«Философский словарь. Том 4»

Что касается бесчисленных казней, которым слабые фанатики подвергали других, столь же слабых фанатиков, я не буду больше ничего говорить; хотя сказать об этом слишком много невозможно.

В Италии почти не совершается разбойных нападений на дорогах без убийств, потому что смертная казнь одинаково назначается за оба преступления.

Нельзя сомневаться в том, что господин де Беккариа в своем «Трактате о преступлениях и наказаниях» отметил этот весьма важный факт.

ПАЛАЧ.

Может показаться, что это слово не должно осквернять словарь искусств и наук; однако оно имеет отношение к юриспруденции и истории. Наши великие поэты не гнушались часто использовать это слово в трагедии: Клитемнестра в «Ифигении» называет Агамемнона палачом своей дочери.

В комедии оно используется с большим весельем; Меркурий в «Амфитрионе» (акт I, сцена 2) говорит: «Comment, bourreau! tu fais des cris!» — «Как, палач! ты орешь!»

И даже римляне позволяли себе говорить: «Quorsum vadis, carnifex?» — «Куда идешь ты, палач?»

«Энциклопедия» под словом «Палач» подробно описывает все привилегии парижского палача, но недавний автор пошел еще дальше. В романе о воспитании, не совсем равном «Киропедии» Ксенофонта или «Телемаку» Фенелона, он утверждает, что монарх страны должен без колебаний выдать дочь палача замуж за наследника престола, если она хорошо воспитана и если ее характер достаточно гармонирует с характером юного принца. Жаль, что он не упомянул точную сумму, которую она должна принести в качестве приданого, и почести, которые должны быть оказаны ее отцу в день свадьбы.

Едва ли возможно с должной гармонией зайти дальше в той глубокой морали, новых правилах приличия, изысканных парадоксах и божественных максимах, которыми автор, о котором я говорю, одарил и потчевал нынешний век. Он, несомненно, ощутил бы полную гармонию, выступив в роли шафера на этой свадьбе. Он сочинил бы эпиталаму принцессе и не преминул бы воспеть великие подвиги ее отца. Невеста тогда, возможно, могла бы подарить несколько едких поцелуев; ибо известно, что этот же писатель в другом романе под названием «Элоиза» выводит молодого швейцарца, подхватившего в Париже особую болезнь, который говорит своей возлюбленной: «Прибереги свои поцелуи для себя; они слишком едкие».

Придет время, когда будет едва ли возможно представить, что подобные произведения могли получить некую известность; если бы эта известность продолжалась, она не сделала бы чести веку. Отцы семейств вскоре решили, что не совсем прилично выдавать своих старших сыновей за дочерей палачей, какая бы гармония ни казалась существующей между влюбленным и дамой. Во всем есть правило и определенные пределы, которые нельзя разумно переступать.

Est modus in rebus, sunt certi denique fines, Quos ultra citraque nequit consistere rectum.

ИСКУПЛЕНИЕ.

Dieu fit du repentir la vertu des mortels.

Раскаяние человека принимается Богом как добродетель, и, пожалуй, самым прекрасным установлением древности была та торжественная церемония, которая сдерживала преступления, возвещая, что они будут наказаны, и в то же время смягчала отчаяние виновных, позволяя им искупить свои прегрешения установленными видами покаяния. Следует помнить, что раскаяние должно было обязательно предшествовать искуплению, ибо болезни древнее медицины, а потребности — облегчения.

Таким образом, до всех публичных и законных форм богослужения существовала естественная и инстинктивная религия, которая причиняла горе сердцу любого, кто по неведению или страсти совершил бесчеловечный поступок. Человек в ссоре убил своего друга или брата, или ревнивый и обезумевший любовник лишил жизни ту, без которой, как ему казалось, невозможно жить. Глава народа приговорил к смерти добродетельного человека и полезного гражданина. Такие люди, если они сохраняют рассудок и чувствительность, становятся подавленными отчаянием. Их совесть преследует и терзает их; им открыты лишь два пути: возмещение или ожесточение в вине. Все, у кого осталось хоть малейшее чувство, выбирают первое; чудовища выбирают второе.

Как только религия была установлена, были допущены искупления. Церемонии, сопровождавшие их, были, несомненно, нелепыми; ибо какая связь между водой Ганга и убийством? Как мог человек искупить убийство купанием? Мы уже комментировали избыток абсурда и безумия, способных вообразить, что то, что омывает тело, омывает также и душу и изглаживает из нее пятно злых поступков.

Вода Нила впоследствии обладала той же добродетелью, что и вода Ганга; к этим омовениям были добавлены другие церемонии. Египтяне брали двух козлов и бросали жребий, который из них должен быть изгнан, обремененный грехами виновных. Этого козла называли Азазель, искупитель. Какая связь, скажите на милость, между козлом и преступлением человеческого существа?

Безусловно верно, что в более поздние времена эта церемония была освящена среди наших отцов-евреев, которые переняли многие египетские обряды; но души евреев, несомненно, очищались не козлом, а раскаянием.

Ясон, убив своего шурина Апсирта, отправился, как нам говорят, вместе с Медеей, которая была более виновна, чем он сам, чтобы получить отпущение у Цирцеи, царицы и жрицы Эи, которая в те времена слыла могущественнейшей колдуньей. Цирцея отпустила им грехи с помощью сосунка и соленых лепешек. Это, возможно, было очень хорошее блюдо, но оно не могло ни компенсировать кровь Апсирта, ни сделать Ясона и Медею более достойными людьми, если только, поедая своего поросенка, они также не проявили искренность своего раскаяния.

Искупление Ореста, отомстившего за отца убийством матери, состояло в том, чтобы пойти и украсть статую у тавров в Крыму. Статуя, вероятно, была выполнена крайне плохо, и казалось, что от такого предприятия не было никакой выгоды. В более поздние времена эти вещи устраивались лучше: были изобретены мистерии, и правонарушители могли получить отпущение грехов на этих мистериях, подвергнувшись определенным мучительным испытаниям и поклявшись вести новую жизнь. Именно от этой клятвы за лицами, принимавшими ее, у всех народов закрепилось название, соответствующее названию посвященных «qui ineunt vitam novam» — те, кто начинают новую карьеру, кто вступает на путь добродетели.

Мы видели в статье о «Крещении», что христианских оглашенных не называли посвященными до тех пор, пока они не были крещены.

Неоспоримо, что грехи людей смывались в этих мистериях не иначе, как в силу их клятвы стать добродетельными: иерофант во всех греческих мистериях, распуская собрание, произносил два египетских слова: «Koth, ompheth» — «бодрствуйте, будьте чисты»; что сразу доказывает, что мистерии изначально пришли из Египта и что они были изобретены исключительно с целью сделать человечество лучше.

Мудрецы, как мы видим, во все времена делали все, что было в их силах, чтобы внушить любовь к добродетели и предотвратить падение человеческой слабости в отчаяние; но в то же время существовали преступления такой величины и ужаса, что никакая мистерия не могла допустить их искупления. Нерон, хотя и был императором, не мог получить посвящение в мистерии Цереры. Константин, согласно повествованию Зосима, не смог добиться прощения своих преступлений: он был осквернен кровью своей жены, своего сына и всех своих родственников. Необходимо было для защиты человеческого рода, чтобы столь гнусные преступления считались не подлежащими искуплению, чтобы перспектива отпущения грехов не побуждала к их совершению и чтобы чудовищная жестокость сдерживалась всеобщим ужасом.

