Тебя помещает среди своих домашних богов, С торжественной ежедневной молитвой почитает; Так Кастор и великий Геркулес в древности Были зачислены грациозной Грецией к своим богам. Милостивый и добрый, под твоим правлением Пусть Рим проводит свои счастливые часы, И с благодарностью приветствует твое справедливое владычество С благочестивым гимном и праздничной радостью. Так, с восходящим солнцем мы трезво молимся, Так, в нашем вине под его заходящим лучом.

Очень вероятно, что отсюда возник обычай среди варварских народов пить за здоровье своих гостей, абсурдный обычай, поскольку мы можем выпить четыре бутылки, не принеся им ни малейшей пользы.

Словарь Треву говорит нам, что мы не должны пить за здоровье наших начальников в их присутствии. Это может быть так во Франции или Германии, но в Англии это принятый обычай. Расстояние не так велико от одного человека к другому в Лондоне, как в Вене.

В Англии важно пить за здоровье принца, который претендует на трон; это значит объявить себя его сторонником. Дорого стоило не одному шотландцу и ирландцу пить за здоровье Стюартов.

Все виги после смерти короля Вильгельма пили не за его здоровье, а за его память. Тори по имени Браун, епископ Корка в Ирландии, большой враг Вильгельма в Ирландии, сказал, «что он вставит пробку (cork) во все те бутылки, которые были выпиты во славу этого монарха». Он не остановился на этом глупом каламбуре; он написал в 1702 году епископское обращение, чтобы показать ирландцам, что это ужасное нечестие — пить за здоровье королей, и, прежде всего, за их память; что последнее, в частности, является осквернением этих слов Иисуса Христа: «Пейте сие в мое воспоминание».

Удивительно, что этот епископ был не первым, кто задумал такую глупость. До него пресвитерианин Принн написал большую книгу против нечестивого обычая пить за здоровье христиан.

Наконец, был один Джон Геза, викарий прихода святой Веры, который опубликовал «Божественное зелье для сохранения духовного здоровья путем излечения от закоренелой болезни питья за здоровье; с ясными и твердыми аргументами против этого преступного обычая, все для удовлетворения публики, по просьбе достойного члена парламента, в год нашего спасения 1648».

Наш преподобный отец Гарасс, наш преподобный отец Патуйе и наш преподобный отец Ноннотт ничем не превосходят этих глубокомысленных англичан. Мы долго боролись с нашими соседями за превосходство — кому оно принадлежит?

ДРУИДЫ.

Сцена в Тартаре. Фурии, обвитые змеями, с бичами в руках. Идите сюда, Барбакуинкорикс, кельтский друид, и ты, отвратительный греческий иерофант, Калхас, момент вашего справедливого наказания вернулся снова; час возмездия настал — колокол прозвенел!

ДРУИД И КАЛХАС.

О небеса! моя голова, мои бока, мои глаза, мои уши! простите, дамы, простите!

КАЛХАС.

Милосердие! две гадюки проникают в мои глазные яблоки!

ДРУИД.

Змея пожирает мои внутренности!

КАЛХАС.

Увы, как я изувечен! И должны ли мои глаза каждый день восстанавливаться, чтобы снова быть вырванными из моей головы?

ДРУИД.

Должна ли моя кожа обновляться только для того, чтобы свисать лентами с моего растерзанного тела?

ТИСИФОНА.

Это научит вас в другой раз выдавать жалкое паразитическое растение за универсальное средство. Будете ли вы все еще приносить в жертву мальчиков и девочек своему богу Тевтату, священник? все еще сжигать их в ивовых корзинах под звук барабана?

ДРУИД.

Никогда, никогда; дорогая леди, немного милосердия, я умоляю вас.

ТИСИФОНА.

У вас никогда не было никакого. Схватите его, змеи, и теперь еще один удар!

АЛЕКТО.

Пусть они хорошенько отходят этого Калхаса, который приближается к нам, «С жестоким взглядом, темным видом и вздыбленными волосами».

КАЛХАС.

Мои волосы вырваны; я опален, содран, посажен на кол!

АЛЕКТО.

Негодяй! Будешь ли ты снова перерезать горло прекрасной девушке, чтобы получить попутный ветер, вместо того чтобы соединить ее с хорошим мужем?

КАЛХАС И ДРУИД.

О, какие мучения! и все же мы не умираем.

ТИСИФОНА.

Эй-гей! Боже прости меня, но я слышу музыку! Это Орфей; почему наши змеи, сестра, стали кроткими, как ягнята!

КАЛХАС.

Мои страдания прекращаются; как очень странно!

ДРУИД.

Я полностью выздоровел. О, сила хорошей музыки! И кто вы, божественный человек, который так лечит раны и радует сам ад?

ОРФЕЙ.

Мои друзья, я священник, как и вы, но я никогда никого не обманывал и не перерезал горло ни мальчику, ни девочке в своей жизни. Когда я был на земле, вместо того чтобы делать богов ненавистными, я делал их любимыми и смягчал нравы людей, которых вы делали свирепыми. Я буду стараться делать то же самое в аду. Я встретил только что двух варварских священников, которых они бичевали без меры; один из них когда-то разрубил короля на куски перед Господом, а другой перерезал горло своей королеве и суверену у конских ворот. Я прекратил их наказание, и, сыграв им мелодию на скрипке, они пообещали мне, что когда они вернутся в мир, они будут жить как честные люди.

ДРУИД И КАЛХАС.

Мы обещаем то же самое, на слове священника.

ОРФЕЙ.

Да, но «Passato il pericolo, gabbato il santo». [Сцена закрывается танцем, исполняемым Орфеем, осужденными и Фуриями под легкую и приятную музыку.]

ЛЕГКОСТЬ.

Легкий относится не только к вещи, легко сделанной, но также к вещи, которая кажется таковой. Карандаш Корреджо легок, стиль Кино гораздо более легок, чем стиль Депрео, и стиль Овидия превосходит в легкости стиль Персия.

Эта легкость в живописи, музыке, красноречии и поэзии состоит в естественной и спонтанной удачливости, которая не допускает ничего, что подразумевает исследование, силу или глубину. Так картины Паоло Веронезе имеют гораздо более легкий и менее законченный вид, чем картины Микеланджело. Симфонии Рамо превосходят симфонии Люлли, но кажутся менее легкими. Боссюэ более истинно красноречив и более легок, чем Флешье. Руссо в своих посланиях не имеет и близко той легкости и правды, что Депрео.

