«Пребывание во Франции в 1792–1795 годах»

1 марта 1794 г.

Свобода прессы настолько идеально хорошо отрегулирована, что неудивительно, что нам позволено видеть публичные газеты: однако это снисхождение часто, уверяю вас, является источником большого недоумения для меня — наши более близкие знакомые знают, что я уроженка Англии, и всякий раз, когда публикуются какие-либо дебаты нашей Палаты общин, они обращаются ко мне за объяснениями, которые не всегда в моих силах им дать. Я тщетно пыталась заставить их понять природу оппозиции как системы, так что когда они видят что-то, выдвинутое членом парламента, прямо противоположное истине, они удивляются, как он может быть так плохо информирован, и никогда не подозревают его в том, что он говорит то, во что сам не верит. Должно признаться, однако, что наши выдержки из английских газет часто образуют столь полный контраст с фактами, что иностранец, не знакомый с тактикой профессионального патриотизма, может вполне естественно читать их с некоторым удивлением. Благородный пэр, например (чья мудрость не подлежит сомнению, так как аббат Мабли называет его английским Сократом), утверждает, что французские войска — лучше всего одетые в Европе; однако письма, почти той же даты, что и речь графа, от двух генералов и депутата во главе различных армий умоляют о поставке обмундирования для их обнаженных легионов и добавляют, что они вынуждены маршировать в деревянных башмаках!

Конечно, это отражение на английской проницательности — не принять это счастливое прозвание, в котором, однако, как и во многих других частях «Прав человека и гражданина», аббат, кажется, руководствовался собственным рвением, а не скромностью благородного пэра. Если французские войска сейчас лучше одеты, то это результат реквизиций и преимущественных закупок, которые разорили производителей. Патриоты Севера, хотели бы вы видеть наших солдат одетыми теми же средствами?

По другому случаю ваш британский мудрец описывает с большим красноречием энтузиазм, с которым молодежь Франции «бросается к оружию по призыву Конвента»; в то время как мирный гражданин предвкушает с таким же рвением менее славное предписание добывать селитру. Восстания и принуждение, необходимые для обеспечения отправки первых наборов (как бы страх, стыд и дисциплина ни сделали их с тех пор солдатами, хотя и не республиканцами), могли бы исправить пыл изобретательных талантов оратора; а рвение французов в производстве селитры было столь медленного роста, что любая ссылка на него особенно неудачна. В течение нескольких месяцев Конвент рекомендовал, приглашал, умолял и приказывал всей стране заниматься процессом, необходимым для получения селитры; но республиканский энтузиазм был столь запоздалым, что едва ли появилась хоть унция, пока длинный список суровых уголовных законов, со штрафами и тюремным заключением в каждой строке, не пробудил общественный дух более эффективно.

Два года тюремного заключения были наказанием, назначенным гражданину, который будет уличен в препятствовании каким-либо образом производству селитры. Если у вас был дом, который, как было признано, содержит требуемые материалы, и вы возражали против его сноса, штраф был неизбежен. Я полагаю, что нечто подобное существовало при старом правительстве, злоупотребления которого — единственные части, которые республика, кажется, сохранила.

Другая причина также сильно способствовала расширению этого производства: необходимость добывать порох любой ценой обеспечила освобождение от службы в армии тем, кто будет занят его изготовлением.

Многие под этим предлогом даже добились своего увольнения из армии; и в конечном итоге потребовалось остановить эту замену службы декретом.

По этой причине огромное количество молодых людей, чьи воинственные склонности не слишком велики для расчетов, считая добычу селитры более безопасной, чем ее использование, серьезно посвятили себя этому делу. Таким образом, между страхом перед Конвентом и перед врагом был произведен тот энтузиазм, который кажется столь приятным лорду С____. И всё же, если французы поражены несходством фактов с языком ваших английских патриотов, есть другие обстоятельства, которые кажутся им еще более необъяснимыми. Я признаю, что слово «патриотизм» не вполне понято где-либо во Франции, и мои товарищи по тюрьме не изобилуют им; но всё же им трудно примирить любовь к своей стране, которой так исключительно хвастаются некоторые сенаторы, с их панегириками правительству и людям, которые открыто заявляют о непримиримой ненависти к ней и являются профессиональными агентами ее будущего разрушения. Палаты лордов и общин оглашаются панегириками Франции; Конвент — криками «Карфаген должен быть разрушен» — «эти гнусные островитяне» — «нация лавочников» — «эти трусливые англичане» и т.д.

Усилия английских патриотов открыто направлены на консолидацию французской республики, в то время как демагоги Франции еще более энергичны в деле отмены монархии в Англии. Добродетели неких людей по имени Мьюр и Палмер являются одновременно темой мистера Фокса и Робеспьера, мистера Грея и Барера, Колло д'Эрбуа и мистера Шеридана; и их судьба оплакивается как у якобинцев, так и в Сент-Стивенс.

Если я не упомянула этих джентльменов с уважением, должным их знаменитости, их друзья должны простить меня. По правде говоря, я в то время не думала о них с большой благосклонностью, так как слышала о них только от якобинцев, которыми они были представлены как лидеры Конвента, который должен был вооружить девяносто тысяч человек для установления системы, подобной существующей во Франции. Французы были настолько введены в заблуждение красноречием этих джентльменов в их пользу, что все они были выставлены на сцене в красных колпаках и с остриженными головами, приветствуя прибытие своих галльских друзей в Англию и торжествуя по поводу свержения британской конституции и низложения короля. Если мы можем верить утверждениям Барера, дружба Комитета общественной безопасности была не просто словесной. Он говорит, что секретный реестр Комитета предоставляет доказательства того, что они отправили три фрегата для перехвата этих выдающихся жертв, которых их неблагодарная страна так позорно изгнала. Этот гуманный и изобретательный джентльмен, по профессии актер, известен также как автор нескольких фарсов и водевилей, а также казней в Лионе. Утверждается, что многие жители этого несчастного города искупили на гильотине преступление, состоявшее в том, что они когда-то освистали успешные выступления Колло на сцене. Печатание определенной речи было запрещено из-за того, что она содержала намеки на определенные обстоятельства, знание которых могло бы повредить их несчастным друзьям во время суда.

Поведение мистера Питта обсуждается не более язвительно в Пале-Насьональ, чем частью его коллег; и порицание британского правительства, которое сейчас является «порядком дня» у якобинцев, почти является эхом ваших парламентских дебатов.

Делая скидку на разницу в образовании ораторов, подмастерье-сапожник был, я думаю, столь же красноречив и не более оскорбителен, чем шутливый бывший протеже лорда Т____д.

