«Верхом во Флоренцию через Францию и Швейцарию. Том 2»

Снова провели вторую половину дня в восхитительном саду Боболи: его поверхность крайне неровная, а с возвышенностей открываются прекрасные виды; холм, на котором построено Казино, смотрит вниз на Флоренцию, окруженную Апеннинами, и отсюда она с ее куполами и старыми башнями видна с лучшей стороны. Мы долго сидели, любуясь, на каменных ступенях, ведущих в нижнюю часть сада; день и небо были по-итальянски знойными и безоблачными, а поскольку был праздник, колокола многочисленных церквей были в движении, и их музыка, смягченная расстоянием, доносилась до высоты, нота за нотой, самым очаровательным образом, принося с собой чувство спокойствия и умиротворения, большее, чем то, что свойственно тишине.

По пути в отель мы перешли Понте Веккьо, все еще застроенный старыми лавками, в одной из которых работал Бенвенуто Челлини. С этим мостом связана романтическая история: в 1215 году спор между папой и императором (каждый из которых находил сторонников среди флорентийской знати) рассыпал пороховой заряд, который ждал лишь искры, чтобы воспламениться и опустошить город. Приключение, о котором я собираюсь рассказать, послужило факелом, взорвавшим мину. Наследник знатного дома Буондельмонте обручился с дочерью Амидеи, также знатной. Он был молод и очень красив. Проезжая по улицам через несколько дней после данного обещания, он проезжал под окнами особняка Донати, в одном из которых стояла его хозяйка со своей юной наследницей рядом, которая была необычайно хороша собой. Мать упрекнула Буондельмонте: «Вы сделали недостойный выбор, — сказала она, — рука этой девы предназначалась вам». Был ли его первый выбор продиктован лишь расчетом или же возник из привязанности, скорее воображаемой, чем прочувствованной, я не могу сказать; но эта Джульетта, вытеснив из памяти Розалинду, влюбившись с первого взгляда, Буондельмонте произнес самые страстные клятвы и, отрекаясь от всех других уз, поклялся, что только она будет его невестой. Поскольку это было оскорблением, которое нельзя было простить, семья Амидеи собрала совет, чтобы решить вопрос о наказании; присутствовали и другие дворяне, дружественные им и возмущенные их обидой. «Должны ли мы просто обесчестить его ударом или должны ранить его?» — был вопрос; но Моска деи Ламберти мрачно сказал: «Ни то, ни другое, ибо он должен умереть!»

Утром в день Пасхи Ламберто дельи Амидеи, этот Моска деи Ламберти и другие, узнав, что Буондельмонте собирается совершить прогулку на противоположный берег Арно, поджидали его у начала Понте Веккьо, где в то время стояла статуя Марса. Молодой человек вскоре появился, облаченный в белые одежды и верхом на великолепном скакуне, также украшенном белым. Когда он подъехал к пьедесталу статуи, они набросились на него и стащили с лошади. Моска Ламберти и Амидеи повалили его в пыль и зарезали. Это стало сигналом к сплочению: ибо убийство едва было совершено, как весь город поднялся с оружием в руках и разделился на две фракции: сторонники партии Буондельмонте несли знамя гвельфов; сторонники Уберти и Амидеи сражались под знаменем гибеллинов.

Таким образом, первая демонстрация их разногласий возникла из-за частной ссоры, так как в последующие времена в их кровавых распрях частные интересы и личная месть находили маску под именами папы и императора.