Комментатор Депрео говорит, что «этот точный и трудолюбивый поэт научил прославленного Расина делать стихи с трудом, и что те, которые кажутся легкими, — это те, которые были сделаны с наибольшим трудом».

Правда, что часто стоит больших усилий выразить себя с ясностью, как и то, что естественного можно достичь усилием; но также правда, что счастливый гений часто создает легкие красоты без всякого труда, и что энтузиазм идет гораздо дальше, чем искусство.

Большинство страстных выражений наших хороших поэтов вышли законченными из-под их пера и кажутся легкими, как если бы они в действительности были сочинены без труда; воображение, следовательно, часто задумывает и рождает легко. Не так с дидактическими работами, которые требуют искусства, чтобы сделать их кажущимися легкими. Например, в «Опыте о человеке» Поупа гораздо меньше легкости, чем глубины.

Плохие работы могут быть быстро построены, которые, не имея гения, будут казаться легкими, и это часто удел тех, кто, не имея гения, имеет несчастную привычку сочинять. Именно в этом смысле персонаж старой комедии, называемый «итальянцем», говорит другому: «Ты делаешь плохие стихи удивительно хорошо».

Термин «легкий» — это оскорбление для женщины, но иногда в обществе похвала для мужчины; это, однако, недостаток для государственного деятеля. Манеры Аттика были легкими; он был самым любезным из римлян; легкая Клеопатра отдавалась так же легко Антонию, как и Цезарю; легкий Клавдий позволял управлять собой Агриппине; легкий, примененный к Клавдию, — это только смягчительное, правильное выражение — слабый.

Легкий человек — это в общем тот, кто обладает умом, который легко поддается разуму и увещеваниям, — сердцем, которое тает от молитв, которые к нему обращены; в то время как слабый человек — это тот, кто позволяет слишком много власти над собой.

ЗАТМЕНИЕ.

В большей части известного мира всякое необычайное явление долгое время считалось предзнаменованием какого-либо счастливого или несчастного события. Так, римские историки не преминули отметить, что солнечное затмение сопровождало рождение Ромула, другое возвестило о его смерти, а третье сопутствовало основанию города Рима.

Мы уже говорили в статье под названием «Видение Константина» о явлении креста, которое предшествовало торжеству христианства, а в статье «Пророчество» мы рассмотрим новую звезду, озарившую рождение Иисуса. Поэтому здесь мы ограничимся тем, что было сказано о тьме, покрывшей всю землю, когда Он испустил дух.

Писатели греческой и римской церквей приводили в качестве подлинных два письма, приписываемых Дионисию Ареопагиту, в которых он рассказывает, что, находясь в Гелиополе в Египте со своим другом Аполлофаном, он внезапно увидел около шестого часа, как луна проходит под солнцем, что вызвало великое затмение. Впоследствии, в девятом часу, они заметили, как луна покинула место, которое занимала, и вернулась на противоположную сторону диаметра. Затем они взяли таблицы Филиппа Арридея и, изучив движение светил, обнаружили, что солнце не могло быть затмено естественным образом в то время. Далее они заметили, что луна, вопреки своему естественному движению, вместо того чтобы двигаться к западу, чтобы расположиться под солнцем, приблизилась с восточной стороны и вернулась назад с той же стороны, что заставило Аполлофана сказать: «Это, мой дорогой Дионисий, перемены Божественных вещей», на что Дионисий ответил: «Либо страдает творец природы, либо машина вселенной скоро будет разрушена».

Дионисий добавляет, что, отметив точное время и год этого чуда и сравнив их с тем, что Павел впоследствии рассказал ему, он склонился перед истиной, как и его друг. Именно это привело к убеждению, что тьма, случившаяся при смерти Иисуса Христа, была вызвана сверхъестественным затмением; и то, что распространило это мнение, заключается в том, что Мальдонато называет его мнением почти всех католиков. Как возможно противостоять авторитету очевидца, просвещенного и незаинтересованного, если предполагалось, что, когда он видел это затмение, Дионисий был язычником?

Поскольку эти мнимые письма Дионисия были подделаны лишь к XV или XVI веку, Евсевий Кесарийский ограничился цитированием свидетельства Флегонта, вольноотпущенника императора Адриана. Этот автор также был язычником и написал «Историю олимпиад» в шестнадцати книгах, от их возникновения до 140 года вульгарной эры. Его заставляют сказать, что в четвертый год двести второй олимпиады произошло величайшее солнечное затмение, которое когда-либо видели; день сменился ночью в шестом часу, были видны звезды, а землетрясение разрушило несколько зданий в городе Никее в Вифинии. Евсевий добавляет, что те же события описаны в древних памятниках греков как случившиеся на восемнадцатом году правления Тиберия. Считается, что Евсевий намекал на Фалла, греческого историка, уже цитировавшегося Иустином, Тертуллианом и Юлием Африканом, но поскольку ни труд Фалла, ни труд Флегонта до нас не дошли, мы можем судить о точности этих двух цитат лишь путем рассуждений.

Правда, Пасхальная хроника греков, а также святой Иероним Анастасий, автор «Historia Miscella», и Фрекульф из Лизье среди латинян — все единодушно представляют фрагмент Флегонта одинаковым образом. Но известно, что эти пять свидетелей, столь единообразные в своих утверждениях, перевели или скопировали этот отрывок не с самого Флегонта, а с Евсевия; в то время как Иоанн Филопон, который читал Флегонта, далеко не соглашаясь с Евсевием, расходится с ним на два года. Мы могли бы также назвать Максима и Малебу, которые жили, когда труд Флегонта еще существовал, и результат изучения всего этого заключается в том, что пять процитированных авторов копируют Евсевия. Филопон, который действительно видел труд Флегонта, дает второе прочтение, Максим — третье, а Малеба — четвертое, так что они далеки от того, чтобы излагать этот отрывок одинаково.

Короче говоря, расчеты Ходжсона, Галлея, Уистона и Гейла Морриса доказали, что Флегонт и Фалл говорят о естественном затмении, которое произошло 24 ноября в первый год двести второй олимпиады, а не в четвертый год, как утверждает Евсевий. Его размер в Никее в Вифинии, согласно Уистону, составлял всего от девяти до десяти цифр, то есть две трети с половиной солнечного диска. Оно началось в четверть девятого и закончилось в пять минут одиннадцатого, а между Каиром в Египте и Иерусалимом, по словам г-на Гейла Морриса, солнце было полностью затмено почти на две минуты. В Иерусалиме середина затмения пришлась примерно на час с четвертью после полудня.