Всё это, однако, не кажется мне выходящим из естественного порядка вещей; это печальная история оппозиции на протяжении полутора веков, и наша политическая прямота, боюсь, не возрастает: но французы, которые на свой лад являются самыми коррумпированными людьми в Европе, до сих пор, по природе своего правительства, не были знакомы с этим особым способом провоцирования коррупции, и они в настоящее время вряд ли станут таковыми. Действительно, я должна здесь заметить, что ваши английские якобинцы, если они мудры, не должны пытаться внедрить революционную систему; ибо хотя полное обладание таким правительством очень заманчиво, всё же благоразумие, которое смотрит в будущее, и неопределенность земных событий должны признать, что это «Цезарь или ничего»; и что оно не предлагает никакого ресурса в случае тех сегрегаций, которые ревность власти или присвоение добычи могут вызвать даже среди самых добродетельных соратников. Красноречие недовольного оратора здесь заставляют замолчать не пенсией, а ордером на арест; и упрямый патриотизм, который у вас нельзя было смягчить ничем меньшим, чем участием во власти, здесь более дешево обеспечивается гильотиной. Угроза более эффективна, чем взятка, и в этом отношении я согласна с мистером Томасом Пейном, что республика, несомненно, более экономна, чем монархия; кроме того, будучи проводимой на таких принципах, она имеет преимущество упрощения науки управления, так как не считается ни с интересами, ни со слабостями человечества; и, презирая потворство как алчности, так и тщеславию, подавляет своих врагов единственным влиянием террора.

Судьба этого джентльмена поистине достойна жалости. Отвергнув, как утверждают его друзья, двести фунтов в год от английского министерства, он вынужден теперь молчать бесплатно, с дополнительным неприятным обстоятельством — занимать угол в Люксембурге.

Прощайте! Небо знает, как часто мне придется повторять это слово столь бессмысленно. Я сижу здесь, как бард Поупа, «убаюканная мягкими зефирами через разбитое окно», и строчу высокопарные фразы о монархии, патриотизме и республиках, забывая о более скромном предмете наших нужд и затруднений. Мы едва можем достать хлеб, мясо или что-либо еще: дом переполнен ввозом заключенных из Абвиля, и мы охраняемся строже, чем когда-либо. Мой друг скучает, как обычно, а я становлюсь нетерпеливой, не имея достаточно хладнокровия для настоящего французского скучающего в ситуации, которая искусила бы человека повеситься.

Март 1794 г.

Вид времен не обещает никаких перемен в нашу пользу; напротив, каждый день, кажется, приносит свое сопутствующее зло. Дворяне, которые избежали всеобъемлющего декрета против подозрительных людей, теперь сметены в этом и трех соседних департаментах частным приказом представителей Сен-Жюста, Леба и Дюмона.

Приказ состоял в том, чтобы арестовать без исключения всё бывшее дворянство, мужчин, женщин и детей, в департаментах Сомма, Нор и Па-де-Кале, и строго исключить их из всякого внешнего общения (держать в секрете).

Более суровый режим должен быть принят в тюрьмах, и мужья уже отделены от своих жен, а отцы от своих дочерей, с целью, как утверждается, сохранения добрых нравов. Поскольку и это место, и Бисетр слишком полны, чтобы допустить больше жителей, два больших здания в городе теперь отведены для заключенных-мужчин. Мои друзья остаются в Аррасе, и, боюсь, в крайней нужде. Я понимаю, что они были ограблены тех вещей, что были у них с собой, а небольшое снабжение, которое я смогла им послать, было перехвачено некоторыми из гарпий тюрем. Здоровье миссис Д____ не смогло выдержать этих накопленных несчастий, и она в настоящее время в больнице. Всё это далеко не оживляет, даже если бы у меня была большая доля национальной философии; и если бы я не делала чаще то, что наблюдаю, чем то, что страдаю, предметом моих писем, я бы испытывала ваше терпение так же сильно повторениями, как могу испытывать его скукой.

Когда в своих последних письмах я перечисляла некоторые обязательства, которые французы имеют перед своими друзьями в Англии, мне следовало бы также заметить, с какой малой благодарностью они относятся к тем, кто находится здесь. Не говоря уже о г-не Томасе Пейне, чьи преследования, несомненно, будут описаны более искусными перьями, уверяю вас, нет ничего неприятнее положения одного из этих англо-галльских патриотов. Республиканцы, полагая, что англичанин, выказывающий им симпатию, может быть только шпионом, применяют к нему все законы, касающиеся иностранцев, с дополнительной суровостью;* и когда английский якобинец попадает в тюрьму, он, вместо утешения или сочувствия, встречает лишь торжество по поводу своих бедствий, а его самого сторонятся с отвращением. Здесь много говорят об одном джентльмене весьма демократических принципов, который покинул тюрьму до моего приезда. По-видимому, несмотря на то, что Дюмон снизошел до посещения его дома и состоял с ним в близких отношениях, он был арестован и ничем не отличался от остальных своих соотечественников, разве что более суровым обращением. Случай с этим несчастным джентльменом казался его товарищам особенно забавным, а для него самого был унизителен тем, что у него была очень хорошая любовница, обладавшая достаточным влиянием на Дюмона, чтобы добиться чего угодно, кроме освобождения своего покровителя. Депутат в этом вопросе был непреклонен; несомненно, как доказательство своего беспристрастного соблюдения законов и чтобы показать, что он, подобно справедливому мужу у Горация, презирает ропот черни, которая не стеснялась намекать, что преступление нашего соотечественника носило скорее моральный, нежели политический характер — что он был несговорчив и строптив, подвержен подозрениям и ревности, от которых, как сочли, было милосердно излечить его с помощью небольшого полезного уединения. Фактически, краткое изложение истории этого джентльмена вряд ли побудит его единомышленников по ту сторону пролива последовать его примеру. После того как он нашел вo Франции убежище от тирании и разочарований, испытанных им в Англии, и приобрел крупную национальную собственность, чтобы обеспечить себе права гражданина, он пробуждается от своего сна о свободе и обнаруживает себя заключенным в тюрьму, его поместье под секвестром, а любовница — в реквизиции. Оставим этого Кориолана среди вольсков — это преследование скорее создает новообращенных, нежели мучеников, и

«Если бы несчастье было полезно лишь для того, чтобы вернуть глупца к разуму, все равно было бы справедливо сказать, что оно на что-то годится».

* Если бы бедствие было полезно лишь для того, чтобы вернуть глупца к разуму, мы все равно могли бы справедливо сказать, «что оно на что-то годится».

Ваша и т. д.

5 марта 1794 г.