Сегодня утром отправились в Санта-Кроче. Незавершенный фасад церкви, которому суждено было быть облицованным мрамором (работа, которая была начата и заброшена), замыкает на своей оконечности площадь, где в республиканские времена устраивались зрелища и празднества. Справа от этой печальной площади находится Палаццо Борго, на фасаде которого до сих пор видны выцветшие фрески, выполненные лучшими художниками того времени, среди которых Джованни ди Сан-Джованни, и завершенные за двадцать семь дней. Хороший рисунок можно различить до сих пор; цвета скоро исчезнут совсем. Церковь примечательна тем, что в ней, помимо нескольких прекрасных картин, находятся гробницы или кенотафы некоторых величайших людей Флоренции. Справа при входе (напротив надписи на колонне в память о Франческо Нери, убитом в соборе в тот день, когда погиб юный Джулиано) находится памятник Микеланджело, чьи останки граждане Рима, где он умер, стремились удержать после его смерти, как гордились его присутствием при жизни; но которые Флоренция, не желая уступать, захватила хитростью, ибо труп ее славного сына был перевезен на родину в ящике, предназначенном для товаров. Он умер в 1564 году, в год рождения Галилея; саркофаг, воздвигнутый над его прахом, увенчан его бюстом, а вокруг него плачут фигуры Скульптуры, Живописи и Архитектуры. Памятник, который следует за этим, работы Риччи, посвящен памяти Данте, хотя и не воздвигнут над его телом, которое Равенна отказалась отдать неблагодарному городу. Это жесткое собрание колоссальных фигур, лучшая из которых — Поэзия, склонившая голову на руку, покоящуюся на кенотафе, и роняющая венок из рук. Италия стоит прямо, завернутая в одеяло, с башней на голове, одна рука вытянута вверх, другая держит скипетр, напоминающий стойку французской кровати. Фигура Данте тяжело и неграциозно венчает памятник, он сидит в кресле, глядя вниз на персонажей, оплакивающих его потерю. Контрастом к этому служит благородная гробница Витторио Альфьери, работа Кановы. Медальон с его портретом помещен на саркофаге, а над ним склоняется и плачет Италия с грацией богини и скорбью его возлюбленной; он был воздвигнут на средства графини Олбани. Напротив находится кафедра из белого мрамора, на панелях которой изображена скульптурная история Святого Франциска работы Бенедетто да Майано; маленькие фигурки внизу — это Вера, Надежда, Милосердие, Сила и Справедливость, и трудно увидеть что-либо более прекрасное. Следующий мавзолей — в память о Никколо Макиавелли, с его прекрасной и, возможно, незаслуженной эпитафией: «Tantonomini nullum par eulogium, Machiavelli» — необыкновенного человека, о котором остается нерешенным, писал ли он, чтобы развратить или предупредить; который, будучи бедным и имея семью, которую нужно было содержать, удалился в незначительную деревню, проводил свои утра, наблюдая за рабочими, ловя птиц сетью или изучая Петрарку и Данте, а вечера — в сочинении трудов, которые остаются к его позору или чести. Рядом с входной дверью слева находится гробница Галилея, его бюст венчает погребальную урну, фигуры Геометрии и Астрономии стоят по обе стороны: вся честь отдана памяти человека, чья жизнь была оклеветана, а личность преследовалась; который, будучи в молодости предназначенным к изучению медицины, следовал только, и вопреки воле отца, математике, пока, дойдя до шестой книги Евклида, увлеченный полезностью своей любимой науки, он не разыскал родителя, признался в своих успехах и умолял его больше не препятствовать; чьи успехи привели его перед трибунал инквизиции, чтобы отречься там, на коленях, в возрасте семидесяти лет, от «ошибки своего учения, утверждавшего движение Земли, и ереси, в которой он был виновен»; который пробормотал, поднимаясь из положения, более унизительного для его невежественных судей, чем для него самого: «E pur si muove»; и который умер слепым восемь лет спустя, в 1642 году, в год рождения Ньютона.

Дверь рядом с церковью, на площади, открывается в коридор, вымощенный и уставленный надгробиями, образующий одну сторону монастырского двора, к которому, в конце этой открытой погребальной галереи, ведет лестница вниз под памятник, воздвигнутый у стены, древний мраморный саркофаг, на котором лежит фигура епископа в облачении, а на боковой стороне вырезано Воскресение: это гробница Гастона делла Торре, главы фракции гвельфов, сына Конрада, лорда Милана. Элегантная капелла с куполом и коринфскими колоннами была воздвигнута по приказу семьи Пацци по проекту Брунеллески. Пересекая этот двор с колодцем и капустным огородом в центре, я толкнула дверь второго, похожего на первый, даже в том, что касается урожая капусты, но освященного для исключительного пользования монахов; ибо над другой дверью, которая закрывает лестницу, ведущую внутрь монастыря, было начертано крупными буквами: «Silenzium»; так что, боясь потревожить невидимых братьев, мы ушли и направились к церкви Сан-Лоренцо, менее примечательной своей собственной красотой, чем гробницами своей ризницы работы Микеланджело и Капеллой Медичи, отделенной от нее лишь железной решеткой; богатое подношение, принесенное тлению. Мы уже приходили туда в неурочный час, и сегодня также совершалась месса, и толпа флорентийских бедняков, к чьей благочестивой нечистоплотности боишься приблизиться, стояла на коленях на полу. Мы решили терпеливо ждать и стояли, боясь потревожить службу, тихо рассматривая плиту мостовой, которая между главным алтарем и Капеллой Медичи является памятником Козимо, Отцу Отечества: на ней простая надпись, указывающая, что он был так назван по общественному указу, прожил 75 лет и покоится внизу.