У римских католиков есть искупления, которые они называют покаяниями. Мы видели в статье об «Аскетизме», как грубо злоупотребляли столь спасительным установлением.

Согласно законам варваров, которые сокрушили Римскую империю, преступления искупались деньгами. Это называлось композицией: «Пусть правонарушитель откупится, заплатив десять, двадцать, тридцать шиллингов». Двести су составляли цену композиции за убийство священника и четыреста — за убийство епископа; таким образом, епископ стоил ровно двух священников.

После того как таким образом договорились с людьми, стали договариваться и с самим Богом, когда практика исповеди стала общепринятой. Наконец, папа Иоанн XXII установил тариф грехов.

Отпущение инцеста, совершенного мирянином, стоило четыре турских ливра: «Ab incestu pro laico in foro conscienticæ turonenses quatuor». Для мужчины и женщины, совершивших инцест, — восемнадцать турских ливров, четыре дуката и девять карлинов. Это, безусловно, несправедливо; если один человек платит только четыре турских ливра, двое не должны платить более восьми.

Даже преступления против природы имеют свои установленные ставки, доходящие до девяноста турских ливров, двенадцати дукатов и шести карлинов: «Cum inhibitione turonenses 90, ducatos 12, carlinos 90» и т. д.

Едва ли можно поверить, что Лев X был настолько неосторожен, что напечатал эту книгу тарифов или индульгенций в 1514 году, что, однако, как нас уверяют, он и сделал; в то же время следует учитывать, что тогда еще не появилось ни искры того пожара, который позже раздули реформаторы; и что двор Рима полагался исключительно на доверчивость народа и пренебрегал тем, чтобы набросить хотя бы малейшую завесу на свои злоупотребления. Публичная продажа индульгенций, которая вскоре последовала, показывает, что этот двор не принимал никаких мер предосторожности, чтобы скрыть свои грубые мерзости от различных народов, которые так долго были к ним привычны. Когда жалобы на злоупотребления Римской церкви вырвались наружу, она сделала все, что было в ее силах, чтобы подавить эту публикацию, но все было тщетно.

Если я могу высказать свое мнение об этой книге тарифов, я должен сказать, что не верю в подлинность ее изданий; ставки не имеют никакой пропорции и вовсе не совпадают с теми, что указаны д'Обинье, дедом мадам де Ментенон, в исповеди де Санси. Лишение женщины девственности оценивается в шесть гро, а совершение инцеста с матерью или сестрой — в пять гро. Это явно нелепо. Я думаю, что действительно существовала система ставок или налогов, установленная для тех, кто отправлялся в Рим, чтобы получить отпущение грехов или купить диспенсации, но что враги Святого Престола значительно добавили к ним, чтобы усилить ненависть к нему. Обратитесь к Бейлю, статьи «Банк», «Дюпине», «Дреленкур».

По крайней мере, положительно известно, что эти ставки никогда не были санкционированы ни одним собором; что они представляли собой огромное злоупотребление, изобретенное алчностью и уважаемое теми, кто был заинтересован в том, чтобы оно не было отменено. Продавцы и покупатели в равной степени находили в этом свою выгоду; и, соответственно, никто не выступал против этого до начала беспорядков, сопровождавших Реформацию. Следует признать, что точный список всех этих ставок или налогов был бы чрезвычайно полезен при формировании истории человеческого разума.

КРАЙНОСТЬ.

Мы попытаемся здесь извлечь из слова «крайность» идею, которая может быть сопряжена с некоторой пользой.

Каждый день спорят о том, приписывать ли успех на войне руководству или удаче.

Что в болезнях более действенно для исцеления или разрушения — природа или медицина.

Что в праве не разумнее ли человеку пойти на компромисс, даже если он прав, и защищать дело, даже если он неправ.

Способствуют ли изящные искусства славе или упадку государства.

Мудро или неразумно поощрять суеверия в народе.

Есть ли какая-либо истина в метафизике, истории или морали.

Произволен ли вкус и существует ли в действительности хороший и плохой вкус.

Чтобы сразу решить все эти вопросы, воспользуйтесь крайними случаями в каждом из них, сравните эти две крайности, и вы немедленно обнаружите истину.

Вы хотите знать, может ли успех на войне быть безошибочно определен руководством; рассмотрите самый крайний случай, самые противоположные ситуации, в которых одно лишь руководство безошибочно восторжествует. Вражеская армия должна обязательно пройти через глубокое горное ущелье; ваш командир знает об этом обстоятельстве; он совершает форсированный марш, овладевает высотами и полностью окружает врага в теснине; там они должны либо погибнуть, либо сдаться. В этом крайнем случае удача не может иметь доли в победе. Следовательно, доказуемо, что мастерство может определить успех кампании, и из этого неизбежно следует, что война — это искусство.

Затем представьте себе выгодную, но не решающую позицию; успех не гарантирован, но он чрезвычайно вероятен. И так, от одной градации к другой, вы приходите к тому, что можно считать полным равенством между двумя армиями. Кто тогда решит? Удача; то есть какое-то неожиданное обстоятельство или событие; смерть генерала, собирающегося выполнить важный приказ; расстройство дивизии вследствие ложного донесения, действие внезапной паники или различные другие причины, для которых благоразумие не может найти средства; однако все еще всегда верно, что на войне есть искусство, есть наука.

То же самое следует заметить относительно медицины; искусства действовать головой или рукой, чтобы сохранить жизнь, которая, по-видимому, может быть потеряна.

Первые, кто применил кровопускание как можно быстрее к пациенту при апоплексии; первые, кому пришла в голову идея погрузить скальпель в мочевой пузырь, чтобы извлечь из него камень, и закрыть рану; первые, кто нашел метод остановки гангрены в любой части человеческого тела, были, несомненно, людьми почти божественными и совершенно непохожими на врачей Мольера.

Спуститесь от этого сильного и решающего примера к случаям менее ярким и более двусмысленным; вы видите лихорадки и различные другие болезни, излеченные без возможности установить, сделано ли это врачом или природой; вы видите болезни, исход которых нельзя предугадать; различные врачи ошибаются в своих мнениях о месте или природе их; тот, у кого самый острый гений, самый зоркий глаз, раскрывает характер недуга. Значит, в медицине есть искусство, и человек с превосходным умом знаком с его тонкостями. Так Ла Пейрони обнаружил, что один из придворных проглотил острую кость, которая вызвала язву и поставила под угрозу его жизнь; и так же Бургаве обнаружил недуг, столь же неизвестный, сколь и ужасный, у графини Вассенар. Следовательно, нельзя сомневаться, что в медицине есть искусство, но в каждом искусстве есть свои Вергилии и свои Мевии.

В юриспруденции возьмите случай, который ясен, в котором закон выносит решительное суждение; правильно составленный и регулярно акцептованный вексель; акцептант обязан оплатить его в любой стране мира. Следовательно, существует полезная юриспруденция, хотя в бесчисленных случаях приговоры произвольны, потому что, к несчастью для человечества, законы плохо составлены.

Хотите ли вы знать, полезны ли изящные искусства для нации? Сравните две крайности: Цицерона и совершенного невежду. Решите, было ли падение Рима обязано Плинию или Аттиле.

Спрашивается, следует ли поощрять суеверия в народе. Подумайте на мгновение, что является величайшей крайностью в этом пагубном вопросе: Варфоломеевская ночь, массовые убийства в Ирландии или Крестовые походы; и вопрос решен.