Но что должно избавить от всей этой дискуссии, так это то, что Тертуллиан говорит, что день внезапно потемнел, когда солнце было в середине своего пути; что язычники верили, будто это было затмение, не зная, что оно было предсказано пророком Амосом такими словами: «И будет в тот день, говорит Господь Бог: произведу закат солнца в полдень и омрачу землю среди светлого дня». «Те, — добавляет Тертуллиан, — кто искал причину этого события и не смог ее обнаружить, отрицали его; но факт достоверен, и вы найдете его отмеченным в ваших архивах».

Ориген, напротив, говорит, что неудивительно, что иностранные авторы ничего не сказали о тьме, о которой говорят евангелисты, поскольку она появилась только в окрестностях Иерусалима; Иудея, по его словам, обозначается под именем всей земли не в одном месте Писания. Он также признает, что отрывок в Евангелии от Луки, в котором мы читаем, что в его время вся земля была покрыта тьмой из-за солнечного затмения, был таким образом фальсифицирован каким-то невежественным христианином, который думал тем самым пролить свет на текст евангелиста, или каким-то злонамеренным врагом, который хотел получить предлог для клеветы на Церковь, как если бы евангелисты отметили затмение в то время, когда было совершенно очевидно, что оно не могло произойти. «Правда, — добавляет он, — что Флегонт говорит, что оно было при Тиберии, но так как он не говорит, что оно случилось в полнолуние, в этом нет ничего удивительного».

«Эти омрачения, — продолжает Ориген, — были по своей природе такими же, как те, что покрыли Египет во времена Моисея, и не ощущались в той части, где жили израильтяне. Те в Египте длились три дня, тогда как те в Иерусалиме длились только три часа; первые были по образу вторых, и подобно тому, как Моисей воздел руки к небу и призвал Господа низвести их на Египет, так Иисус Христос, чтобы покрыть Иерусалим тьмой, простер свои руки на кресте против неблагодарного народа, который кричал: «Распни его, распни его!»»

Мы можем в данном случае воскликнуть вместе с Плутархом, что тьма суеверия опаснее, чем тьма затмений.

ЭКОНОМИЯ (СЕЛЬСКАЯ).

Первобытная экономия, та, что является фундаментом для всех остальных, — сельская. В ранние времена она проявлялась в патриархальной жизни и особенно в жизни Авраама, который совершил долгое путешествие через засушливые пустыни Мемфиса, чтобы купить зерно. Я продолжу, с должным уважением, отбрасывать все божественное в истории Авраама и сосредоточусь только на его сельской экономии.

Я не узнаю, чтобы у него когда-либо был дом; он покинул самую плодородную страну во вселенной и города, в которых были удобные дома, чтобы отправиться странствовать по странам, языков которых он не понимал.

Он отправился из Содома в пустыню Герарскую, не создав ни малейшего обустройства. Когда он прогнал Агарь и ребенка Измаила, это все еще было в пустыне, и вся еда, которую он им дал, — это кусок хлеба и мех с водой. Когда он собирался принести в жертву своего сына Исаака Господу, это снова было в пустыне. Он сам нарубил дров, чтобы сжечь жертву, и положил их на спину Исаака, которого собирался принести в жертву.

Его жена умерла в месте под названием Кириаф-Арба, или Хеврон; у него не было шести футов земли, чтобы похоронить ее, но он был вынужден купить пещеру, чтобы поместить туда ее тело. Это был единственный клочок земли, которым он когда-либо владел.

Однако у него было много детей, ибо, не считая Исаака и его потомства, его вторая жена Хеттура в возрасте ста сорока лет, согласно обычным расчетам, родила ему пятерых сыновей, которые отправились в сторону Аравии.

Не сказано, что Исаак имел хоть один клочок земли в стране, где умер его отец; напротив, он отправился в пустыню Герарскую со своей женой Ревеккой к тому же Авимелеху, царю Герарскому, который был влюблен в его мать.

Царь пустыни также воспылал страстью к Ревекке, которую ее муж выдал за свою сестру, как Авраам поступил в отношении Сарры и этого же царя Авимелеха сорок лет назад. Довольно удивительно, что в этой семье жена всегда выдавалась за сестру, когда можно было что-то выиграть, но так как эти факты освящены, нам остается хранить почтительное молчание.

Писание говорит, что Авраам обогатился в этой ужасной стране, которая стала плодородной ради него, и что он стал чрезвычайно могущественным. Но также упоминается, что у него не было воды для питья; что у него была большая ссора с пастухами царя из-за колодца; и легко обнаружить, что у него все еще не было собственного дома.

Его дети, Исав и Иаков, не имели большего обустройства, чем их отец. Иаков был вынужден искать счастья в Месопотамии, откуда пришел Авраам; он служил семь лет за одну из дочерей Лавана и еще семь лет, чтобы получить вторую дочь. Он бежал со своими женами и стадами своего тестя, который преследовал его. Непрочное состояние, это состояние Иакова.

Исав представлен странствующим, как Иаков. Никто из двенадцати патриархов, детей Иакова, не имел постоянного жилища или поля, собственниками которого они были бы. Они отдыхали в своих палатках, как бедуины-арабы.

Ясно, что эта патриархальная жизнь не подошла бы удобно к температуре нашей атмосферы. Хороший земледелец, такой как Пинью из Оверни, должен иметь удобный дом с фасадом на восток, большие амбары и конюшни, правильно построенные стойла, все это в сумме составляет около пятидесяти тысяч франков на наши нынешние деньги. Он должен засеять сто акров зерном, помимо наличия хороших пастбищ; он должен владеть несколькими акрами виноградника и около пятидесяти для менее ценного зерна и трав, тридцатью акрами леса, плантацией шелковицы, шелкопрядами и пчелами. Со всеми этими преимуществами, хорошо сэкономленными, он может содержать семью в изобилии. Его земля будет ежедневно улучшаться; он будет содержать их, не боясь нерегулярности сезонов и тяжести налогов, потому что один хороший год возмещает ущерб от двух плохих. Он будет наслаждаться в своем владении настоящим суверенитетом, который будет подчиняться только законам. Это самое естественное состояние человека, самое спокойное, самое счастливое и, к сожалению, самое редкое.

Сын этого почтенного патриарха, видя себя богатым, испытывает отвращение к уплате унизительного налога тальи. К несчастью, выучив немного латыни, он отправляется в город, покупает должность, которая освобождает его от налога и дарует дворянство. Он продает свое владение, чтобы оплатить свое тщеславие, женится на девушке, воспитанной в роскоши, которая бесчестит и разоряет его; он умирает в нищете, а его единственный сын носит ливрею в Париже.