Добродушный священник, который как раз в это время пересекал церковь с несколькими итальянскими дамами, увидев, что мы иностранцы, сделал нам знак следовать за ним, что мы и сделали; и, несмотря на только что начавшуюся церемонию, он взял на себя обязанности чичероне и повел нас в новую ризницу, так называется та, что была построена во время понтификата Климента VII и по проектам Микеланджело. Справа при входе находится гробница Джулиано Медичи, герцога Немурского, воин вверху сидит в нише, знаменитые фигуры «Дня» и «Ночи» лежат на памятнике. Напротив находится мавзолей Лоренцо, герцога Урбинского, он сам также в своей нише; похожая гробница внизу с фигурами «Сумерек» и «Авроры». Лицо «Сумерек» не закончено. Они были ночной работой скульптора, когда он днем был занят на укреплениях Сан-Миниато; по странному противоречию в характере честного человека, первые предназначались для того, чтобы задержать успех Медичи, последние — чтобы упрочить их славу. Именно он в ответ на стихи, адресованные его статуе «Ночи», написал четыре строки меланхолической красоты, которые доказывают его чувства к своей стране:—

Grateful to me, to sleep, to be of stone.

Ever while sorrow and while shame shall last,

The lack of sight and sense is happiness,

Therefore awake me not! I pray speak low.

Мадонна с младенцем — также работа Микеланджело. В этой ризнице были положены бренные останки семьи Медичи — в 1791 году перевезены отсюда в подземную церковь. Наш новый друг, старый священник, повел нас к Капелле, которая построена выше, восьмиугольной формы, со стенами и пилястрами из драгоценного мрамора, украшенными гербами главных городов государства, выполненными в технике «Пьетра дуре» и с совершенством, присущим флорентийскому искусству; лазурит, верде-антико, порфир, перламутр и восточный алебастр, с яшмой из Кипра и Сицилии в качестве материалов. Из шести саркофагов, выполненных из египетского гранита и зеленой яшмы Корсики, некоторые имеют подушки из красной яшмы, которые, кажется, прогнулись под тяжестью украшенных драгоценными камнями корон, которые они несут; в то время как в нишах над другими стоят позолоченные бронзовые статуи тех, кто лежит внизу; статуя Козимо — работы Джованни да Болонья. Роспись купола сейчас в процессе, и кажется скорее кричащей, чем хорошей. Священник повел нас оттуда в старую ризницу, построенную еще до самой церкви; ее архитектором был Брунеллески, и в ее центре находится мавзолей работы Донателло в память о двух Медичи.

Мы попрощались с нашим любезным гидом здесь, отправившись, как он советовал, в Санта-Мария-Новелла — знаменитую тем, что ее архитектура так высоко ценилась Микеланджело. В стене, соединяющей ее фасад, выдолблены ниши, которые итальянцы называют гробницами и которые служили позорными столбами для выставления осужденных узников инквизиции, когда членами ее трибунала были доминиканские монахи. Церковь разделена на три нефа, арки которых уменьшаются по мере удаления, придавая ей вид протяженности, которой она не обладает в действительности. В одной из ее капелл находится древняя картина Богоматери с младенцем, окруженная ангелами, работы Чимабуэ, столь ценимая в период ее создания, что, будучи выставленной как сокровище Карлу Анжуйскому, она была пронесена в процессии к месту, которое занимает сейчас.