Есть ли какая-либо истина в метафизике? Обратите внимание на те моменты, которые наиболее поразительны и истинны. Что-то существует; что-то, следовательно, существовало от всей вечности. Вечное существо существует само по себе; это существо не может быть ни злым, ни непоследовательным. Этим истинам мы должны уступить; почти все остальное открыто для споров, и самый ясный разум обнаруживает истину.

Во всем остальном так же, как и в цветах; плохие глаза могут отличить черное от белого; лучшие глаза и глаза, много упражнявшиеся, могут различить каждую более тонкую градацию: «Usque adeo quod tangit idem est, tamen ultima distant».

ИЕЗЕКИИЛЬ.

О некоторых своеобразных отрывках у этого пророка и о некоторых древних обычаях.

Хорошо известно, что мы не должны судить о древних обычаях по современным; тот, кто хотел бы реформировать двор Алкиноя в «Одиссее» по образцу Великого Турка или Людовика XIV, не встретил бы очень мягкого приема у ученых; тот, кто склонен упрекать Вергилия за то, что он описал царя Эвандра, покрытого медвежьей шкурой и сопровождаемого двумя собаками при представлении послов, — презренный критик.

Нравы древних египтян и евреев еще более отличаются от наших, чем нравы царя Алкиноя, его дочери Навсикаи и достойного Эвандра. Иезекииль, находясь в рабстве у халдеев, имел видение у небольшой реки Ховар, которая впадает в Евфрат.

Мы не должны нисколько удивляться тому, что он видел животных с четырьмя лицами, четырьмя крыльями и с телячьими ногами; или колеса, вращающиеся без помощи и «исполненные жизни»; эти образы приятны воображению; но многих критиков шокировал приказ, данный ему Господом, есть в течение трехсот девяноста дней хлеб, сделанный из ячменя, пшеницы или проса, покрытый человеческими испражнениями.

Пророк воскликнул с сильным отвращением: «Душа моя доселе не осквернялась»; и Господь ответил: «Хорошо, Я позволю тебе вместо человеческих испражнений использовать коровий помет, и последним ты будешь замешивать свой хлеб».

Поскольку сейчас не принято есть хлеб, приготовленный таким образом, большинство людей считают данный приказ недостойным Божественного Величия. Тем не менее, следует признать, что коровий помет и все алмазы великого Могола совершенно равны не только в глазах Божественного Существа, но и в глазах истинного философа; и что касается причин, которые могли быть у Бога для того, чтобы приказать пророку такую трапезу, мы не имеем права их исследовать. Нам достаточно видеть, что повеления, которые кажутся нам очень странными, не казались таковыми евреям.

Следует признать, что синагога во времена святого Иеронима не позволяла читать «Иезекииля» до тридцатилетнего возраста; но это было потому, что в восемнадцатой главе он говорит, что сын не понесет вины отца, и не будут больше говорить: «отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина».

Это выражение считалось в прямом противоречии с Моисеем, который в двадцать восьмой главе книги «Числа» объявляет, что дети несут вину отцов до третьего и четвертого поколения.

Иезекииль, опять же, в двадцатой главе заставляет Господа сказать, что Он дал евреям заповеди, которые не хороши. Таковы причины, по которым синагога запрещала молодым людям читать автора, способного вызвать сомнения в непреложности законов Моисея.

Придирчивые критики наших дней еще больше удивлены шестнадцатой главой Иезекииля. В этой главе он берется разоблачить преступления города Иерусалима. Он представляет Господа, говорящего с молодой женщиной; и Господь сказал ей: «При рождении твоем пуп твой не был обрезан, ты не была посолена, ты была совершенно нага, Я сжалился над тобой; ты выросла в росте, груди твои сформировались, волосы твои выросли, Я прошел мимо тебя, Я увидел тебя, Я знал, что пришло время любовников, Я покрыл твой срам, Я простер край одежды Моей над тобой; ты стала Моей; Я омыл и надушил тебя, и одел, и хорошо обул тебя; Я дал тебе льняной шарф, и браслеты, и цепь на шею; Я вложил драгоценность в твой нос, серьги в твои уши и корону на твою голову».

«Тогда, полагаясь на свою красоту, ты в зените своей славы блудодействовала с каждым прохожим... И ты построила высокое место осквернения... и ты проституировала себя на публичных местах и открывала ноги свои каждому проходящему... и ты прелюбодействовала с египтянами... и, наконец, ты платила своим любовникам и делала им подарки, чтобы они могли лечь с тобой... и, нанимая их, вместо того чтобы быть нанятой, ты поступала иначе, чем другие блудницы... Пословица гласит: какова мать, такова и дочь, и эта пословица используется о тебе» и т. д.

Еще больше они раздражены по поводу двадцать третьей главы. У матери было две дочери, которые рано потеряли девственность. Старшую звали Огола, а младшую Оголиба... «Огола прелюбодействовала с молодыми лордами и капитанами и лежала с египтянами с ранней юности... Оголиба, ее сестра, совершила еще большее прелюбодеяние с офицерами, правителями и статными кавалерами; она открыла свой срам, она умножила свои прелюбодеяния, она жадно искала объятий тех, чья плоть была как у ослов, и чье семя было как у лошадей».

Эти описания, которые так сводят с ума слабые умы, означают, по сути, не что иное, как беззакония Иерусалима и Самарии; эти выражения, которые кажутся нам распущенными, тогда таковыми не были. Та же живость проявляется во многих других частях Писания без малейшего опасения. Очень часто упоминается разверзание утробы. Термины, использованные для выражения союза Вооза с Руфью и Иуды с его невесткой, не являются непристойными на еврейском языке, но были бы таковыми на нашем собственном.

Люди, которые не стыдятся наготы, никогда не покрывают ее вуалью. В рассматриваемые времена упоминание определенных частей человеческого тела не могло вызвать румянец, так как к ним фактически прикасался человек, связывавший себя каким-либо обещанием другому; это был знак уважения, символ верности, как раньше у нас самих, когда феодальные лорды вкладывали свои руки между руками своего сюзерена.

Мы перевели упомянутый термин словом «бедро». Елиезер кладет руку под бедро Авраама. Иосиф кладет руку под бедро Иакова. Этот обычай был очень древним в Египте. Египтяне были настолько далеки от того, чтобы придавать какое-либо позорище тому, что мы стремимся по возможности скрыть и избегать упоминания, что они несли в процессии большое и характерное изображение, называемое Фаллос, чтобы поблагодарить богов за то, что они сделали человеческое тело столь важным в продолжении человеческого рода.

Все это дает достаточное доказательство того, что наше чувство приличия и благопристойности отличается от такового у других народов. Когда римляне кажутся более утонченными, чем во времена Августа? Тем не менее, Гораций не стесняется сказать в одном из своих моральных произведений: «Nec metuo, ne dum futuo vir rure recurrat» (Сатира II, книга I, ст. 127). Август использует то же выражение в эпиграмме на Фульвию.

Человек, который произнес бы среди нас выражение на нашем языке, соответствующее ему, был бы принят за пьяного носильщика; это слово, как и многие другие, используемые Горацием и другими авторами, кажется нам даже более непристойным, чем выражения Иезекииля. Давайте же отбросим наши предрассудки, когда мы читаем древних авторов или путешествуем среди далеких народов. Природа везде одна и та же, а обычаи везде разные.