ЭКОНОМИЯ РЕЧИ—

ГОВОРИТЬ ПО ЭКОНОМИИ. Это выражение, освященное в своем применении отцами Церкви и даже первоначальными распространителями нашей святой религии. Оно означает применение ораторского искусства к обстоятельствам.

Например: святой Павел, будучи христианином, приходит в храм иудеев, чтобы совершить иудейские обряды, дабы показать, что он не оставляет закон Моисеев; его узнают в конце недели и обвиняют в осквернении храма. Осыпаемый ударами, он волочится толпой; трибун когорты — tribunis cohortis — прибывает и связывает его двойной цепью. На следующий день этот трибун собирает совет и приводит Павла перед него, когда первосвященник Анания начинает разбирательство, давая ему пощечину, на что Павел приветствует его эпитетом «стена подбеленная».

«Узнав же Павел, что тут часть саддукеев, а другая фарисеев, возгласил в синедрионе: мужи братия! я фарисей, сын фарисея; за чаяние воскресения мертвых меня судят. Когда же он это сказал, произошла распря между фарисеями и саддукеями, и народ разделился. Ибо саддукеи говорят, что нет воскресения, ни Ангела, ни духа; а фарисеи признают и то и другое».

Из текста совершенно очевидно, что Павел не был фарисеем после того, как стал христианином, и что в этом деле не было вопроса ни о воскресении, ни о надежде, ни об ангеле, ни о духе.

Текст показывает, что Павел говорил так только для того, чтобы рассорить фарисеев и саддукеев. Это было говорение с экономией, то есть с благоразумием; это была благочестивая уловка, которая, возможно, не была бы позволена никому, кроме апостола.

Именно так почти все отцы Церкви говорили «с экономией». Святой Иероним превосходно развивает этот метод в своем пятьдесят четвертом письме к Паммахию. Взвесьте его слова. После того как он сказал, что бывают случаи, когда необходимо подать хлеб и бросить камень, он продолжает так:

«Прошу вас, читайте Демосфена, читайте Цицерона, и если эти риторы не нравятся вам, потому что их искусство состоит в том, чтобы говорить о кажущемся, а не об истинном, читайте Платона, Теофраста, Ксенофонта, Аристотеля и всех тех, кто, окунувшись в источник Сократа, черпали из него разные воды. Есть ли среди них какая-либо искренность, какая-либо простота? Какие термины среди них не двусмысленны, и каким смыслом они не пользуются свободно, чтобы унести пальму первенства? Ориген, Мефодий, Евсевий, Аполлинарий написали миллион аргументов против Цельса и Порфирия. Подумайте, с какой уловкой, с какой проблематической тонкостью они сражаются с духом дьявола. Они говорят не то, что думают, а то, что целесообразно сказать: Non quod sentiunt, sed quod necesse est dicunt. И не говоря о других латинянах — Тертуллиане, Киприане, Минуции, Викторине, Лактанции и Иларии, — которых я не буду здесь цитировать; я ограничусь тем, что приведу пример апостола Павла» и т. д.

Святой Августин часто пишет с экономией. Он так приспосабливается к времени и обстоятельствам, что в одном из своих посланий признается, что объяснял Троицу только потому, что должен был что-то сказать.

Безусловно, это было не потому, что он сомневался в Святой Троице, но он чувствовал, насколько невыразима эта тайна, и хотел удовлетворить любопытство народа.

Этот метод всегда был принят в теологии. Он использовал аргумент против энкратитов, который стал причиной триумфа карпократиан; и когда впоследствии он спорил с карпократианами, его оружие было изменено.

Утверждается, что Иисус Христос умер за многих, когда излагается число отверженных, но когда должна быть проявлена его всеобщая щедрость, говорится, что он умер за всех. Здесь вы берете реальный смысл за фигуральный; там фигуральный за реальный, как того требуют благоразумие и целесообразность.

Такие практики не допускаются в правосудии. Свидетель был бы наказан, если бы рассказал «за» и «против» тяжкого преступления. Но существует бесконечная разница между низменными человеческими интересами, которые требуют величайшей ясности, и божественными интересами, которые скрыты в непроницаемой бездне. Те же судьи, которые требуют несомненных доказательных подтверждений, в проповедях будут довольствоваться моральными доказательствами и даже декламациями, не представляющими никаких доказательств вообще.

Святой Августин говорит с экономией, когда утверждает: «Верую, ибо это абсурдно; верую, ибо это невозможно». Эти слова, которые были бы экстравагантными во всех мирских делах, весьма почтенны в теологии. Они означают, что то, что абсурдно и невозможно для смертных глаз, не является таковым для глаз Божьих; Бог открыл мне эти мнимые абсурды, эти кажущиеся невозможности, следовательно, я должен верить в них.

Адвокату не позволили бы говорить так в суде. Заперли бы в сумасшедший дом свидетеля, который мог бы сказать: «Я утверждаю, что обвиняемый, будучи запертым в загородном доме на Мартинике, убил человека в Париже, и я тем более уверен в этом убийстве, что оно абсурдно и невозможно». Но откровения, чудеса и вера — это совершенно особый порядок вещей.

Тот же святой Августин замечает в своем сто пятьдесят третьем письме: «Написано, что весь мир принадлежит верным, а неверные не имеют и обола, которым владели бы законно».

Если бы на этом принципе пара банкиров явилась ко мне, чтобы заверить меня, что они из верных и в этом качестве присвоили себе имущество, принадлежащее мне, жалкому мирскому человеку, несомненно, что они были бы заключены в Шатле, несмотря на экономию языка святого Августина.

Святой Ириней утверждает, что мы не должны осуждать инцест двух дочерей Лота, ни инцест Фамари с ее тестем, потому что Святое Писание прямо не объявило их преступными. Эта словесная экономия не предотвращает законного наказания за инцест среди нас. Правда, если бы Господь прямо приказал людям совершить инцест, это не было бы греховным, что и есть экономия Иринея. Его похвальная цель — заставить нас уважать все в Священном Писании, но так как Бог прямо не хвалил вышеупомянутые деяния дочерей Лота и Иуды, нам позволено осуждать их.

Все первые христиане, без исключения, думали о войне, как квакеры и данкеры наших дней, и брамины, как древние, так и современные. Тертуллиан — тот отец, который наиболее откровенен против этого законного вида убийства, которое наша низменная человеческая природа делает целесообразным. «Никакой обычай, никакое правило, — говорит он, — не может сделать это преступное разрушение законным».