Каким странным влиянием обладает это слово «революция», что оно, подобно романтическому талисману, словно сковывает разумные способности двадцати миллионов людей! Франция в данный момент ожидает решения своей судьбы в распрях двух жалких клубов, состоящих из лиц, которых либо презирают, либо ненавидят. Муниципалитет Парижа благоволит кордельерам, Конвент — якобинцам; и легко заметить, что в данном случае вспомогательные силы являются главными и вскоре должны прийти к такому открытому разрыву, который закончится уничтожением либо одних, либо других. Мир был бы непригоден для жизни, если бы союзы злодеев могли быть постоянными; и для спокойной и честной части человечества счастье, что достижение целей, ради которых создаются такие союзы, обычно является сигналом их распада.

Муниципалитет Парижа был нечестивым исполнителем воли якобинской партии в Законодательном собрании — они были сделаны орудиями массовых убийств заключенных,* свержения и казни короля,** и последовательно уничтожения бриссотинской фракции,*** заполнения тюрем всеми, кто был неприятен республиканцам,**** и вовлечения раскаивающейся нации в неискупимую вину смерти Королевы.—*****

* Хорошо известно, что убийцы были наняты и оплачены муниципалитетом и что некоторые из членов председательствовали на этих ужасах в своих должностных шарфах. ** Все то, что называется революцией 10 августа, может быть справедливо приписано муниципалитету Парижа — я имею в виду его активную часть. Планирование и политическая часть так часто оспаривались различными членами Конвента, что трудно решить что-либо, кроме того, что сами условия этих споров полностью доказывают, что народ в целом, и особенно департаменты, были как невинны, так и, до тех пор пока это не произошло, не осведомлены о событии, которое ввергло страну в столь многие преступления и бедствия. *** Прежнее заключение Эбера составляло главное обвинение против бриссотинцев и, действительно, то, на котором больше всего настаивали на их суде, если исключить обвинение в том, что они ускорили вступление Франции в войну с Англией. — Английским якобинцам должно быть трудно решить в этом случае, что важнее: добродетели их мертвых друзей или живых. **** Знаменитое определение подозрительных лиц возникло в муниципалитете Парижа. ***** Несомненно, что те, кто, обманутый клеветой фракции, позволил, если не согласился на смерть Короля, в это время сожалели об этом; и я полагаю, что уже отмечала ранее, что одной из причин, выдвигавшихся в поддержку целесообразности предания Королевы смерти, было то, что это сделает армию и народ решительными, лишив их всякой надежды на мир или примирение. См. «Монитор» того времени, который, как я уже отмечала в другом месте, всегда можно считать официальным.

— Эти услуги, будучи слишком велики для адекватного вознаграждения, не были вознаграждены вовсе; и муниципалитет, уставший от позора преступлений без участия во власти, захватил свою долю тирании; в то время как Конвент, одновременно ревнивый и робкий, раздраженный и сомневающийся, все же угрожает с трепетом соперника, а не с уверенностью завоевателя.

Эбер, заместитель прокурора коммуны Парижа, выступает в этом случае как противник всего законодательного органа; и вся выжидательная красноречивость Барера и таинственная фразеология Робеспьера используются для того, чтобы очернить его мораль и упрекнуть министров суммами, которые стали ценой его трудов.—*

* Пять тысяч фунтов, две тысячи фунтов и другие значительные суммы были выплачены Эберу за снабжение армии его газетой под названием «Папаша Дюшен». Пусть тот, кто прочитал хотя бы одну из них, представит себе природу правительства, которому была необходима такая поддержка, которое полагало, что его интересы продвигаются полным искоренением морали, приличия и религии. Я почти хотела бы, ради того чтобы показать порок в его самых отвратительных красках, чтобы мой пол и моя страна позволили мне процитировать одну из них.

— Добродетельные республиканцы! Мораль Эбера была чиста, когда он оскорблял человечество своими обвинениями против Королевы — она была чиста, когда он повергал глупую толпу к ногам Богини Разума;* она была чиста, пока его гнусная газета служила для развращения армии и искоренения каждого принципа, который еще отличал французов как цивилизованный народ.

* Мадам Моморо, несчастная женщина, которая выставила себя напоказ в этом представлении, была гильотинирована как сообщница Эбера вместе с женами Эбера и Камиля Демулена.

— И все же, какими бы чудовищными ни были его преступления, они составляют половину Великой хартии республики,* и власть Конвента все еще поддерживается ими.

* Чем являются смерть Короля и убийства августа и сентября 1792 года, как не Великой хартией республиканцев?

— Это его личность, а не его вина, предана проклятию; и если первой угрожает эшафот, то плоды второй считаются священными. Он падет жертвой — не оскорбленной религии или морали, а страхов и негодования своих сообщников!

Среди разногласий двух партий, между которыми ни разум, ни человечность не могут найти предпочтения, кажется, сформировалась третья, одинаково враждебная обеим и ненавидимая ими. Во главе ее стоят Дантон, Камиль Демулен, Филиппо и др. — Признаюсь, я не лучшего мнения о честности этих людей, чем остальных; но они провозглашают себя сторонниками системы мягкости и умеренности, и, в нынешнем положении этой страны, даже притворство добродетели является привлекательным. — Насколько они осмеливаются, народ симпатизирует им: сгибаясь под тяжестью кровавого и бурного деспотизма, если они и не вздыхают о свободе, то вздыхают об отдыхе; и измученный разум, лишенный собственной энергии, с ленивой надеждой взирает на облегчение от смены фракций. Они забывают, что Дантоном движет честолюбивая ревность, что Камиль Демулен погряз в зверствах революции, а их сторонники — авантюристы, не имеющие ни чести, ни морали. И все же, в конце концов, если они уничтожат несколько гильотин, откроют наши бастилии и дадут нам хотя бы безопасность рабства, мы будем довольны оставить эти ретроспекции потомству и будем благодарны, что в наши дни злодеи иногда осознают, что в их интересах делать добро.

В этом состоянии уединения, когда я отмечаю для вас настроение общества в любой важный кризис, вам, возможно, любопытно узнать мои источники информации; но такие детали излишни. Я могла бы, действительно, написать вам «тюремное руководство» и, подобно Тренку или Латюду, тщеславным проявлением изобретательности лишить какую-нибудь будущую жертву ресурса. Достаточно того, что само Провидение, кажется, помогает нашей изобретательности, когда ее цель — избежать тирании; кроме того, постоянный приток заключенных со всех сторон, которых слишком много, чтобы держать их отдельно, неизбежно распространяет среди нас все, что происходит в мире.