Осмотрев памятники и картины, некоторые из которых заслуживают гораздо большего внимания, чем уделяется в таком беглом визите, как наш, мы вышли из церкви через дверь левого нефа в монастырский двор, когда-то бывший кладбищем; ибо вокруг стен, все еще покрытых выцветшими фресками, и под нашими ногами были старые надписи и надгробия, а в центре, среди капусты и высокой травы, которая частично скрывает его, древняя гробница. Окна прекрасной капеллы, которая в 1566 году получила название Испанской капеллы, выходят под арки монастырского двора на этот пустынный вид. Она была уступлена испанцам, занимавшим тогда должности при дворе и занятым в торговле. Рабочие, занятые размещением украшений для какого-то праздника, добродушно предложили нам войти, чтобы осмотреть фрески на ее стенах. Некоторые из них принадлежат Мемми, который был другом Петрарки и среди фигур своей композиции поместил его рядом с рыцарем Родоса; а его прекрасная Лаура, беседующая с несколькими сидящими женщинами и олицетворяющая «Волю» (la Volontà), выделяется маленьким пламенем, горящим на ее груди, и зеленым жилетом, усыпанным фиалками.

Рядом с порталом, через который мы вышли из церкви, есть арочный коридор, ведущий в другой монастырский двор, ныне заваленный мусором. Пройдя по нему несколько шагов, мы прошли мимо нескольких низких порталов, по-видимому, подземных тюрем, и любопытной маленькой капеллы, выдолбленной в стене и приходящей в упадок; ибо с этой стороны хлам, скопившаяся грязь и компания волов, которые были привязаны к столбам, поедая сено, остановили наше дальнейшее продвижение; и мое любопытство, еще не удовлетворенное, в поисках второго монастырского двора, описанного в путеводителях, мы вернулись и покинули церковь еще раз, и от ее входа на площади прошли во двор, где добродушный монах в белом наблюдал за прибытием нескольких бочек. Поскольку его занятие было достаточно мирским, я подумала, что его присутствие не является помехой, и собиралась проникнуть на запретную территорию, когда он окликнул меня: «Non è permesso, signora», произнесенное, однако, не с должным ужасом доминиканца, а смеясь от всего сердца.

У нас оставалось еще немного времени для осмотра достопримечательностей, и поэтому мы направились к мануфактуре «Пьетра дуре» в Академии изящных искусств, унеся из Капеллы восхищение их красотой, которое заставило нас пожелать увидеть работу в процессе. Когда мы шли по улице, где она находится, к нам обратился джентльмен, и, подняв глаза, мы снова увидели добродушного старого священника. «За все годы, что он прожил во Флоренции, — сказал он, — он никогда не посещал мануфактуру, и поскольку наши вопросы о ней возбудили его любопытство, он направлялся туда сейчас»; и он предложил нам свою помощь и компанию, что мы с радостью приняли и нашли его еще более эффективным в качестве гида, чем прежде, и более приятным в качестве спутника, ибо эта вторая встреча поставила нас на положение старых знакомых.