Однажды в Амстердаме я встретил раввина, совершенно переполненного этой главой. «Ах! мой друг, — говорит он, — как же мы вам обязаны. Вы показали всю возвышенность закона Моисея, завтрак Иезекииля; его восхитительные позы на левом боку; Огола и Оголиба — это восхитительные вещи; это типы, брат мой — типы, которые показывают, что однажды еврейский народ будет хозяином всего мира; но почему вы допустили так много других, которые почти равны по силе? Почему вы не представили Господа, говорящего мудрецу Осии во втором стихе первой главы: «Осия, возьми себе блудницу и роди ей детей блуда»? Таковы самые слова. Осия берет молодую женщину и имеет от нее сына, а затем дочь, а потом снова сына; и это был тип, и этот тип длился три года. Это еще не все; Господь говорит в третьей главе: «Иди и возьми себе женщину, которая не просто блудница, но прелюбодейка». Осия повиновался, но это стоило ему пятнадцать крон и восемнадцать бушелей ячменя; ибо, вы знаете, в земле обетованной было очень мало пшеницы, — но вы осознаете значение всего этого?» «Нет», — сказал я ему. «И я тоже», — сказал раввин.

Затем к нам подошел важный человек и сказал, что это остроумные вымыслы, изобилующие изысканной красотой. «Ах, сэр, — заметил молодой человек, — если вы склонны к вымыслам, отдайте предпочтение Гомеру, Вергилию и Овидию». Тот, кто предпочитает пророчества Иезекииля, заслуживает того, чтобы позавтракать с ним.

БАЙКА.

Очень вероятно, что более древние басни в стиле тех, что приписываются Эзопу, были изобретены первыми покоренными народами. У свободных людей не было бы повода скрывать истину; с тираном едва ли можно говорить иначе, как притчами; и в настоящее время даже это является опасной свободой.

Могло также вполне случиться, что люди, естественно любящие образы и рассказы, остроумные личности забавлялись их сочинением без всякого другого мотива. Как бы то ни было, басня древнее истории.

Среди евреев, которые являются совсем молодым народом по сравнению с халдеями и тирийцами, их соседями, но очень древним по их собственным рассказам, басни, подобные эзоповским, существовали во времена Судей, за 1233 года до нашей эры, если мы можем полагаться на принятые вычисления.

В Книге Судей сказано, что у Гедеона было семьдесят сыновей, рожденных от его многих жен; и что от наложницы у него был еще один сын по имени Авимелех.

Теперь этот Авимелех убил шестьдесят девять своих братьев на одном камне, согласно еврейскому обычаю, и вследствие этого евреи, полные уважения и восхищения, пошли короновать его царем под дубом возле Милло, города, который мало известен в истории.

Иоафам, единственный из братьев, избежавший резни — как это всегда бывает в древних историях, — обратился к израильтянам с речью, рассказывая им, что деревья пошли однажды выбирать себе царя; мы не очень понимаем, как они могли маршировать, но если они могли говорить, они могли бы так же легко и ходить. Они сначала обратились к маслине, говоря: «Царствуй над нами». Маслина ответила: «Не оставлю ли я заботу о моем масле, чтобы быть возвышенной над вами». Смоковница сказала, что она любит свои смоквы больше, чем хлопоты верховной власти. Виноградная лоза отдала предпочтение своему винограду. Наконец, деревья обратились к терновнику, который ответил: «Если вы в истине помазываете меня царем над собой, то приходите и уповайте на мою тень; если же нет, пусть выйдет огонь из терновника и пожрет кедры ливанские».

Правда, эта басня во всем неверна, ибо огонь не может исходить из терновника, но она показывает древность использования басен.

Басня о желудке и членах, которая успокоила мятеж в Риме около двух тысяч трехсот лет назад, остроумна и безупречна. Чем древнее басни, тем более аллегоричными они были.

Не является ли древняя басня о Венере, как ее излагает Гесиод, целиком басней о природе? Эта Венера — богиня красоты. Красота перестает быть прелестной, если ее не сопровождают грации. Красота порождает любовь. У любви есть черты, пронзающие все сердца; он носит повязку, скрывающую недостатки любимых. У него есть крылья; он приходит быстро и так же быстро улетает.

Мудрость зарождается в мозгу главы богов под именем Минервы. Душа человека — это божественный огонь, который Минерва показывает Прометею, а тот использует этот божественный огонь, чтобы оживить человечество.

В этих баснях невозможно не узнать живую картину чистой природы. Большинство других басен — это либо искажения древних историй, либо капризы воображения. С древними баснями дело обстоит так же, как с нашими современными сказками: одни несут в себе очаровательную мораль, другие — весьма пресную.

Остроумные басни древних были грубо имитированы невежественным народом — взять хотя бы басни о Вакхе, Геркулесе, Прометее, Пандоре и многих других, которые служили развлечением древнего мира. Варвары, смутно слышавшие о них, включили их в свою собственную дикую мифологию, а впоследствии стали притворяться, что сами их изобрели. Увы! Бедный, неизвестный и невежественный народ, не знавший никакого искусства, ни полезного, ни приятного — которому даже имя геометрии было незнакомо, — смеете ли вы говорить, что что-то изобрели? Вы не умели ни открывать истину, ни искусно лгать.

Самой изящной греческой басней была басня о Психее; самой приятной — об эфесской вдове. Самая милая среди современных — басня о Глупости, которая, выколов глаза Любви, осуждена быть его поводырем.

Басни, приписываемые Эзопу, — это сплошь эмблемы; наставления слабым, чтобы они по мере сил остерегались сетей сильных. Все народы, обладающие хоть каплей мудрости, приняли их. Лафонтен обработал их с наибольшим изяществом. Около восьмидесяти из них — шедевры простоты, грации, тонкости, а иногда даже поэзии. Одно из преимуществ века Людовика XIV в том, что он породил Лафонтена. Он так хорошо открыл, почти не ища того, искусство заставлять себя читать, что приобрел во Франции большую репутацию, чем сам гений.

Буало никогда не причислял его к тем, кто делал честь великому веку Людовика XIV; его доводом или предлогом было то, что он никогда ничего не изобретал. Что лучше подтвердит правоту Буало, так это большое количество ошибок в языке и неправильность стиля; недостатки, которых Лафонтен мог бы избежать и которые этот суровый критик не мог простить. Его кузнечик, например, пропевший все лето, пошел просить подаяния у муравьихи, своей соседки, зимой, уверяя ее честным словом животного, что выплатит ей основной долг и проценты до Иванова дня. Муравьиха отвечает: «Ты пела? Я рада; так теперь танцуй».

Его астролог, опять же, упав в канаву, глядя на звезды, услышал вопрос: «Бедняга! Неужели ты надеешься прочесть то, что так высоко над тобой?» Однако Коперник, Галилей, Кассини и Галлей очень хорошо читали небеса; и лучший астроном, когда-либо существовавший, мог бы упасть в канаву, не будучи при этом беднягой.

Судебная астрология — это действительно нелепое шарлатанство, но нелепость заключается не в наблюдении за небесами; она заключается в том, чтобы верить или заставлять верить, что вы читаете то, чего там нет. Многие из этих басен, плохо выбранных или плохо написанных, безусловно, заслуживают порицания Буало.

Нет ничего преснее басни об утопленнице, чей труп искали против течения реки, потому что при жизни она всегда была всем наперекор.

Дань, посланная животными царю Александру, — это басня, которая не становится лучше от того, что она древняя. Животные не посылали денег, и лев не советовал им их красть.

Сатир, принявший крестьянина в свою хижину, не должен был выгонять его, увидев, что тот дует на пальцы, потому что ему холодно, а потом, взяв блюдо в зубы, дует на похлебку, потому что она горячая. Человек был совершенно прав, а сатир был дураком. К тому же, мы не берем блюда зубами.