Тем не менее, заверив нас, что ни один христианин не может носить оружие, он говорит «по экономии» в той же книге, чтобы запугать Римскую империю: «хотя мы столь недавнего происхождения, мы наполняем ваши города и ваши армии».

В том же духе он утверждает, что Пилат был христианином в душе, и вся его апология наполнена подобными утверждениями, которые удваивали рвение его прозелитов.

Завершим эти примеры экономичного стиля, которых бесчисленное множество, отрывком из святого Иеронима в его споре с Иовианом о вторых браках. Святой Иероним прямо утверждает, что ясно из формирования двух полов — в описании которого он довольно детален, — что они предназначены друг для друга и для размножения. Отсюда следует, что они должны заниматься любовью без конца, чтобы их соответствующие способности не были потрачены впустую. Раз это так, почему бы мужчинам и женщинам не вступать в брак снова? Почему, в самом деле, человек должен отказывать в своей жене своему другу, если прекращение внимания с его собственной стороны лично удобно? Он может подарить жене другого кусок хлеба, если она голодна, и почему бы не удовлетворить другие ее потребности, если они неотложны? Функции не даны для того, чтобы оставаться в бездействии и т. д.

После такого отрывка бесполезно приводить еще что-либо, но необходимо заметить, кстати, что экономичный стиль, столь тесно связанный с полемическим, должен использоваться с величайшей осмотрительностью, и что не подобает профанам подражать вещам, на которые отважились святые, как в отношении жара их рвения, так и в отношении пикантности их изложения.

ЭЛЕГАНТНОСТЬ.

Согласно некоторым авторам, это слово происходит от «electus», избранный; не похоже, чтобы его этимология могла быть выведена из какого-либо другого латинского слова, поскольку все, что элегантно, есть выбор. Элегантность — это результат регулярности и грации.

Это слово употребляется при разговоре о живописи и скульптуре. Elegans signum противопоставляется signum rigens — пропорциональная фигура, округлые контуры которой выражены с мягкостью, холодной и плохо законченной фигуре.

Суровость древних римлян придавала отвратительный смысл слову «elegantia». Они рассматривали всякого рода элегантность как аффектацию и надуманную вежливость, недостойную серьезности первых веков. «Vitæ non laudi fuit», — говорит Авл Геллий. Они называют «элегантным человеком» того, кого в наши дни мы обозначаем как petit-maître (bellus homuncio), и что англичане называют «beau»; но ко времени Цицерона, когда манеры получили свою последнюю степень утонченности, elegans всегда считалось похвальным. Цицерон использует это слово в сотне мест, чтобы описать человека или вежливый дискурс. В то время даже трапеза называлась элегантной, что едва ли имеет место среди нас.

Этот термин среди французов, как и среди древних римлян, ограничен скульптурой, живописью, красноречием и еще более поэзией; он не означает в точности то же самое, что грация.

Слово «грация» относится в частности к лицу, и мы не говорим «элегантное лицо», как говорим «элегантные контуры»; причина в том, что грация всегда относится к чему-то в движении, и именно в лице проявляется ум; поэтому мы не говорим «элегантная походка», потому что походка включает движение.

Элегантность дискурса — это не его красноречие; это его часть; это не только гармония или метр; это ясность, метр и выбор слов, объединенные вместе.

Есть языки в Европе, в которых нет ничего более редкого, чем элегантное выражение. Грубые окончания, частые согласные и вспомогательные глаголы, грамматически повторяющиеся в одном и том же предложении, оскорбляют слух даже самих туземцев.

Дискурс может быть элегантным, не будучи хорошим, элегантность, в действительности, есть только выбор слов; но дискурс не может быть абсолютно хорошим, не будучи элегантным. Элегантность еще более необходима поэзии, чем красноречию, потому что она является частью той гармонии, столь необходимой для стиха.

Оратор может убедить и воздействовать даже без элегантности, чистоты или размера; поэт не может действительно сделать это, не будучи элегантным: это одно из главных достоинств Вергилия. Гораций гораздо менее элегантен в своих сатирах и посланиях, так что он гораздо менее поэт sermoni proprior.

Главный момент в поэзии и ораторском искусстве заключается в том, что элегантность никогда не должна казаться принужденной; и поэт в этом, как и в других вещах, имеет большие трудности, чем оратор, ибо гармония, будучи основой его искусства, он не должен допускать последовательности резких слогов. Он должен даже иногда жертвовать немного мыслью ради элегантности выражения, что является ограничением, которого оратор никогда не испытывает.

Следует заметить, что если элегантность всегда кажется легкой, все, что легко и естественно, однако, не является элегантным.

Редко говорят о комедии, что она элегантно написана. Простота и быстрота фамильярного диалога исключают это достоинство, столь свойственное всей другой поэзии. Элегантность казалась бы несовместимой с комическим. Вещь, элегантно сказанная, не вызвала бы смеха, хотя большинство стихов «Амфитриона» Мольера, за исключением тех, что являются просто шутливыми, написаны элегантно. Смесь богов и людей в этой пьесе, столь уникальной в своем роде, и нерегулярные стихи, образующие множество мадригалов, возможно, являются причиной.

Мадригал требует быть более элегантным, чем эпиграмма, потому что мадригал несет в себе нечто от природы оды, а эпиграмма принадлежит к комическому. Один создан, чтобы выразить нежное чувство, а другой — смешное.

Элегантность не должна учитываться в возвышенном: это ослабило бы его. Если бы мы читали об элегантности Зевса Олимпийского Фидия, это было бы сатирой. Об элегантности «Венеры Праксителя» можно уместно упомянуть.

ИЛИЯ ИЛИ ИЛИЯ, И ЕНОХ.

Илия и Енох — два очень важных персонажа древности. Они единственные смертные, которые были взяты из мира, не вкусив прежде смерти. Один очень ученый человек притворился, что это аллегорические персонажи. Отец и мать Илии неизвестны. Он считает, что его страна, Галаад, ничего не означает, кроме циркуляции времени. Он доказывает, что это произошло от Галгалы, что означает революцию. Но что означает название деревни Галгала!

Слово Илия имеет ощутимую связь со словом Гелиос, солнце. Сожженная жертва, предложенная Илией и зажженная огнем с небес, является образом того, что может быть сделано объединенными лучами солнца. Дождь, который падает после сильной жары, также является физической истиной.