Конвент недавно сделал своего рода «шаг назад» в доктрине священного равенства, постановив, что каждый офицер, имеющий командование, должен уметь читать и писать, хотя нельзя отрицать, что их причины для этого «оскорбления демократии» имеют некоторый вес. Все джентльмены, или, как здесь выражаются, «дворянство», были отозваны из армии и заменены офицерами, выбранными самими солдатами, [В звании ниже штаб-офицерского.] чьи симпатии часто завоевываются качествами, не обязательно военными, хотя иногда профессиональными. Шут или собутыльник, конечно, часто популярнее, чем сторонник дисциплины; и самые блестящие таланты теряют свое влияние, когда их ставят в конкуренцию с головой, которая может выдержать большее количество бутылок.*

* Отсюда случалось, что пост иногда доверяли тому, кто не мог прочитать пароль и отзыв; экспедиции проваливались, потому что командиры принимали на карте реку за дорогу, а леса за горы; и самые секретные приказы предавались из-за неспособности тех, кому они были доверены, прочитать их.

— И все же это чтение и письмо — своего рода аристократические различия, а не первородные права человека; так что возможно, что ваши английские патриоты не одобрят никаких правил, основанных на них. Но это не единственный пункт, по которому существует явное расхождение между ними и их друзьями здесь — суровость приговора г-д Мьюра и Палмера патетически оплакивается в Палате общин, в то время как Революционный трибунал (в исполнение частных приказов) подает петиции о том, чтобы любое неуважение к Конвенту каралось смертью. В Англии утверждают, что народ имеет право решать вопрос о продолжении войны — здесь предлагают объявлять подозрительными и обращаться соответствующим образом со всеми, кто осмелится говорить о мире. — Г-н Фокс и Робеспьер должны урегулировать эти пустяковые разногласия на всеобщем конгрессе республиканцев, когда последний (как они заявляют) свергнет всех властителей в Европе!

Разве вы не читаете о возах патриотических даров,* тюках корпии и бинтов, и чулках, связанных руками прекрасных гражданок для нужд солдат?

* В это время Конвенту была публично предложена сумма денег для покрытия расходов и ремонта гильотины. — Не знаю, предназначалось ли это патриотически или исправительно; но законодательная деликатность была задета, и податель дара был отправлен для допроса в Комитет общественной безопасности, который, скорее всего, отправил его искупать свой патриотизм или свою шутливость в тюрьму.

— Разве вы не читаете, и не называете меня клеветницей, и не спрашиваете, являются ли это доказательствами того, что во Франции нет общественного духа? Да, общественный дух восточного данника, который предлагает с опасливой преданностью часть богатства, которое, как он боится, рука деспотизма может похитить полностью. — Жены и дочери мужей и отцов, которые томятся в произвольном заключении, заняты этими слабыми попытками умилостивить злобу своих преследователей; и эти добровольные дани слишком часто соразмерны не способностям, а страданиям дарителя.*

* Дама, заключенная в одну из государственных тюрем, сделала подношение через руки депутата в десять тысяч ливров; но Конвент заметил, что это нельзя должным образом считать даром — ибо, поскольку она, несомненно, была подозрительным лицом, все, что у нее было, по праву принадлежало республике:

«Она должна принадлежать мне, сказал он, и причина в том, что я зовусь Львом. На это нечего возразить». — Лафонтен.

Иногда эти «патриотические дары» собирались бандой якобинцев, в других случаях регулярно облагались налогом представителем на миссии; но во всех случаях аристократы были наиболее усердны и наиболее щедры:

«Побуждаемые яростным приказом властного солдата, стонущие греки вскрывают свои золотые пещеры, накопленное богатство трудящихся веков; ... Это богатство, слишком священное для нужд их страны; это богатство, слишком приятное, чтобы потерять его ради свободы, это богатство, которое, будучи дарованным их плачущему Принцу, выстроило бы в боевые порядки нации у их ворот». — Джонсон.

Или, что еще лучше, облегчили бы нужды государства, не давая предлога для ужасов революции. — О эгоистичная роскошь, неразумная алчность, как же вы наказаны? Ограбленные своих наслаждений и своего богатства — рады даже променять и то, и другое на мучительное существование!

— Самые блестящие жертвы, которые наполняют бюллетень Конвента и требуют почетного упоминания в их регистрах, приносятся врагами республиканского правительства — теми, кто уже был объектом преследований или боится стать таковым. — Ах, ваша тюрьма и гильотина — способные финансисты: они собирают, кормят и одевают армию за меньшее время, чем вы можете получить запоздалое голосование от самой покладистой Палаты общин! — Ваша и т. д.

17 марта 1794 г.

После нескольких дней волнения и неопределенности мы узнаем, что популярность Робеспьера победила и что Эбер и его сторонники арестованы. Если бы рассматривались внутренние претензии любой из сторон, без учета обстоятельств момента, могло бы показаться странным, что я выражаюсь так, будто результат борьбы между такими людьми мог вызвать всеобщий интерес: и все же народ, печально сведущий в градациях зла и приученный к выбору только того, что плохо, учится предпочитать сравнительно, без иной цели, кроме как принять то, что может быть наименее вредным для них самих; и достоинство объекта здесь ни при чем. Отсюда и общественное желание было в пользу Робеспьера; ибо, помимо того, что его осторожный характер дал ему преимущество перед неприкрытой распущенностью Эбера, многими предполагается, что более милосердная политика, исповедуемая Камилем Демуленом, тайно внушена или, по крайней мере, одобрена первым.*

* Это было мнение многих. — Конвент и якобинцы встревожились из-за газеты под названием «Старый кордельер», написанной Камилем Демуленом, по-видимому, с целью внедрения более мягкой системы правления. Автор был осужден в одном, исключен из другого и защищен Робеспьером, который, кажется, не оставлял его до тех пор, пока не обнаружил, что Конвент полон решимости упорствовать в принятом ими кровавом плане. Робеспьер впоследствии принес в жертву своих друзей, чтобы вернуть свое влияние; но если бы его взгляды могли быть удовлетворены гуманными мерами так же верно, как жестокими, я думаю, он предпочел бы первые; ибо я повторяю, что Конвент в целом был против чего-либо похожего на разум или справедливость, и Робеспьер не раз рисковал своей популярностью, исповедуя умеренность. — Самая красноречивая речь, которую я видела у него, была до смерти Дантона, и она, очевидно, предназначена для того, чтобы прощупать принципы его коллег относительно изменения системы. — Камиль Демулен вызвал некоторый интерес и считался своего рода мучеником человечности. Возможно, ничто не отмечает ужасы времени больше, чем такая предвзятость. — Камиль Демулен, под видом простоты, был авантюристом, чье перо использовалось для того, чтобы сбить народ с толку с самого начала революции. Он был очень активен 10 августа; и даже в статьях, которые принесли ему сравнительную репутацию, он является панегиристом Марата и рекомендует «une Guillotine economique»; то есть дискриминацию в пользу себя и своей партии, которые теперь начали опасаться, что они сами могут быть принесены в жертву Конвентом и покинуты Робеспьером — после того, как были сообщниками и орудиями обоих.