Рабочий провел нас в лаборатории, хранилища драгоценных камней и мрамора, и через различные комнаты, содержащие образцы искусства, доказывающие его прогресс и нынешнее совершенство; ибо гирлянды из фруктов и цветов имитируют искусную руку природы так хорошо, с их блестящими оттенками и нежными тенями, что превосходят живопись. Композиция и группировка принадлежат лучшим художникам Флоренции, а камни подобраны так, чтобы имитировать свет и тени. Есть несколько прекрасных произведений мануфактуры в Палаццо Питти, но ни одно из них не сравнится со столом, который я видела здесь, чье исполнение заняло, насколько я помню, семь лет. Очень маленький, который я хотела бы иметь, продавался за пять тысяч крон — его гирлянда из фруктов и цветов вставлена в плиту из порфира. Виноградины были каждая аметистом; смородина — сердоликом; васильки — лазуритом. Рабочие, занятые обтачиванием камней до необходимого размера и формы, выглядели бледными и утомленными своей работой. В шестьдесят лет они уходят на пенсию. Работа, которую, хотя и не самую красивую, наш друг аббат считал самой любопытной из-за сложности исполнения, — это саркофаг из порфира (предназначенный для Капеллы Медичи и который должен быть помещен над останками великой герцогини), поскольку твердое вещество было обработано до такого необычайного совершенства, как если бы это был мягкий алебастр. Тридцать человек работали над этим двенадцать часов в день в течение пяти лет. Мы расстались с сожалением с аббатом: так как мы скоро покидаем Флоренцию, пытаться развивать его знакомство сейчас было бы бесполезно. Думаю, я говорила вам, что Д. нашел здесь письма, которые отзывают нас в Париж с минимальной задержкой. Мы упомянули об этом священнику, а также о нашем намерении вернуться следующей зимой; и он пожелал, чтобы мы разыскали его тогда в Сан-Лоренцо, где он жил и где мы легко нашли бы его, спросив падре Франческо. У нас оставалось еще несколько часов, и мы отправились к нашему ежедневному пристанищу, Галерее, но по пути прошли мимо старой тюрьмы и свернули в ее живописный двор, со стенами, покрытыми резными гербами, и тяжелой, открытой лестницей, ведущей на верхние этажи. Напротив улицы, с темной стены этого мрачного здания, свисает тяжелая висельная цепь.

К несчастью для нашего визита в музей, на площади поблизости стоит большая церковь и монастырь, сравнительно недавней постройки, так как кажется, что они были построены во времена Людовика XIV. Охваченная страстью к осмотру достопримечательностей, хотя, казалось, в этом не было ничего любопытного, я предложила зайти на пять минут, и, сделав это через центральную дверь, мы нашли путь в молельню, куда нам, безусловно, не следовало входить. Она была чистой и современной, и, обойдя ее и обнаружив, что это была потеря времени, я повернула, чтобы выйти через ту же дверь, к недовольству Д., который устал и сел на скамью, но, дойдя до нее, я обнаружила, что нам суждено было отдохнуть дольше, чем хотелось бы, ибо мы, безусловно, находились в частной часовне монастыря, а монахи (не подозревая о компании) молча, но надежно заперли на все засовы все выходы — эту и полдюжины других дверей, которые мы пытались открыть тщетно; преуспев лишь настолько, чтобы попасть в закрытый коридор и к решетке, через прутья которой мы могли созерцать маленький пустынный двор монастыря, в который никто не приходил. Церкви Флоренции обычно закрыты с часу до трех, но как долго наше заключение здесь должно было продлиться, было неизвестно, и когда прошел час, мы начали думать, что это окажется неприятной спальней. К счастью для нас, однако, молодой бледный священник тихо вошел из монастыря и опустился на колени, чтобы помолиться перед алтарем, настолько поглощенный своей преданностью, что не заметил нашего присутствия во время молитвы и едва не ускользнул от нас, когда она закончилась; ибо, когда он скользил прочь с опущенными глазами, у меня едва хватило времени обратиться к нему и сказать, подобно скворцу: «Я не могу выбраться», после чего он освободил нас, отперев дверь за дверью своим мастер-ключом, и стоял, наблюдая за нашим отступлением, в удивлении, как мы туда попали.

Сегодня вечером в Кашине — на прогулку, к которой флорентийцы так же постоянны, как парижане к Булонскому лесу. Здесь длинные аллеи из более красивых деревьев и лучшая почва для верховой езды, чем в последнем, и вид на холмы, которые поднимаются вокруг Флоренции.

Мы перешли легкий подвесной мост, чтобы вернуться по противоположному берегу. Вид обратно на город — если не считать вида из садов Боболи — лучший во Флоренции; а вид вниз по реке — самый живописный из всех видов Арно.

Проходя мимо конюшен Хабанда по дороге в отель, я нанесла визит Фанни. О лошадях хорошо заботятся, но конюшни тесные и переполненные. Фанни, которую оставили одну дольше, чем ей хотелось, перегрызла свою веревку и съела весь овес, предназначенный на дневной рацион для обеих.