Мать-крабиха, упрекающая дочь в том, что та не ходит прямо, и дочь, отвечающая, что мать сама ходит криво, — не самая приятная басня.

Куст и утка в торговом товариществе с летучей мышью, имеющие конторские книги, приказчиков, агентов, выплачивающие основной долг и проценты и т. д., не имеют ни правды, ни естественности, ни какого-либо достоинства.

Куст, который отправляется с летучей мышью в чужие страны торговать, — это одно из тех холодных и неестественных изобретений, которые Лафонтен не должен был принимать. Дом, полный собак и кошек, живущих вместе как кузены и ссорящихся из-за миски похлебки, также кажется совершенно недостойным человека со вкусом.

Болтливая сорока еще хуже. Орел говорит ей, что отказывается от ее компании, потому что она слишком много говорит. На что Лафонтен замечает, что при дворе необходимо носить две маски.

В чем достоинство басни о коршуне, которого птицелов преподнес королю, вцепившись когтями ему в нос? Обезьяна, которая женилась на парижанке и била ее, — это неудачная история, подброшенная Лафонтену, и он имел несчастье облечь ее в стихи.

Такие басни, как эти, и некоторые другие, несомненно, могут оправдать Буало; могло даже случиться, что Лафонтен не мог отличить плохие басни от хороших.

Мадам де ла Сабльер называла Лафонтена баснописцем, который рождал басни так же естественно, как сливовое дерево рождает сливы. Правда, у него был только один стиль, и он написал оперу в стиле своих басен.

Несмотря на все это, Буало следовало бы воздать должное необычайному достоинству этого «доброго человека», как он его называет, и публике, которая права, будучи очарованной стилем многих его басен.

Лафонтен не был оригинальным или возвышенным писателем, человеком с устоявшимся вкусом или одним из первых гениев блестящей эпохи; и весьма примечательный его недостаток в том, что он не говорит правильно на своем собственном языке. В этом отношении он сильно уступает Федру, но он был уникальным человеком в тех превосходных произведениях, которые нам оставил. Их очень много, и они на устах у всех, кто получил достойное воспитание; они даже способствуют их образованию. Они дойдут до потомства; они подходят для всех людей и для всех времен, в то время как басни Буало подходят только литераторам.

О тех фанатиках, которые хотели бы запретить древние басни.

Среди тех, кого мы называем янсенистами, есть небольшая секта твердолобых и пустых голов, которые хотели бы запретить прекрасные басни древности, чтобы заменить Овидия святым Проспером, а Горация — Сантейлем. Если бы их послушали, наши картины больше не изображали бы Ириду на радуге или Минерву с эгидой; вместо них мы имели бы Николя и Арно, сражающихся против иезуитов и протестантов; мадемуазель Перье, исцеленную от болезни глаз шипом из тернового венца Иисуса Христа, привезенным из Иерусалима в Пор-Рояль; советника Карре де Монжерона, представляющего отчет о чуде святого Медарда Людовику XV; и святого Овидия, воскрешающего маленьких мальчиков.

В глазах этих суровых мудрецов Фенелон был лишь идолопоклонником, который, следуя примеру нечестивой поэмы «Энеида», ввел ребенка Купидона с нимфой Эвхаридой.

Плюш в конце своей басни о небесах, озаглавленной «Их история», пишет длинную диссертацию, чтобы доказать, что стыдно иметь гобелены с фигурами, взятыми из «Метаморфоз» Овидия; и что Зефир и Флора, Вертумн и Помона должны быть изгнаны из садов Версаля. Он призывает школу изящной словесности противостоять этому дурному вкусу; реформа, которая одна, по его словам, способна восстановить изящную словесность.

Другие пуритане, более суровые, чем мудрые, некоторое время назад хотели бы предать анафеме древнюю мифологию как собрание детских сказок, недостойных признанной серьезности наших нравов. Однако было бы жаль сжечь Овидия, Горация, Гесиода, наши прекрасные гобелены и нашу оперу. Если нас пощадили от знакомых историй Эзопа, зачем поднимать руку на те возвышенные басни, которые уважались человечеством, которое они наставляли? Они смешаны с множеством пресностей, без сомнения, но какое благо без примеси? Все века примут ящик Пандоры, на дне которого было найдено единственное утешение человека — надежда; два сосуда Юпитера, которые непрестанно изливали добро и зло; облако, обнятое Иксионом, которое является эмблемой и наказанием честолюбца; и смерть Нарцисса, которая является наказанием за самолюбие. Что может быть возвышеннее образа Минервы, богини мудрости, сформированной в голове повелителя богов? Что может быть правдивее и приятнее, чем богиня красоты, всегда сопровождаемая грациями? Богини искусств, все дочери памяти — разве они не учат нас, так же как и Локк, что без памяти мы не можем обладать ни суждением, ни умом? Стрелы Любви, его повязка и его детство; Флора, ласкаемая Зефиром и т. д. — разве это не все разумные олицетворения чистой природы? Эти басни пережили религии, которые их освятили. Храмов богов Египта, Греции и Рима больше нет, но Овидий все еще существует. Объекты легковерия могут быть уничтожены, но не объекты удовольствия; мы вечно будем любить эти правдивые и живые образы. Лукреций не верил в этих сказочных богов, но он воспевал природу под именем Венеры.

Alma Venus cœli subter labentia signa Quæ mare navigerum, quæ terras frugiferentes Concelebras, per te quoniam genus omne animantum Concipitur, visitque exortum lumina solis, и т. д. Добрая Венера, слава блаженных обителей, родительница Рима и радость людей и богов; восторг всех, утешение моря и земли, чьей доброй силе все существа обязаны своим рождением и т. д. — КРИЧ

Если древность в своей неясности была приведена к признанию божественности в своих образах, как ее можно винить? Производящая душа мира почиталась мудрецами; она управляла морем под именем Нептуна, воздухом под образом Юноны, а страной под образом Пана. Это было божество армий под именем Марса; все эти атрибуты были одушевленными олицетворениями. Юпитер был единственным богом. Золотая цепь, которой он связывал низших богов и людей, была поразительным образом единства суверенного существа. Народ был обманут, но что нам до народа?

Постоянно спрашивают, почему греческие и римские магистраты позволяли высмеивать на сцене божеств, которым поклонялись в храмах? Это ложное предположение. Богов не высмеивали в их театрах, но высмеивали глупости, приписываемые этим богам теми, кто исказил древнюю мифологию. Консулы и преторы находили уместным остроумно трактовать приключение двух Созиев, но они не потерпели бы, чтобы поклонение Юпитеру и Меркурию подвергалось нападкам перед народом. Именно так тысяча вещей, которые кажутся противоречивыми, в действительности таковыми не являются. Я видел в театре ученой и остроумной нации пьесы, взятые из «Золотой легенды»; будут ли на этом основании говорить, что эта нация позволяет оскорблять свои религиозные объекты? Не стоит бояться, что мы станем язычниками от того, что услышали оперу «Прозерпина» в Париже или увидели свадьбу Психеи, написанную Рафаэлем во дворце папы в Риме. Басня формирует вкус, но не делает никого идолопоклонником.

Прекрасные басни древности имеют также то большое преимущество перед историей: они являются уроками добродетели, в то время как почти вся история повествует об успехах порока. Юпитер в басне спускается на землю, чтобы наказать Тантала и Ликаона; но в истории наши Танталы и Ликаоны — это боги земли. Бавкида и Филимон превратили свою хижину в храм; наши Бавкиды и Филимоны вынуждены продавать сборщику налогов те котлы, которые у Овидия боги превратили в золотые вазы.