Вихри революции до сих пор предлагали лишь смену пороков и партий; и я не могу рассматривать это поражение муниципалитета Парижа как что-то большее: событие, однако, важно и, вероятно, окажет большое влияние на будущее.

Так долго санкционировав преступления тех, кого они теперь принесли в жертву, и извлекая из них выгоду, Конвент желает, чтобы предполагалось, что они сами находились в подчинении у Эбера и других представителей парижской черни. — Допуская, что это правда, восстановив свою независимость, мы должны были бы естественно ожидать, что наступит более рациональная и гуманная система; но это лишь надежда, и нынешние события далеки от того, чтобы оправдать ее. Мы много слышим о вине павшей партии и мало о исправлении ее последствий — много о наказании и мало о реформах; и народ возбуждается к мести, не имея возможности требовать возмещения ущерба. Тем временем, опасаясь полагаться на холодное предпочтение, которое они обязаны своим превосходным отвращением к своим противникам, Конвент приказал своим коллегам на миссии собрать немногие остатки оружия, все еще находящиеся в руках Национальной гвардии, и арестовать всех, кто может быть заподозрен в связи с враждебной партией. — Дюмон очень усердно выполнил эту службу здесь; и, в порядке сверхурочной работы, отправил коменданта Амьена в Бисетр, его жену, которая была больна, в больницу, а двоих маленьких детей — в это место.

Как обычно, эти действия вызывают тайный ропот, но, тем не менее, им подчиняются с полным смирением.

Нельзя в этих случаях не восхищаться выносливостью французского характера. В других странах при каждой смене партии народу льстят перспективой выгоды или умиротворяют поблажками; но здесь они ничего не выигрывают от перемен, кроме накопления угнетения — и успех новой партии всегда является предвестником новой тирании. В то время как падение Эбера провозглашается как триумф свободы, все граждане разоружаются в качестве побочной меры безопасности; и в тот самый момент, когда он обвиняется Конвентом в атеизме и безнравственности,* воинствующая полиция отправляется опустошать церкви и наказывать тех, кто уличен в соблюдении субботы — «mais plutot souffrir que mourir, c'est la devise des Francois». [«Страдать, а не умирать — вот девиз французов».]

* Примечательно, что преследование религии никогда не было более жестоким, чем в то время, когда Конвент анафематствовал Эбера и его партию за атеизм.

— Бриссо и его товарищи умерли, распевая парафраз моей цитаты:

«Скорее смерть, чем рабство, — вот девиз французов».

[«Смерть прежде рабства — вот девиз француза».]

— Пусть те, кто размышляет о том, чему Франция подчинилась при них и их преемниках, решат, не является ли оригинал более подходящим.

Надеюсь, акт обвинения против Шабо был опубликован в Англии на благо ваших английских патриотов: я имею в виду не в качестве предупреждения, а в качестве примера. Оказывается, что упомянутый Шабо и четыре или пять его коллег по Конвенту были подкуплены для обслуживания биржевой спекуляции за оговоренную сумму,* и что деньги должны были быть разделены между ними.

* Шабо, Фабр д'Эглантин (автор «Эпистолярной интриги» и нескольких других почитаемых драматических произведений), Делонэ д'Анже, Жюльен де Тулуз и Базир были подкуплены, чтобы добиться принятия определенных декретов, направленных на обогащение отдельных людей путем обмана Ост-Индской компании. — Делонэ и Жюльен (оба переизбраны в нынешнее Собрание) спаслись бегством, остальные были гильотинированы. — Вероятно, эти мелкие хищения могли остаться незамеченными у патриотов такой известности, если бы интриги и популярный характер Шабо не сделали необходимым избавиться от него, а его сообщники пострадали, чтобы придать мере видимость законности.

— Шабо с большим основанием настаивал на своем праве на дополнительную долю, поскольку, как он выразился, он имеет репутацию одного из первых патриотов в Европе. Теперь я считаю это очень полезным намеком, так как он стремится установить тариф репутаций, а не талантов. В Англии вы слишком много различаете в пользу последних; и в вопросе покупки Министр часто предпочитает «товар» риторов «добрым именам». — Признаюсь, я придерживаюсь мнения Шабо и считаю, что голос члена, имеющего некоторую репутацию честности, должен быть оплачен лучше, чем красноречие, которое, ослабленное пороками оратора, перестает убеждать. Как это получается, что патриотические речи в Сент-Стивенс служат лишь для развлечения аудиторов, которые так же мало отождествляют выражаемые ими чувства с оратором, как они отождествляли бы чувства из монолога Катона с актером, который играет этого персонажа на вечернем представлении? Боюсь, народ рассуждает как Шабо и «глуп до славы». Возможно, для Англии счастье, что те, чьи таланты и принципы сделали бы их наиболее опасными, стали наименее таковыми, потому что и то, и другое нейтрализуется общественным презрением. Не должно ли смирить гордость и исправить ошибки, которые слишком часто сопровождают великий гений, то, что самый ограниченный ум может отличить таланты от добродетели; и что даже в тот момент, когда наше удивление вызвано первыми, своего рода внутреннее предпочтение отдается последней? — Ваша и т. д.

Провиденс, 15 апреля 1794 г.

«Дружба плохих людей превращается в страх»: и в этой единственной фразе нашего популярного барда заключена история всех партий, которые сменяли друг друга во время революции. — Дантон был принесен в жертву ревности Робеспьера,* а Камиль Демулен — для поддержания его популярности;** и оба, разделив преступления и способствовав наказанию Эбера и его сообщников, последовали за ними на тот же эшафот.

* Свирепое мужество Дантона 10 августа, 2 сентября, 31 мая и в других случаях было послушным инструментом Робеспьера; но в ходе их нечестивой связи, казалось бы, они слишком сильно скомпрометировали друг друга. Дантон выказал желание более исключительно наживаться на своих преступлениях; а взгляды Робеспьера были столь же честолюбивы, хотя и менее дерзки, их взаимная ревность возросла до высоты, которая сделала жертву одной из сторон необходимой — и Робеспьер имел ловкость обезопасить себя, нанеся первый удар. Они ужинали за городом и вернулись вместе в Париж в ночь ареста Дантона; и можно предположить, что в этой беседе, которая должна была привести к примирению, они убедились, что ни один из них не может доверять другому. ** Нет сомнений, что Робеспьер поощрял Камиля Демулена опубликовать свою газету под названием «Старый кордельер», в которой некоторые переводы из Тацита, описывающие всякого рода тиранию, были применены к текущему времени и косвенно предложено изменение системы. Публикация стала очень популярной, за исключением Конвента и якобинцев; их, однако, Робеспьеру было необходимо умиротворить; и Камиль Демулен был принесен в жертву, чтобы доказать, что он не одобряет неприятную умеренность своего друга.