Наша компания за табльдотом приятная. Среди прочих, в первый же день я встретила даму с семьей, которую видела в гостинице на Симплоне и которая рассказала мне там историю, совсем не обнадеживающую для одиноких путешественников, подобных нам, о путешествии, которое несколько лет назад она совершила сюда со своим отцом и во время которого их карета была остановлена разбойниками, которые обыскали ее, приставили заряженные мушкеты к их груди и сорвали с ее шеи золотую цепочку, которую она носила. Сегодня, по странной случайности, рядом со мной сидела дама, которую несколько лет назад, до того как мы обе вышли замуж, я часто встречала на парижских балах, а теперь она вдова офицера, который был взят в плен и буквально разорван на части в Алжире. Она здесь одна с бледным ребенком, чья необычайная одаренность и хрупкость заставили бы меня дрожать, как это делает она. Его душа кажется слишком близкой к поверхности, и его глухой кашель предсказывает, что его мать не сменит свой траур.

Еще одна история из флорентийской истории, прежде чем мы покинем Флоренцию, и я рассказываю ее без угрызений совести, избавив вас от обычной критики туриста ее статуй и картин, а также описания церквей. Я даже пропустила описание Палаццо Веккьо и наших блужданий там однажды, когда в поисках гида, и получив разрешение от часового внизу идти куда нам угодно, мы поднимались по лестнице за лестницей и бродили по длинным анфиладам комнат, пока случай не привел нас в коридор, чьи трибуны выходят на благородный зал совета, украшенный по приказу Козимо Первого, когда в 1540 году он пришел жить во дворец, и расписанный маслом и фресками Вазари и другими художниками. Жаль, что этот прекрасный зал кривой, причем настолько сильно, что это портит впечатление даже для самых невнимательных глаз. Вокруг него прекрасные группы и статуи работы Джованни да Болонья и Бандинелли; среди первых — та, что работы Микеланджело, предназначенная для мавзолея папы Юлия Второго и оставленная незаконченной, когда художник умер; а среди последних — статуя Джованни делле Банде Нере, непобедимого отца герцога Козимо, того самого, чей пьедестал до сих пор остается в углу площади Сан-Лоренцо, которую он был предназначен занять. Я избавлю вас от пространного рассказа об этом и о салонах Козимо Древнего — Лоренцо Великолепного — Джованни Непобедимого — понтификов Льва Десятого и Климента Седьмого, на стенах которых Вазари нарисованы основные события правления или жизни каждого. Я даже пропущу маленькую комнату в Торре делла Вакка, которая была тюрьмой Козимо, Отца Отечества, когда Ринальдо дельи Альбицци, его соперник, замышлял против него, но не смог добиться его осуждения, и откуда он отправился провести год в изгнании в Венеции — короткое падение, предвестник постоянного процветания, длящегося даже так, как оно было заслужено, пока он не умер в возрасте семидесяти пяти лет.

Необыкновенный человек, чью историю я хотела бы напомнить вам, — это Савонарола, который родился в Ферраре в 1452 году и который закончил свою жизнь на виселице на старой площади во Флоренции. Будучи очень молодым, он был примечателен своими суровыми привычками и необычным характером. Теологические труды Святого Фомы Аквинского были его обычным предметом изучения, и тем, который он редко оставлял, за исключением поэтических сочинений, времяпрепровождения, к которому он был страстно привязан. Видение, увиденное или воображенное им, решило его призвание в двадцать два года, хотя он и раньше отказывался принимать сан, не желая, по его словам, облачаться в церковные достоинства и принадлежать миру, когда он сделал вид, что покинул его. Он принял облачение доминиканца и отправился в Болонью, где его таланты были вскоре признаны.