Я знаю, как многому может научить нас история и как необходимо ее знать; но требуется много изобретательности, чтобы суметь извлечь из нее какие-либо правила для индивидуального поведения. Те, кто знает политику только по книгам, часто будут вспоминать те строки Корнеля, которые отмечают, что примеров редко бывает достаточно для нашего руководства, так как часто случается, что один человек погибает от того самого средства, которое послужило спасением для другого.

Les exemples recens suffiraient pour m'instruire Si par l'exemple seul on devait se conduire; Mais souvent l'un se perd où l'autre s'est sauvé, Et par où l'un périt, un autre est conservé.

Генрих VIII, тиран своего парламента, своих министров и своих жен, совести и кошельков, жил и умер мирно. Карл I погиб на эшафоте. Маргарита Анжуйская тщетно вела войну лично дюжину раз с англичанами, подданными своего мужа, в то время как Вильгельм III изгнал Якова II из Англии без единого сражения. В наши дни мы видели, как королевская семья Персии была убита, а на троне оказались чужеземцы.

Если смотреть только на события, история, кажется, обвиняет Провидение, а прекрасные моральные басни оправдывают его. Ясно, что в них можно обнаружить как полезное, так и приятное, как бы ни кричали против этого те, кто не является ни тем, ни другим. Пусть они говорят, а мы будем читать Гомера и Овидия, так же как Тита Ливия и Рапена де Туара. Вкус порождает предпочтения, а фанатизм — исключения. Искусства едины, и те, кто хотел бы их разделить, ничего в них не смыслят. История учит нас тому, что мы есть, — басня тому, чем мы должны быть.

Tous les arts sont amis, ainsi qu ils sont divins; Qui veut les séparer est loin de les connaître. L'histoire nous apprend ce que sont les humains, La fable ce qu ils doivent être.

ФРАКЦИЯ.

О значении слова.

Слово «фракция» происходит от латинского «facere»; оно используется для обозначения состояния солдата на посту, при исполнении обязанностей (en faction), эскадронов или отрядов бойцов в цирке; зеленая, синяя, красная и белая фракции.

Принятое значение, в котором термин обычно используется, — это мятежная партия в государстве. Термин «партия» сам по себе не подразумевает ничего одиозного, термин «фракция» всегда одиозен.

Великий человек, и даже человек, обладающий лишь посредственным талантом, может легко иметь партию при дворе, в армии, в городе или в литературе. Человек может иметь партию благодаря своим заслугам, благодаря рвению и количеству своих друзей, не будучи главой партии. Маршал Катина, хотя его мало ценили при дворе, имел большую партию в армии, не прилагая никаких усилий, чтобы ее получить.

Глава партии всегда является главой фракции; таковыми были кардинал Рец, Генрих, герцог де Гиз, и многие другие. Мятежная партия, пока она еще слаба и не имеет влияния в правительстве, является лишь фракцией.

Фракция Цезаря быстро стала доминирующей партией, которая поглотила республику. Когда император Карл VI оспаривал трон Испании у Филиппа V, он имел партию в этом королевстве, а в конце концов у него осталась там лишь фракция. Тем не менее, нам всегда позволено говорить о «партии» Карла VI.

Иначе обстоит дело с частными лицами. Декарт долгое время имел партию во Франции; было бы неправильно сказать, что он имел фракцию. Таким образом, мы видим, что слова, во многих случаях синонимичные, перестают быть таковыми в других.

СПОСОБНОСТЬ.

Все силы материи и разума — это способности; и, что еще хуже, способности, о которых мы ничего не знаем, совершенно оккультные качества; начиная с движения, происхождение которого никто не обнаружил.

Когда президент медицинского факультета в «Мнимом больном» спрашивает Томаса Диафуаруса: «Quare opium facit dormire?» — Почему опиум вызывает сон? Томас очень уместно отвечает: «Quia est in eo virtus dormitiva quæ facit sopire». — Потому что он обладает усыпляющей силой, вызывающей сон. Величайшие философы не могут сказать ничего более по существу.

Честный шевалье де Жокур признает в статье о «Сне», что невозможно выйти за пределы предположений относительно его причины. Другой Томас, и в гораздо большем почтении, чем его тезка-бакалавр в комедии, на самом деле не дал иного ответа на все вопросы, которые возникают на протяжении его огромных томов.

В статье о «Способности» в великой «Энциклопедии» сказано: «что жизненная способность, однажды установленная в разумном принципе, которым мы одушевлены, легко может быть понята как способность, стимулируемая выражениями, которые жизненный сенсориум передает части общего сенсориума, определяет попеременный приток нервной жидкости в волокна, которые движут жизненно важные органы, чтобы произвести попеременное сокращение этих органов».

Это сводится в точности к ответу молодого врача Томаса: «Quia est in eo virtus alterniva quæ facit alternare». И Томас Диафуарус, по крайней мере, имеет достоинство быть кратким.

Способность двигать ногой, когда мы хотим это сделать, вспоминать прошлые события или упражнять наши пять чувств; короче говоря, любая и все наши способности не допускают никакого дальнейшего или лучшего объяснения, чем у Диафуаруса.

Но подумайте о мысли! говорят те, кто понимает весь секрет. Мысль, которая отличает человека от всех остальных животных: «Sanctius his animal, mentisque capacius altæ». (Овидий, Метаморфозы, I, 76) — Более святое животное, более способное к возвышенному разуму!

Сколь угодно святое; именно на эту тему, тему мысли или разума, Диафуарус торжествует больше, чем когда-либо. Все ответили бы в соответствии с ним: «Quia est in eo virtus pensativa quæ facit pensare». Никто никогда не раскроет таинственный процесс, посредством которого он мыслит.

Случай, который мы рассматриваем, можно было бы распространить на все в природе. Я не знаю, не найдется ли в этой глубокой и бездонной пучине тайны доказательство существования Верховного Существа. Существует тайна в исходных или консервативных принципах всех существ, от гальки на морском берегу до кольца Сатурна и Млечного Пути. Но как может существовать тайна, которую никто не знает? Казалось бы, должно существовать некое существо, которое может все раскрыть.

Некоторые ученые люди, желая просветить наше невежество, говорят нам, что мы должны формировать системы; что мы в конце концов найдем секрет. Но мы так долго искали, не получив никакого объяснения, что отвращение к дальнейшим поискам вполне естественно сменило их. Это, говорят они, просто праздность философии; нет, это рациональный покой людей, которые приложили усилия и тщетно пробежали активную дистанцию. И в конце концов, следует признать, что праздная философия гораздо предпочтительнее бурного богословия и метафизического заблуждения.

ВЕРА.

РАЗДЕЛ I. Что такое вера? Значит ли это верить в то, что очевидно? Нет. Моему разуму совершенно очевидно, что существует необходимое, вечное, верховное и разумное существо. Это не вопрос веры, а вопрос разума. У меня нет заслуги в том, что я думаю, что это вечное и бесконечное существо, которое я считаю добродетелью, самой благостью, желает, чтобы я был добрым и добродетельным. Вера состоит в том, чтобы верить не в то, что кажется истинным, а в то, что кажется ложным нашему пониманию. Азиаты могут только верой верить в путешествие Магомета к семи планетам и в воплощения бога Фо, Вишну, Шаки, Брахмы и Соммонокодома. Они подчиняют свое понимание; они дрожат, чтобы исследовать: желая избежать участи быть посаженными на кол или сожженными, они говорят: «Я верю».