Не знаю, выигрывает ли сердце от этого привычного созерцания последовательных жертв, которые не должны вызывать жалости и о которых справедливость и человечность запрещают жалеть. — Сколько партий пало, которые, казалось, трудились лишь для того, чтобы передать дорого купленную тиранию, которой они сами не успели насладиться, своим преемникам: Французские революционеры могут, действительно, принять девиз пчел Вергилия: «Не для себя, а для вас». Чудовищные полномочия, требуемые для Конвента бриссотинцами* с надеждой исключительно осуществлять их, были фатальны для них самих — партия, которая свергла бриссотинцев, в свою очередь стала незначительной — и лишь небольшое их число под видом Комитетов общественной безопасности и общей безопасности постепенно узурпировало всю власть.

* Победоносные бриссотинцы после 10 августа, воспользовавшись оцепенением одной части народа и фанатизмом другой, потребовали, чтобы новому Конвенту были доверены неограниченные полномочия. Возможно, и тысячная доля тех, кто избирал членов, не понимала ужасного масштаба такого требования, столь же абсурдного, сколь и фатального. — «Всякая власть без границ не может быть законной, потому что она никогда не могла иметь законного происхождения, ибо мы не можем дать другому больше власти над нами, чем имеем сами» [Монтескье]: — то есть власть, которую мы предоставляем другим или которую имеем над собой, не может превышать границ, предписанных неизменными законами истины и справедливости. Единый голос всей французской нации не мог даровать своим представителям право убивать или угнетать одного невинного человека.

— Даже из них многие уже погибли; и в руках Робеспьера и полудюжины других с равными талантами и равной жестокостью, но менее хитрых, сосредоточены в настоящее время все плоды столь многих страданий и столь многих преступлений.

Во всех этих конфликтах партий победа до сих пор оставалась за наиболее хитрыми, а не за наиболее способными; и именно под этим титулом Робеспьер и его коллеги по Комитету общественной безопасности остались наследниками власти, более деспотичной, чем та, что осуществляется в Японии. — Робеспьер, безусловно, не лишен способностей, но они не велики пропорционально влиянию, которое они ему приобрели. Их, возможно, правильнее назвать своеобразными, нежели великими, и они состоят в искусстве присваивать в свою пользу как события случая, так и труды других, и пленять народ внешностью суровой добродетели, которую холодное сердце позволяет ему принять и которой распущенность, не являющаяся следствием сильных страстей, а системная, легко подчиняется. Он не красноречив, и его речи, как композиции,* не равны речам Колло д'Эрбуа, Барера или Бийо-Варенна; но, ухитряясь приберегать себя для чрезвычайных случаев, таких как объявление заговоров, побед и систем правления, его слушают с интересом, который в конечном итоге переносится с его предмета на него самого.**

* Самые знаменитые члены Конвента — лишь чтецы речей, составленных с большим трудом либо ими самими, либо другими; и я думаю, можно различить, что многие изготовлены одной рукой. Стиль и дух Линде, Барера и Карно кажутся общими. ** Следующие отрывки из речи Дюбуа-Крансе, которого можно считать компетентным судьей, сразу дают представление об ораторском искусстве Робеспьера, демонстрируют ведущую черту его характера и разоблачают некоторые искусства, с помощью которых поддерживался революционный деспотизм: «Приписывая все только себе, вплоть до самого отечества, он никогда не говорил о нем иначе, как для того, чтобы обозначить себя его единственным защитником: уберите из его длинных речей все, что относится только к его персоне, вы найдете там лишь сухие применения известных принципов и, прежде всего, те подготовленные фразы, которые были искусственно приготовлены для того, чтобы вызвать его собственный вечный панегирик. Вы считали его робким, потому что его воображение (которое, как полагали, было пылким, а на самом деле было лишь свирепым) часто казалось преувеличивающим бедствия его страны. Это был лишь фокус: он не верил ни в заговоры, которыми так кичился, ни в кинжалы, которым он притворялся, что посвящает себя как жертва; но он хотел, чтобы граждане были постоянно в недоверии друг к другу» и т. д.

Нельзя изучать характеры этих людей и революцию без удивления; и, после часа такого писания, я просыпаюсь к сцене вокруг меня, и мое удивление не мало возрастает от мысли, что судьба такого человека, как я, должна хоть сколько-нибудь зависеть от кого-либо из них. — Моя подруга мадам де ____ больна,* и ее отвезли в больницу, так что, больше не имея заботы рассеивать ее скуку, я вольна предаваться своей собственной.

* Я обычно использовала титулы и различия, под которыми люди, которых я упоминаю, были известны до революции; ибо, помимо того, что мне было трудно приучить свое перо к республиканской системе уравнивания, человек, которому были адресованы эти письма, не знал бы, о ком идет речь при новых наименованиях. Однако следует заметить, что, за исключением частного аристократического общения, слово «Гражданин» было в общем употреблении; и что те, кто имел титулы, отказались от них и приняли свои фамилии.

— И все же не знаю, как это, но, как я уже отмечала вам, я не скучаю — мой разум постоянно занят, хотя сердце пусто — любопытство служит вместо интереса, и я действительно нахожу достаточно забавным предполагать, как долго моя голова может оставаться на моих плечах. — Вы, смею сказать, согласитесь со мной, что любые сомнения по такому предмету очень хорошо подходят для того, чтобы устранить спокойный род безразличия, который порождает скуку; хотя, судя по большей части моих сокамерников, так не подумаешь. — Есть что-то, несомненно, в характере французов, что заставляет их отличаться как в процветании, так и в невзгодах от других людей. Здесь есть многие среди нас, кто видит в потере своей свободы не более чем лишение своих обычных развлечений; и я знала некоторых, кто имел счастье получить освобождение в полдень, а вечером уже показывались в театре. — Бог знает, как устроены такие умы: что касается меня, когда какая-нибудь утешительная иллюзия возвращает меня к свободе, я не связываю с ней никакого представления о положительном удовольствии, а жажду своего рода промежуточного состояния, которое может дать отдых моим измученным способностям и в котором простой комфорт и безопасность изображаются как роскошь. После того как я так долго была лишена приличных условий жизни, изолирована от общения, которое составляет ее лучшие наслаждения, дрожа за свою собственную судьбу и ежечасно оплакивая судьбу моих друзей, сами мысли о суматохе или веселье кажутся гнетущими, и желание мира на мгновение изгоняет все остальное. Нужно не иметь сердца после стольких страданий, чтобы не предпочесть замок Праздности дворцу Армиды.