По совету Пико делла Мирандолы он был отозван во Флоренцию Лоренцо Медичи, и, прибыв туда, он публично проповедовал против скандального поведения мирян и духовенства, ибо Александр Шестой в это время занимал папский престол, и его примеру следовали слишком точно. Будучи республиканцем по принципам, непреклонным в своей гордой независимости, он доказал это в 1490 году, когда был назначен приором Сан-Марко. Было принято, чтобы тот, кто получил такое повышение, представлялся Лоренцо, признавая его главой республики и прося милости и защиты. Хотя доминиканцы умоляли, а Лоренцо требовал, Савонарола отказался от этого знака снисхождения; он сказал, что Бог, а не Лоренцо, избрал его приором. В другой период Лоренцо просил его через посредство некоторых флорентийских граждан воздержаться от объявления о грядущих несчастьях для Флоренции, где такое предсказание всегда создавало проблемы и возбуждало недовольных; но Савонарола, далеко не повинуясь, предсказал, напротив, что сам Лоренцо вскоре умрет. Это пророчество подтвердилось 9 апреля 1492 года; и говорят, что Лоренцо, чувствуя, что умирает, выбрал приора своим исповедником, несмотря на то, что до сих пор выказывал ему мало уважения, и Савонарола, выслушав своего кающегося, на трех условиях пообещал ему отпущение грехов: во-первых, что он должен поклясться, что является истинно верующим, что Лоренцо и сделал; во-вторых, что он должен вернуть все, что мог приобрести нечестным путем; он ответил, что подумает об этом; и, наконец, что он должен вернуть Флоренции ее свободу, а флорентийскому правительству — его популярную форму; и на это третье условие Лоренцо Великолепный не ответил ничего, а повернулся в постели спиной к Савонароле.

После смерти Лоренцо и изгнания Пьетро, его сына, приор, все более и более яростный в своих нападках на церковь и, в частности, на ее главу, печально известного Борджиа, навлек на себя отлучение последнего, которое, однако, его нунций, боясь входить в город, вывесил за стенами в Сан-Миниато. Савонарола презирал его порицание, объявил о его недействительности и опубликовал свой знаменитый труд под названием «Триумф веры», что, воздействуя на легковоспламеняющийся город, разделило его на две фракции: одну — за демократию и Савонаролу, другую — преданную дому и политике Медичи.

Из двух монахов, которые защищали его взгляды и которые погибли рядом с ним, самым ярым был Доменико из Пеши, который в один период занял его место в качестве проповедника в дни, предшествовавшие карнавалу, и те, что открывали Великий пост. Хотя он был менее красноречив, чем его учитель, он все же своими энергичными проповедями убеждал своих слушателей искать и жертвовать среди своего имущества то, что этим аскетам казалось слишком мирским и рассчитанным на то, чтобы отвлечь их от суровой и религиозной жизни. Доменико сформировал в полки маленьких мальчиков из разных районов, приказав им маршировать от дома к дому, чтобы собирать пожертвования для бедных, одновременно с тем — для Анафемы, так он называл предметы роскоши или произведения искусства, которые, по его словам, находились под проклятием Божьим. В течение трех дней маленькие мальчики собирали свой урожай из выцветших праздничных платьев и женских украшений, карт, костей и музыкальных инструментов и в первый день карнавала сформировали из них груду в форме пирамиды перед Палаццо Веккьо. Эта церемония завершилась, и поскольку среди преданных огню предметов было много драгоценных рукописей и произведений Боккаччо, детей повели в собор, где они слушали мессу, а после еды, облаченные в белые одежды и увенчанные оливковыми ветвями, неся в руках маленькие красные кресты, они снова искали церковь, сложили там деньги, собранные для бедных, и снова сформировав процессию, прибыли на площадь дель Палаццо Веккьо, лепеча итальянские гимны; и когда пение закончилось, четверо детей, возглавлявших четыре отряда, вышли вперед с зажженными факелами и торжественно подожгли пирамиду, чье пламя поднималось под звуки труб. На следующий год (1498) Савонарола лично возглавил процессию, и на этот раз груда состояла из предметов настолько ценных, мраморных статуй и драгоценных картин, и иллюминированных рукописей, среди последних — одна Петрарки, что вокруг был выставлен военный караул, чтобы отгонять грабителей. Эти необычные церемонии привели в ярость флорентийское духовенство; францисканец в Санта-Кроче проповедовал, чтобы доказать, что отлучение приора действительно; Доменико с кафедры громко противоречил ему, утверждая необходимость реформы в церкви и предлагая себя (подчинившись испытанию огнем), чтобы доказать истину против их противника.