Огненная колесница и огненные кони, которые унесли Илию на небо, являются живым образом четырех коней солнца. Возвращение Илии в конце мира, кажется, согласуется с древним мнением, что солнце погаснет в водах посреди общего разрушения, которое ожидалось, ибо почти вся древность долгое время была убеждена, что мир рано или поздно будет разрушен.

Мы не принимаем эти аллегории; мы придерживаемся только тех, что описаны в Ветхом Завете.

Енох — такой же уникальный персонаж, как Илия, только Бытие называет его отца и сына, в то время как семья Илии неизвестна. Жители как Востока, так и Запада прославляли этого Еноха.

Священное Писание, которое является нашим непогрешимым руководством, сообщает нам, что Енох был отцом Мафусаила, или Мафусала, и что он жил на земле только триста шестьдесят пять лет, что кажется очень короткой жизнью для одного из первых патриархов. Сказано, что он ходил путем Божьим и что его больше не стало, потому что Бог взял его. «Это, — говорит Кальме, — то, что заставляет святых отцов и большинство комментаторов уверять нас, что Енох все еще жив; что Бог унес его из мира, как и Илию; что оба придут перед последним судом, чтобы противостоять антихристу; что Илия будет проповедовать иудеям, а Енох — язычникам».

Святой Павел в своем Послании к Евреям, которое оспаривалось, прямо говорит: «верою Енох был перенесен, чтобы не видеть смерти, потому что смерть перенесла его».

Святой Иустин, или кто-то, кто взял его имя, говорит, что Илия и Енох находятся в земном раю и что они там ожидают второго пришествия Иисуса Христа.

Святой Иероним, напротив, считает, что Енох и Илия находятся на небесах. Это тот же Енох, седьмой человек после Адама, который, как утверждается, написал книгу, процитированную святым Иудой.

Тертуллиан говорит, что эта работа была сохранена в ковчеге и даже что Енох сделал ее вторую копию после потопа.

Это то, что Священное Писание и святые отцы рассказывают о Енохе; но светские писатели Востока рассказывают нам гораздо больше. Они верят, что действительно был Енох и что он был первым, кто сделал рабов из военнопленных; они иногда называют его Енох, а иногда Идрис. Они говорят, что он был тем же, кто дал законы египтянам под именем Тот, называемый греками Гермесом Трисмегистом. Они дают ему сына по имени Саби, автора религии сабеев.

Во Фригии существовало предание об определенном Анахе, том же самом, которого евреи называют Енохом. Фригийцы хранили это предание от халдеев или вавилонян, которые также признавали Еноха, или Анаха, как изобретателя астрономии.

О Енохе плакали один день в году во Фригии, как плакали об Адонисе среди финикийцев.

Изобретательный и глубокий писатель, который считает Илию чисто аллегорическим персонажем, думает то же самое о Енохе. Он считает, что Енох, Анах, Аннох означали год; что восточные люди плакали о нем, как об Адонисе, и что они радовались началу нового года; что Янус, впоследствии известный в Италии, был древним Анахом, или Аннохом, Азии; что не только Енох раньше означал среди всех народов начало и конец года, но и последний день недели; что имена Анна, Иоанн, Януарий, Январь и январь — все происходят из одного источника.

Трудно проникнуть в глубины древней истории. Когда мы хватаем истину в темноте, мы никогда не уверены, что удержим ее. Христианину абсолютно необходимо держаться Писания, какие бы трудности он ни испытывал в его понимании.

КРАСНОРЕЧИЕ.

Красноречие было создано до правил риторики, как языки формируются до грамматики.

Природа делает людей красноречивыми под влиянием великих интересов или страстей. Человек, сильно взволнованный, видит вещи другими глазами, нежели другие люди. Для него все является объектом быстрого сравнения и метафоры. Без предварительного обдумывания он оживляет все и заставляет всех, кто его слушает, разделить его энтузиазм.

Очень просвещенный философ заметил, что люди часто выражают себя фигурами; что нет ничего более обычного или более естественного, чем обороты, называемые тропами.

Так, во всех языках сердце горит, мужество разгорается, глаза сверкают; ум подавлен, он разделен, он истощен; кровь стынет, голова идет кругом; мы надуты гордостью, опьянены местью. Природа везде нарисована в этих сильных образах, которые стали обычными.

Именно от нее инстинкт учится принимать скромный тон и вид, когда это необходимо. Естественное желание пленить наших судей и господ; сконцентрированные энергии глубоко пораженной души, которая готовится проявить чувства, угнетающие ее, — вот первые учителя этого искусства.

Та же природа иногда вдохновляет живые и оживленные выпады; сильный импульс или неотложная опасность внезапно подсказывают воображение. Так, капитан первых халифов, видя, как мусульмане бегут с поля битвы, закричал: «Куда вы бежите? Ваших врагов там нет».

Эта речь приписывалась многим капитанам; она приписывается Кромвелю. Сильные умы гораздо чаще соглашаются, чем тонкие остроумцы.

Раси, мусульманский капитан времен Магомета, видя своих арабов испуганными смертью их генерала Дерара, сказал им: «Что значит, что Дерар мертв? Бог жив и наблюдает за вашими действиями».

Где есть более красноречивый человек, чем тот английский моряк, который решил войну против Испании в 1740 году? «Когда испанцы, изувечив меня, собирались убить меня, я вверил свою душу Богу, а свою месть — своей стране!»

Природа, следовательно, вызывает красноречие; и если говорят, что поэты создаются, а ораторы формируются, это применимо только тогда, когда красноречие вынуждено изучать законы, гений судей и манеры времен. Природа сама по себе спонтанно красноречива.

Прецепты всегда следуют за искусством. Тисий был первым, кто собрал законы красноречия, первые правила которого дает природа. Платон впоследствии сказал в своем «Горгии», что оратор должен иметь тонкость логика, науку философа, почти дикцию поэта, а также голос и жест величайших актеров.

Аристотель также показал, что истинная философия — это тайный проводник к совершенству во всех искусствах. Он открыл источники красноречия в своей «Книге риторики». Он показал, что логика — это фундамент искусства убеждения и что быть красноречивым — значит знать, как демонстрировать.

Он выделил три вида красноречия: совещательное, демонстративное и судебное. Совещательное используется для увещевания тех, кто совещается о принятии участия в войне, в мире и т. д.; демонстративное — чтобы показать то, что достойно похвалы или порицания; судебное — чтобы убеждать, оправдывать, осуждать и т. д.

Впоследствии он рассматривает манеры и страсти, с которыми должны быть знакомы все ораторы.