Грубые органы Аргуса у двери, который весь день занят тем, что называет моих высокородных спутников республиканскими наименованиями «Гражданин» и «Гражданка», только что прервали меня призывом получить письмо от моих несчастных друзей из Арраса. — Оно было дано мне открытым;* конечно, они ничего не говорят о своем положении, хотя у меня есть основания полагать, что оно ужасно.

* Вскрытие писем теперь было настолько общепризнанным, что люди, которые переписывались по делам и желали, чтобы их письма были доставлены, опускали их в почту, не запечатывая; иначе их часто разрывали при вскрытии, отбрасывали в сторону или задерживали, чтобы сэкономить труд на прочтение.

— Они теперь написали мне с просьбой о помощи, которую я не имею средств им оказать. Все, что у меня есть, находится под секвестром; и трудность, которая сопровождает ведение любых векселей, выписанных на Англию, сделала почти невозможным получение денег обычным путем, даже если бы я не была заключена. Дружба мадам де ____ будет мало полезна мне. Ее обширное состояние, до того растраченное до простого достатка вымогательствами революции, теперь едва обеспечивает ее собственные нужды; и ее арендаторы гуманно пользуются случаем ее нынешнего бедствия, чтобы избежать уплаты аренды.*

* В некоторых случаях слуги или арендаторы, как известно, захватывали участки земли для собственного пользования — в других сельские муниципалитеты требовали в качестве цены за свидетельство о гражданственности (без которого нельзя было получить освобождение из тюрьмы) такие аренды, земли или привилегии, которые, как они думали, затруднения их арендодателей побудят их предоставить. Почти везде дома арестованных были разграблены либо их собственными слугами, либо агентами республики. Я знала элегантный дом, который был реквизирован для устройства кузнечных горнов для нужд армии, и другой, заполненный портными, занятыми изготовлением солдатской одежды. — Дома также нередко оставлялись слугами из страха разделить судьбу своих хозяев, а иногда подвергались опасности в равной степени из-за ареста тех, кто был оставлен за главных, чтобы вымогать сведения о серебре, деньгах и т. д., о сокрытии которых они могли быть осведомлены.

— Так что у меня нет иного ресурса, ни для себя, ни для миссис Д____, кроме продажи нескольких безделушек, которые я, к счастью, припрятала при своем первом аресте. Как нам существовать, и о каком существовании беспокоиться! В более веселые моменты, и, возможно, немного окрашенные романтической утонченностью, я думала, что д-р Джонсон сделал бедность слишком исключительно предметом сострадания: действительно, я полагаю, он имел обыкновение говорить, что это единственное зло, которое он действительно чувствовал. Это, для того, кто знал только душевные страдания, кажется понятием грубого ума; но я сомневаюсь, не делает ли нас в первый раз, когда мы встревожены страхом нужды, боязнь зависимости отчасти его новообращенными. Мнение нашего английского мудреца более естественно, чем мы можем сначала представить; или почему мы тронуты простыми бедствиями Джейн Шор больше, чем любой другой героини? — Ваша.

22 апреля 1794 г.

Наше жилище становится с каждым днем все более переполненным; и я замечаю, что большая часть тех, кто сейчас арестован, — фермеры. Это кажется довольно странным, если учесть, как много революционные преследования до сих пор щадили этот класс людей; и вы естественно спросите, почему это наконец достигло их.

Часто отмечалось, что две крайности общества почти одинаковы во всех странах; великие похожи друг на друга по образованию, малые — по природе. Сравнения, следовательно, морали и нравов должны проводиться по промежуточным классам; однако из этого сравнения также, я полагаю, мы должны исключить фермеров, которые везде одинаковы и которые всегда кажутся более отмеченными профессиональным сходством, нежели национальным различием.

Французский фермер проявляет ту же проницательность во всем, что касается его собственного интереса, и ту же глупость в большинстве других случаев, что и простой английский; и те же объекты, которые расширяют понимание и расширяют сердце других людей, кажутся имеющими обратный эффект на обоих. Они созерцают объекты природы так же, как биржевой спекулянт — колебания государственных фондов: «небесная роса» и оживляющее светило, которым она рассеивается, для фермера являются лишь объектами алчной спекуляции; и дефицит, который частично выгоден, слишком часто более желанный, чем всеобщее изобилие. — Они не рассматривают ничего за пределами границ своих собственных ферм, кроме как с целью проведения завистливых сравнений с фермами своих соседей; и будучи накормленными и одетыми почти без промежуточной торговли, они имеют мало необходимости в общении и являются почти столь же изолированной частью общества, как сами моряки.

Французские революционеры не были невнимательны к этим обстоятельствам, ни щепетильны в извлечении из них выгоды: они знали, что могли бы вечно обсуждать свои метафизические определения прав человека, не достигая понимания или не возбуждая интереса сельских жителей; но что если бы они не поняли распространение прав человека, они очень легко поняли бы отмену прав своих арендодателей. Соответственно, первым принципом свободы, которому их учили из нового кодекса, было то, что они имеют право собираться с оружием, чтобы принудить к сдаче правоустанавливающих документов; и их первые революционные понятия о равенстве и собственности, кажется, проявились в сожжении замков и отказе платить аренду. Им было позволено запугивать своих арендодателей, чтобы принудить их к эмиграции и либо продать свои поместья по низкой цене, либо оставить их на милость арендаторов.