Мы здесь не имеем в виду ни малейшего намека на католическую веру. Мы не только чтим ее, но и обладаем ею. Мы говорим о ложной, лживой вере других народов мира, о той вере, которая не является верой и состоит только из слов.

Существует вера в вещи, которые просто удивительны и поразительны, и вера в вещи противоречивые и невозможные.

Вишну воплощался пятьсот раз; это чрезвычайно удивительно, но, однако, физически не невозможно; ибо если Вишну обладал душой, он мог перенести эту душу в пятьсот различных тел ради собственного блаженства. Индус, правда, не обладает очень живой верой; он не является глубоко и решительно убежденным в этих метаморфозах; но он тем не менее скажет своему бонзе: «У меня есть вера; это ваша воля и удовольствие, что Вишну претерпел пятьсот воплощений, что приносит вам доход в пятьсот рупий: очень хорошо; вы будете поносить меня, и доносить на меня, и разорите мою торговлю, если у меня не будет веры; но у меня есть вера, и вот вам десять рупий сверх того». Индус может поклясться бонзе, что он верит, не давая ложной клятвы, ибо, в конце концов, нет доказательств, что Вишну на самом деле не совершил пятьсот визитов в Индию.

Но если бонза требует от него верить в то, что противоречиво или невозможно, например, что дважды два — пять, или что одно и то же тело может находиться в тысяче разных мест, или что быть и не быть — это в точности одно и то же; в таком случае, если индус говорит, что у него есть вера, он лжет, а если он клянется, что верит, он совершает лжесвидетельство. Поэтому он говорит бонзе: «Мой преподобный отец, я не могу заявить, что верю в эти нелепости, даже если бы они приносили вам доход в десять тысяч рупий вместо пятисот».

«Сын мой, — отвечает бонза, — дай мне двадцать рупий, и Бог даст тебе благодать верить во все то, во что ты сейчас не веришь».

«Но как вы можете ожидать или желать, — возражает индус, — чтобы Бог сделал со мной то, чего Он не может сделать даже Сам с Собой? Невозможно, чтобы Бог совершал или верил в противоречия. Я очень охотно скажу, чтобы доставить вам удовлетворение, что верю в то, что неясно, но я не могу сказать, что верю в то, что невозможно. Воля Божья в том, чтобы мы были добродетельны, а не в том, чтобы мы были абсурдны. Я уже дал вам десять рупий; вот еще двадцать; верьте в тридцать рупий; будьте честным человеком, если можете, и больше не беспокойте меня».

Не так обстоит дело с христианами. Вера, которую они имеют в вещи, которых они не понимают, основана на том, что они понимают; у них есть основания для доверия. Иисус Христос совершал чудеса в Галилее; мы должны, следовательно, верить во все, что Он сказал. Чтобы знать, что Он сказал, мы должны обратиться к Церкви. Церковь объявила книги, которые возвещают нам Иисуса Христа, подлинными. Мы должны, следовательно, верить этим книгам. Эти книги сообщают нам, что тот, кто не слушает Церковь, должен считаться сборщиком налогов или язычником; мы должны, следовательно, слушать Церковь, чтобы нас не опозорили и не возненавидели, как генеральных откупщиков. Мы должны подчинить ей наш разум, не с детской и слепой доверчивостью, а с послушной верой, которую санкционировал бы сам разум. Такова христианская вера, особенно римская вера, которая есть «вера» par excellence. Лютеранская, кальвинистская или англиканская вера — это порочная вера.

РАЗДЕЛ II. Божественная вера, о которой так много написано, — это, очевидно, не что иное, как подчиненное неверие, ибо у нас, безусловно, нет иной способности, кроме понимания, с помощью которой мы можем верить; а объекты веры не являются объектами понимания. Мы можем верить только в то, что кажется истинным; и ничто не может казаться истинным, кроме как одним из трех следующих способов: через интуицию или чувство, как «я существую», «я вижу солнце»; через накопление вероятности, доходящей до уверенности, как «существует город под названием Константинополь»; или через позитивную демонстрацию, как «треугольники с одинаковым основанием и высотой равны».

Вера, следовательно, не будучи ничем подобным, не может быть верой, убеждением, так же как она не может быть желтой или красной. Это может быть не что иное, как аннигиляция разума, молчание поклонения при созерцании вещей, абсолютно непостижимых. Таким образом, говоря философски, никто не верит в Троицу; никто не верит, что одно и то же тело может находиться в тысяче мест одновременно; и тот, кто говорит: «Я верю в эти тайны», увидит, вне всякого сомнения, если он на мгновение задумается о том, что происходит в его уме, что эти слова означают не более чем: «Я уважаю эти тайны; я подчиняюсь тем, кто их возвещает». Ибо они соглашаются со мной, что мой разум, или их собственный разум, не верит в них; но ясно, что если мой разум не убежден, я не убежден. Я и мой разум не можем быть двумя разными существами. Это абсолютное противоречие, чтобы я принимал за истинное то, что мой рассудок отвергает как ложное. Вера, следовательно, есть не что иное, как покорное или почтительное неверие.

Но почему это подчинение должно осуществляться, когда мой рассудок непреодолимо отступает? Причина, как мы хорошо знаем, в том, что мой рассудок был убежден, что тайны моей веры установлены самим Богом. Все, что я могу сделать как разумное существо, — это молчать и поклоняться. Это то, что богословы называют внешней верой; и эта вера не является и не может быть ничем иным, кроме уважения к вещам непостижимым, вследствие доверия, которое я оказываю тем, кто их преподает.

Если бы сам Бог сказал мне: «Мысль оливкового цвета»; «квадрат определенного числа горький»; я бы, конечно, вообще ничего не понял из этих слов. Я не мог бы принять их ни как истинные, ни как ложные. Но я повторю их, если Он прикажет мне это сделать; и я заставлю других повторять их под страхом смерти. Это не вера; это не что иное, как послушание.

Чтобы получить основание для этого послушания, необходимо лишь исследовать книги, которые его требуют. Наш рассудок, следовательно, должен исследовать книги Ветхого и Нового Завета точно так же, как он исследовал бы Плутарха или Ливия; и если он найдет в них неоспоримые и решающие доказательства — доказательства, очевидные для всех умов и такие, которые были бы признаны людьми всех народов, — что сам Бог является их автором, тогда наш прямой долг — подчинить наш рассудок игу веры.

РАЗДЕЛ III. Мы долго колебались, публиковать или нет следующую статью «Вера», которую мы встретили в старой книге. Наше уважение к кафедре святого Петра сдерживало нас. Но некоторые благочестивые люди, убедив нас, что Александр VI и святой Петр не имеют ничего общего, мы наконец решили опубликовать это любопытное маленькое произведение и делаем это без малейшего колебания.