Он исследует доказательства, которые следует использовать в этих трех видах красноречия, и, наконец, он рассматривает элокуцию, без которой все зачахло бы. Он рекомендует метафоры, при условии, что они справедливы и благородны; и, прежде всего, он требует последовательности и приличия.

Все эти прецепты дышат просвещенной точностью философа и вежливостью афинянина; и, давая правила красноречия, он красноречив с простотой.

Следует заметить, что Греция была единственной страной в мире, в которой законы красноречия были тогда известны, потому что это была единственная страна, в которой существовало истинное красноречие.

Более грубое искусство было известно всем людям; возвышенные черты везде ускользали от природы во все времена; но пробудить умы целой полированной нации — радовать, убеждать и воздействовать одновременно — принадлежало только грекам.

Восточные люди были почти все рабами; и одна из характеристик рабства — преувеличивать все. Таким образом, азиатское красноречие было чудовищным. Запад был варварским во времена Аристотеля.

Истинное красноречие начало проявляться во времена Гракхов и не было усовершенствовано до времен Цицерона. Марк Антоний, оратор Гортензий, Курион, Цезарь и многие другие были красноречивыми людьми.

Это красноречие погибло вместе с республикой, как и красноречие Афин. Возвышенное красноречие, говорят, принадлежит только свободе; оно состоит в том, чтобы говорить смелые истины, в демонстрации сильных доводов и представлений. Человек часто не любит правду, боится разума и любит хорошо повернутый комплимент больше, чем самое возвышенное красноречие.

Цицерон, после того как привел примеры в своих речах, дал прецепты в своей «Книге оратора»; он следовал почти всем методам Аристотеля и объяснялся в стиле Платона.

Он различает простой вид, умеренный и возвышенный.

Роллен следовал этому разделению в своем «Трактате об изучении»; и он утверждает то, чего не делает Цицерон, что «умеренный» — это красивая река, затененная зелеными лесами с обеих сторон; «простой» — правильно сервированный стол, все блюда которого отличного вкуса и с которого изгнана всякая утонченность; что «возвышенный» гремит и является стремительным потоком, который опрокидывает все, что сопротивляется ему.

Не садясь за этот стол, не следуя за этим громом, этим потоком или этой рекой, каждый здравомыслящий человек должен видеть, что простое красноречие — это то, которое имеет простые вещи для изложения, и что ясность и элегантность — это все, что необходимо для него.

Нет необходимости читать Аристотеля, Цицерона и Квинтилиана, чтобы почувствовать, что адвокат, который начинает с помпезного вступления по поводу перегородки, смешон; это, однако, было ошибкой адвокатуры до середины XVII века; они говорили с акцентом о самых тривиальных вещах. Тома этих примеров могут быть составлены; но все может быть сведено к этой речи остроумного адвоката, который, заметив, что его противник говорит о Троянской войне и о Скамандре, прервал его, сказав: «Суд заметит, что моего клиента зовут не Скамандр, а Мишо». Возвышенный вид может касаться только мощных интересов, рассматриваемых в великом собрании.

Живые следы его все еще можно увидеть в Парламенте Англии: несколько речей, произнесенных там в 1739 году, когда они спорили об объявлении войны Испании, были причастны к нему. Духи Цицерона и Демосфена, кажется, продиктовали несколько отрывков в их речах; но они не сойдут к потомству, как речи греков и римлян, потому что им не хватает искусства и очарования дикции, которые ставят печать бессмертия на хорошие работы.

Умеренный вид — это вид тех подготовительных дискурсов, тех публичных речей и тех изученных комплиментов, в которых недостаток содержания должен быть скрыт цветами.

Эти три вида часто смешиваются, как и три объекта красноречия, согласно Аристотелю: великое достоинство оратора состоит в объединении их с суждением.

Великое красноречие едва ли может быть известно адвокатуре во Франции, потому что оно не ведет к почестям, как в Афинах, Риме и в настоящее время в Лондоне; также оно не имеет великих общественных интересов в качестве своего объекта; оно ограничено надгробными речами, в которых оно немного граничит с поэзией.

Боссюэ, а после него Флешье, кажется, подчинились тому прецепту Платона, который учит нас, что элокуция оратора может иногда быть такой же, как у поэта.

Проповедническое красноречие было почти варварским до П. Бурдалу; он был одним из первых, кто заставил говорить там разум.

Англичане не пришли к этому искусству до более поздней даты, как признает Бернет, епископ Солсберийский. Они не знали надгробной речи; они избегали в своих проповедях всех тех яростных оборотов, которые казались им несовместимыми с простотой Евангелия; и они с недоверием относились к использованию тех надуманных делений, которые осуждаются архиепископом Фенелоном в его диалогах «Sur l'Éloquence».

Хотя наши проповеди касаются самых важных для человека предметов, они дают мало тех поразительных частей, которые, подобно прекрасным отрывкам Цицерона и Демосфена, подходят для того, чтобы стать моделями для всех западных наций. Читатель, следовательно, будет рад узнать эффект, произведенный г-ном Массийоном, с тех пор епископом Клермонским, в первый раз, когда он проповедовал свою знаменитую проповедь о малом числе избранных. Род восторга охватил всю аудиторию; они встали непроизвольно; ропот одобрения и удивления был настолько велик, что обеспокоил оратора; и это замешательство только послужило усилению пафоса его дискурса. Ниже приводится отрывок:

«Я предположу, что это наш последний час, что небеса открываются над нашими головами, что время прошло и что начинается вечность; что Иисус Христос собирается явиться, чтобы судить нас по нашим делам, и что мы все здесь, чтобы получить от Него приговор вечной жизни или смерти: я спрашиваю вас, охваченный ужасом, как и вы сами, не отделяя свою судьбу от вашей и ставя себя в ту же ситуацию, в которой мы все должны однажды предстать перед Богом, нашим судьей, — если бы Иисус Христос сейчас совершил ужасное отделение праведных от неправедных, верите ли вы, что большая часть была бы спасена? Верите ли вы, что число праведников было бы хоть в малейшей степени равно числу грешников? Верите ли вы, что, если бы Он сейчас обсуждал дела великого множества, находящегося в этой церкви, Он нашел бы десять праведных душ среди нас? Нашел бы Он хоть одну?»

Существует несколько различных изданий этого дискурса, но суть одна и та же во всех них.

Эта фигура, самая смелая из когда-либо применявшихся и самая своевременная, является одним из лучших оборотов красноречия, которые можно прочитать как среди древних, так и среди современных; и остальная часть дискурса не недостойна этого блестящего призыва.