В то время, когда нужды государства были достаточно велики, чтобы стать предлогом для ужасной революции, они не только были почти освобождены от содействия ее облегчению, но и обогащались за счет общего бедствия; и в то время как остальные их соотечественники взирали с тщетным сожалением на то, как их собственность постепенно заменяется клочками бумаги, крестьяне становились дерзкими и смелыми благодаря безнаказанности, отказывались продавать иначе как за звонкую монету и ежедневно накапливали богатство. Поэтому неудивительно, что они симпатизировали новому порядку вещей. Тюрьмы могли бы переполниться или опустеть из-за страданий тех, с кем они были заполнены — Революционный трибунал мог бы принести в жертву половину Франции, и эти эгоистичные граждане, боюсь, взирали бы на это спокойно, если бы реквизиция не заставила их работников идти в армию, а «максимум» не снизил цену на их зерно. Поскольку необходимость войны и внутренний дефицит сделали эти меры необходимыми, и было обнаружено, что невозможно убедить фермеров в мирном их соблюдении, правительство прибегло к своему обычному краткому способу увещевания — тюрьме или гильотине.*

* Алчность фермеров, несомненно, заслуживала осуждения, но жестокий деспотизм правительства почти ослабил наше чувство правоты; ибо, смешивая ошибку с виной, а вину с невинностью, они приучили нас к неизбирательной жалости и заставили нас перенести нашу ненависть к преступлению на тех, кто, наказывая его, не соблюдал ни милосердия, ни справедливости. Фермер был гильотинирован, потому что несколько колосьев зерна показались растущими в одном из его прудов; из чего было сделано заключение, что он бросил туда большое количество, чтобы способствовать дефициту — хотя на суде было существенно доказано, что во время предыдущего урожая зерно с соседнего поля было собрано во время сильного ветра и что, по всей вероятности, некоторые рассеянные колосья, которые достигли воды, произвели то, что было сочтено достаточным свидетельством для его осуждения. — Другой подвергся тому же наказанию за то, что следовал своему обычному курсу обработки земли и засеял часть своей земли люцерной, вместо того чтобы использовать всю ее для пшеницы; и везде эти люди становились объектами преследований, как в своих личностях, так и в имуществе. «Почти все наши крупные фермеры были брошены в тюрьму; следствием этого является то, что их капитал съеден, их скот пришел в упадок, а наши земли потеряли почти неисчислимый эффект их трудолюбия. В Вандее шесть миллионов акров земли лежат необработанными, и пятьсот тысяч волов были пущены вразброд, без крова и без владельца». Речь Дюбуа-Крансе, 22 сентября 1794 г.

Пораженные тем, что сами стали объектами тирании, которую до сих пор помогали поддерживать, и разделяя несчастья своих господ и духовенства, эти невежественные и заблуждающиеся люди бродят повсюду с каким-то отсутствующим выражением скорби, которое, по-видимому, говорит о том, что они далеки от понимания этого нового образца республиканизма и отнюдь им не удовлетворены. Роковой чертой, сопровождавшей французов на протяжении всей революции, было то, что различные классы слишком охотно способствовали принесению друг друга в жертву; и дворянство, духовенство, купечество и фермеры теперь испытывают горечь от осознания того, что их эгоистичная и недальновидная политика не привела ни к чему, кроме как к вовлечению всех в общую гибель.

Анжелика ухитрилась сегодня договориться о продаже нескольких браслетов, за которые одна дама, с которой я была знакома до нашего заключения, весьма любезно предложила почти половину их стоимости, хотя и не без многочисленных призывов к секретности и столь же многочисленных подразумеваемых дифирамбов своей доброте, проявленной в том, что она рискнула навлечь на себя позор, оказывая помощь иностранке. Уверяю вас, мы вынуждены быть экономными там, где даже самое большое богатство не могло бы обеспечить нам внешнего комфорта: и то немногое, что мы получаем от тайной продажи моих ненужных безделушек, значительно уменьшается* из-за произвольных поборов со стороны стражи и бедняков**, а также добровольного налога в пользу окружающих нас несчастных.

* Я знаю о шутке мистера Берка по поводу выражения «очень мало», которое «значительно уменьшается»; но моя казна в то время была столь же приспособлена для доказательства бесконечной делимости материи, как и казна валлийского княжества. ** Стража республиканских Бастилий получала жалованье от заключенных, которых они охраняли; и во многих местах налог на эти цели взимался с непристойной суровостью. Можно было бы, конечно, предположить, что людям, уже находящимся в тюрьме, нечего опасаться из-за неспособности или нежелания подчиниться такому требованию; однако тем, кто отказывался, угрожали темницей; и я узнала из достоверных источников о двух подобных случаях среди англичан — один с молодой женщиной, другой с человеком, имеющим большую семью детей, — которые были на грани того, чтобы подвергнуться такому обращению, если бы гуманность некоторых их товарищей не вмешалась и не выплатила требуемую с них сумму. Налог на содержание заключенных бедняков выплачивался более охотно, хотя и был не менее несправедлив по своей сути; множество безобидных и трудолюбивых людей были забраны из своих домов из-за своей религии или по другим легкомысленным предлогам, и, не имея средств к существованию в заключении, вместо того чтобы содержаться за счет республики, они поддерживались своими сокамерниками вследствие соответствующего декрета. Семьи, которые не унаследовали от своих благородных предков ничего, кроме имен, были вырваны из безвестности лишь для того, чтобы стать объектами преследований; и одна из них, в частности, состоящая из девяти человек, живших в крайней нищете, но, тем не менее, принадлежавших к проскрибированному классу; сыновья были привезены ранеными из армии и помещены вместе с отцом, матерью и пятью младшими детьми в тюрьму, где у них едва хватало пищи, чтобы прокормиться, или одежды, чтобы прикрыться. Я пользуюсь этой возможностью, чтобы воздать должное графу д'Артуа, чьи юношеские ошибки не погасили его доброту — несчастные люди, о которых идет речь, получали от него пенсию до тех пор, пока революция не лишила их ее.

Наших товарищей-мужчин по большей части перевели в другие тюрьмы, и среди них двое молодых англичан, с которыми я иногда беседовала по-французски, не признаваясь в нашем соотечественничестве. Они рассказали мне, что, когда в Амьене получили декрет об аресте англичан, они как раз были в гостях в нескольких милях от города; и, узнав, что отряд конных жандармов направляется к ним, чтобы их арестовать, они, желая хотя бы выиграть время, сбежали другим путем и добрались до дома. Республиканские констебли — ибо я не могу назвать военных, занятых во внутренних делах, иначе — обнаружив, что их добыча ускользнула, применили беспристрастное правосудие в духе жителей Чарльз-Тауна* и забрали пожилую пару (обоим за семьдесят), в чьем доме они останавливались.

* «Но, тщательно взвесив все, / Они не нашли никого, кроме него, / Решили пощадить его, но чтобы совершить / Беспристрастное правосудие — вместо него / Повесили старого ткача, который был прикован к постели».

Добрый старик, который, вероятно, не был искушен в этикете революции, ничего не понял, и когда в конце пути их доставили в Бисетр, его рассудок был настолько помрачен, что он воображал себя все еще у себя дома и продолжал несколько дней обращаться ко всем заключенным так, будто они были его гостями — в один момент поздравляя их с прибытием, в другой извиняясь за нехватку места и удобств. Бегство молодых людей, как вы можете заключить, не принесло им ничего, кроме отсрочки их плена на несколько часов.