Принц Пико делла Мирандола однажды встретил папу Александра VI в доме куртизанки Эмилии, в то время как Лукреция, дочь святого отца, была в родах, а народ Рима обсуждал, принадлежит ли ребенок, от которого она разрешилась, папе, его сыну герцогу Валентинуа или мужу Лукреции Альфонсо Арагонскому, которого многие считали импотентом. Разговор сразу стал оживленным и веселым. Кардинал Бембо пересказывает его часть. «Мой маленький Пико, — говорит папа, — кого ты считаешь отцом моего внука?» «Я думаю, вашего зятя», — ответил Пико. «Что! Как ты можешь верить в такую чепуху?» «Я верю в это верой». «Но ведь ты знаешь, что импотент не может быть отцом». «Вера, — ответил Пико, — состоит в том, чтобы верить в вещи, потому что они невозможны; и, кроме того, честь вашего дома требует, чтобы сын Лукреции не считался порождением инцеста. Вы требуете, чтобы я верил в более непостижимые тайны. Разве я не обязан верить, что змей говорил; что с того времени все человечество было проклято; что ослица Валаама также говорила с большим красноречием; и что стены Иерихона рухнули от звука труб?» Пико продолжал длинный перечень всех поразительных вещей, в которые он верил. Александр буквально откинулся на диван от смеха. «Я верю во все это так же, как и ты, — говорит он, — ибо я хорошо знаю, что могу быть спасен только верой, так как я, конечно, никогда не смогу быть спасен делами». «Ах, святой отец! — говорит Пико, — вам не нужны ни дела, ни вера; они хороши для таких бедных, мирских существ, как мы; но вы, который являетесь абсолютно вице-богом, — вы можете верить и делать все, что вам угодно».

«У вас есть ключи от рая; и святой Петр, конечно, никогда не захлопнет дверь перед вашим носом. Но что касается меня, который является лишь бедным принцем, я свободно признаюсь, что мне потребовалась бы очень мощная защита, если бы я переспал с собственной дочерью или использовал стилет и паслен так же часто, как ваше святейшество». Александр VI понимал шутки. «Давайте говорить серьезно, — говорит он принцу. — Скажите мне, какая может быть заслуга в том, что человек говорит Богу, что он убежден в вещах, в которых, на самом деле, он не может быть убежден? Какое удовольствие это может доставить Богу? Между нами говоря, человек, который говорит, что верит в то, во что невозможно верить, — лжец».

Пико делла Мирандола при этом перекрестился в сильном волнении. «Боже мой! — говорит он, — прошу прощения у вашего святейшества; но вы не христианин». «Я не христианин, — говорит папа, — верой моей». «Я так и подозревал», — сказал Пико делла Мирандола.

ЛОЖНОСТЬ.

Ложность, собственно говоря, есть противоположность истине; а не преднамеренная ложь.

Говорят, что во время великого землетрясения в Лиссабоне погибло сто тысяч человек; это не ложь — это ложность. Ложность встречается гораздо чаще, чем ошибка; ложность больше относится к фактам, а ошибка — к мнениям. Ошибка — верить, что солнце вращается вокруг земли; но ложность — утверждать, что Людовик XIV продиктовал завещание Карла II.

Подделка документа — гораздо большее преступление, чем простая ложь; это юридический обман — мошенничество, совершенное пером.

У человека ложный ум, когда он всегда воспринимает вещи в неправильном смысле, когда, не рассматривая целое, он приписывает одной стороне объекта то, что принадлежит другой, и когда этот недостаток суждения стал привычным.

Двуличность — это когда человек привык льстить и высказывать чувства, которых у него нет; это хуже, чем притворство, и это то, что латиняне называют simulatio.

Много ложности у историков; ошибки среди философов. Ложности изобилуют во всех полемических сочинениях, и еще больше в сатирических. Ложные умы невыносимы, а ложные сердца ужасны.

ЛОЖНОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ДОБРОДЕТЕЛЕЙ.

Когда герцог де Ларошфуко написал свои «Размышления о самолюбии» и открыл этот великий источник человеческих действий, некий г-н Эспри из Оратории написал книгу под названием «О ложности человеческих добродетелей». Этот автор говорит, что нет добродетели, кроме как по благодати; и он заканчивает каждую главу ссылкой на христианское милосердие. Так что, согласно г-ну Эспри, ни Катон, ни Аристид, ни Марк Аврелий, ни Эпиктет не были хорошими людьми, которых можно найти только среди христиан. Среди христиан, опять же, нет добродетели, кроме как среди католиков; и даже среди католиков иезуиты должны быть исключены как враги Оратории; ergo, добродетель почти нигде не встречается, кроме как среди врагов иезуитов.

Этот г-н Эспри начинает с утверждения, что благоразумие не является добродетелью; и его причина в том, что оно часто обманывается. Это как если бы он сказал, что Цезарь не был великим полководцем, потому что был побежден при Диррахии.

Если бы г-н Эспри был философом, он не рассматривал бы благоразумие как добродетель, а как талант — как полезное и счастливое качество; ибо великий негодяй может быть очень благоразумным, и я знал многих таких. О, век притворства, что «Nul n'aura de vertu que nous et nos amis!» — Никто не добродетелен, кроме нас и наших друзей!

Что такое добродетель, мой друг? Это делать добро; давайте же делать его, и этого будет достаточно. Но мы отдаем вам должное за мотив. Что же! по-вашему, нет разницы между президентом де Ту и Равальяком? между Цицероном и тем Попилием, которому он спас жизнь и который впоследствии отрубил ему голову за деньги; и ты назовешь Эпиктета и Порфирия негодяями, потому что они не следовали нашим догмам? Такая наглость отвратительна; но я больше ничего не скажу, ибо я начинаю злиться.

Table of contents

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ — ТОМ IV. СТРАНА. ПРЕСТУПЛЕНИЯ ИЛИ ПРАВОНАРУШЕНИЯ. ПРЕСТУПНИК. КРОМВЕЛЬ. ПРАВО ПЕРВОЙ НОЧИ. ВИКАРИЙ (СЕЛЬСКИЙ). ЛЮБОПЫТСТВО. ОБЫЧАИ — ТРАДИЦИИ. КИР. ДАНТЕ. ДАВИД. ДЕКРЕТАЛИИ. ПОТОП (ВСЕМИРНЫЙ). ДЕМОКРАТИЯ. БЕСНОВАТЫЕ. СУДЬБА. БОГОМОЛЕЦ. СОЛНЕЧНЫЕ ЧАСЫ. СЛОВАРЬ. ДИОКЛЕТИАН. ДИОНИСИЙ, СВ. (АРЕОПАГИТ). ДИОДОР СИЦИЛИЙСКИЙ И ГЕРОДОТ. ДИРЕКТОР. СПОРЫ. РАССТОЯНИЕ. БОЖЕСТВЕННОСТЬ ИИСУСА. РАЗВОД. СОБАКА. ДОГМАТЫ. ПОЖЕРТВОВАНИЯ. ПИТЬ ЗА ЗДОРОВЬЕ. ДРУИДЫ. ПОКОЙ. ЗАТМЕНИЕ. ЭКОНОМИЯ (СЕЛЬСКАЯ). ЭКОНОМИЯ РЕЧИ — ЭЛЕГАНТНОСТЬ. ИЛИЯ ИЛИ ИЛИЯ И ЕНОХ. КРАСНОРЕЧИЕ. ЭМБЛЕМЫ. ОЧАРОВАНИЕ. КОНЕЦ СВЕТА. ЭНТУЗИАЗМ. ЗАВИСТЬ. ЭПИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ. БОГОЯВЛЕНИЕ. РАВЕНСТВО. ЕССЕИ. ВЕЧНОСТЬ. ЕВХАРИСТИЯ. КАЗНЬ. ПАЛАЧ. ИСКУПЛЕНИЕ. КРАЙНОСТЬ. ИЕЗЕКИИЛЬ. БАСНЯ. ФРАКЦИЯ. СПОСОБНОСТЬ. ВЕРА. ЛОЖНОСТЬ. ЛОЖНОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ДОБРОДЕТЕЛЕЙ.