Проповедникам, которые не могут подражать этим прекрасным моделям, было бы хорошо выучить их наизусть и донести до своих прихожан — предполагая, что они обладают редким талантом декламации, — вместо того чтобы проповедовать им в вялом стиле вещи, столь же банальные, сколь и бесполезные.

Спрашивается, позволено ли красноречие историкам? То, что принадлежит им, состоит в искусстве организации событий, в том, чтобы быть всегда элегантными в своих изложениях, иногда живыми и впечатляющими, иногда сложными и цветистыми; в том, чтобы быть сильными и правдивыми в своих картинах общих манер и главных персонажей, и в размышлениях, естественно включенных в повествование, чтобы они не казались навязанными. Красноречие Демосфена не принадлежит Фукидиду; изученная речь, вложенная в уста героя, который никогда ее не произносил, по мнению многих просвещенных умов, есть не что иное, как блестящий дефект.

Если, однако, подобные вольности допустимы, то вот случай, когда Мезере в своей великой истории может снискать прощение за смелость, столь одобренную древними, которым он равен, по крайней мере в данном эпизоде. Это начало правления Генриха IV, когда этот государь с весьма малочисленным войском противостоял под Дьеппом армии в тридцать тысяч человек и получил совет отступить в Англию. Мезере превосходит самого себя, вкладывая в уста маршала Бирона речь, который действительно был человеком гениальным и мог сказать часть того, что приписывает ему историк:

«Как, государь, вам советуют пересечь море, словно нет иного способа сохранить ваше королевство, кроме как покинув его? Если бы вы не были во Франции, ваши друзья желали бы, чтобы вы преодолели все опасности и препятствия, дабы оказаться здесь; а теперь, когда вы здесь, они хотят, чтобы вы уехали — хотят, чтобы вы добровольно совершили то, к чему вас не должны были бы принудить величайшие усилия ваших врагов! В вашем нынешнем положении покинуть Францию хотя бы на двадцать четыре часа означало бы изгнать себя из нее навсегда. Что касается опасности, то она не так велика, как ее представляют; те, кто думает одолеть нас, — либо те же самые люди, которых мы так легко заперли в Париже, либо люди не намного лучше, у которых скоро будет больше поводов для раздоров между собой, чем против нас. Короче говоря, государь, мы во Франции, и мы должны оставаться здесь; мы должны показать, что достойны ее; мы должны либо завоевать ее, либо умереть за нее; и даже если для вашей священной особы нет иного спасения, кроме бегства, я хорошо знаю, что вы в тысячу раз предпочли бы умереть, вросши в эту землю, чем спастись такими средствами. Ваше величество никогда не допустили бы, чтобы сказали, будто младший брат из дома Лотарингских заставил вас отступить, и еще менее — что вас видели просящим подаяния у дверей иностранного государя. Нет, нет, государь, — за морем нет ни короны, ни чести для вас; если вы таким образом будете просить помощи у Англии, она не будет дарована; если вы явитесь в порт Ла-Рошель как человек, жаждущий спастись, вы встретите лишь упреки и презрение. Я не могу поверить, что вы предпочли бы доверить свою особу непостоянству волн или милости чужеземца, нежели столь многим храбрым дворянам и старым солдатам, которые готовы служить вам оплотом и щитом; и я слишком предан вашему величеству, чтобы скрывать от вас, что если вы будете искать спасения где-либо еще, кроме как в их доблести, они будут вынуждены искать свое в ином лагере, нежели ваш».

Эта прекрасная речь, которую Мезере вкладывает в уста маршала Бирона, без сомнения, выражает то, что Генрих IV чувствовал в своем сердце.

Об этом предмете можно было бы сказать гораздо больше, но книги, трактующие о красноречии, уже сказали слишком много; и в просвещенный век гений, подкрепленный примерами, знает о нем больше, чем могут научить все учителя в мире.

ЭМБЛЕМЫ.

ФИГУРЫ, АЛЛЕГОРИИ, СИМВОЛЫ И Т. Д. В древности все эмблематично и фигурально. Халдеи начали с того, что поместили барана, двух козлят и быка среди созвездий, чтобы обозначить земные плоды весны. В Персии огонь — эмблема божества; небесный пес возвещает египтянам о разливе Нила; змея, скрывающая свой хвост в голове, становится образом вечности. Вся природа раскрашена и замаскирована.

В Индии до сих пор можно встретить множество тех гигантских и устрашающих статуй, о которых мы уже упоминали, изображающих добродетель, наделенную десятью руками, которыми она может успешно бороться с пороками, и которые наши бедные миссионеры приняли за изображения дьявола, приняв как должное, что все те, кто не говорит по-французски или по-итальянски, являются поклонниками дьявола.

Покажите все эти символы, придуманные древностью, человеку здравого смысла, который никогда о них не слышал и не имел о них представления, и он не будет иметь ни малейшего понятия об их значении. Для него это был бы совершенно новый язык.

Древние поэты-теологи были вынуждены приписывать божеству глаза, руки и ноги; описывать его в образе человека.

Климент Александрийский цитирует стихи Ксенофана Колофонского, в которых говорится, что каждый вид животных дает метафору, помогающую воображению в его представлениях о божестве — крылья птицы, быстрота лошади и сила льва. Из этих стихов Ксенофана очевидно, что обычай изображать Бога по своему образу и подобию отнюдь не является делом недавнего времени. Древний фракиец Орфей, первый теолог среди греков, живший задолго до Гомера, согласно тому же Клименту Александрийскому, описывает Бога как восседающего на облаках и спокойно управляющего вихрем и бурей. Его ноги достигают земли, а руки простираются от одного океана до другого. Он есть начало, середина и конец всего сущего.

Поскольку все таким образом представлялось через фигуры и эмблемы, философы, и особенно те из них, кто путешествовал в Индию, использовали тот же метод; их наставления были эмблемами, были загадками.

«Не вороши огонь мечом»: то есть не раздражай тех, кто гневается.

«Не ставь светильник под сосуд»: не скрывай истину от людей.

«Воздерживайся от бобов»: не посещай народные собрания, где голосование проводилось белыми или черными бобами.

«Не держи ласточек в доме»: держись подальше от болтунов.

«Во время бури поклоняйся эху»: пока длятся гражданские распри, удаляйся в уединение.

«Никогда не пиши на снегу»: не трать наставления на слабые и немощные умы.

«Никогда не пожирай ни своего сердца, ни своего мозга»: никогда не предавайся бесполезной тревоге или чрезмерному изучению.

Таковы максимы Пифагора, смысл которых достаточно очевиден.