Францисканец принял вызов: 7 апреля 1498 года было назначено днем, и горящая груда была воздвигнута напротив старого дворца. Доменико прибыл, облаченный в священнические одежды и украшения, неся крест, в сопровождении длинных рядов доминиканцев, распевавших псалмы по мере продвижения, Савонарола шел перед ними. Францисканцы, напротив, приближались без помпы и в молчании, возглавляемые светским братом, которого противник Доменико, потеряв мужество, когда настал день суда, заменил, чтобы пройти (вместо него) через испытание огнем. Стороны присутствовали, возник спор; францисканцы не желали, чтобы Доменико входил в пламя, облаченный в свое священническое облачение или неся святое причастие, как того хотел Савонарола. Спор становился все более гневным, прошел час без его завершения, и с наступлением вечера пошел сильный дождь, который обратил в бегство двух чемпионов и разочаровал толпу, собравшуюся там, чтобы развлечься их пытками. На следующий день, однако, враги Савонаролы, чувствовавшие себя защищенными флорентийским правительством, взялись за оружие и атаковали монастырь Сан-Марко, в котором находились Савонарола и два его ученика. Монахи защищались стойко, ибо атака началась во время вечерни, и только к темноте нападавшие овладели их телами и потащили их в общественные тюрьмы. Правительство теперь взяло дело в свои руки; и Савонарола, обвиненный в произнесении пророчеств, не вдохновленных, а основанных на частных мнениях и толкованиях Священного Писания, и с целью принудить к созыву всеобщего собора, который должен был реформировать церковь, был подвергнут пыткам и суду делегатами монстра-папы Александра и приговорен вместе с двумя братьями к повешению на площади дель Палаццо Веккьо, ныне дель Гран Дука, их тела сожжены, а пепел развеян. Виселица была установлена напротив дворца, в том самом месте, где несколько месяцев назад они проводили свой странный карнавал. Приведенные туда, их твердость ни на мгновение не покинула их; они смотрели, пока готовились приготовления, в молчании; когда их тела были поглощены огнем, их останки были собраны в тележку и брошены в Арно.

Montecarelli.

Покинули Флоренцию сегодня утром, чтобы приехать сюда. Погода была холодной с момента нашего проезда, и прошлой ночью сильно выпал снег. Воздух — контраст с воздухом города, чье палящее солнце и кусачие комары, однако, я рада оставить позади. Апеннины выглядят менее выигрышно под серым небом, чем когда мы пересекали их при солнечном свете, а вилла Боргезе более печальна в своем пустынном величии, и печальнее всего выглядело общественное кладбище, где могильщики были заняты открытием глубоких рвов, в которые каждая ночь приносит обитателей: это большое открытое пространство, без гробниц или деревьев, за исключением немногих кипарисов, которые за стеной затеняют печальное жилище священников.

Мы остановились, чтобы в последний раз взглянуть на Флоренцию, а также на Фьезоле, который справа от нас, когда мы поднимались, венчает свой холм, более древний, чем Флоренция, и наиболее интересный как место рождения выскочки Леоноры Галигаи, маршальши д’Анкр, чья судьба и состояние были воспеты первым писателем Франции, сияние чьей фантазии светило над историей, не фальсифицируя ее красок.

Мы увидели и проехали Тре Маскере, получив неблагоприятные отзывы о его хозяевах, и вернулись сюда, в нашу прежнюю гостиницу с вечно работающим насосом под нашей спальней и конюшней с папоротником для подстилки и рогатым скотом в качестве обитателей. Несмотря на взятки, которые, как и другие подстрекатели к действию, в Италии терпят неудачу, наши лошади были заброшены так долго, что в моем качестве переводчика я приступила к брани невнимательного конюха и так нашла расположение в глазах хозяина, два персонажа были объединены в одном, и его привязанность к своим собственным, которые обитали в другой конюшне, заставила его отложить заботу о наших. Среди своих любимцев он показал мне лошадь, из чьего длинного белого хвоста был вырван один локон, итальянец сказал, со злости, каким-то человеком, который таким образом решил досадить ему, и которого, если бы он мог обнаружить, он наказал бы своим ножом. Уверяю вас, его взгляд и жест были достаточно выразительны, чтобы охранять волосы на голове его лошади впредь. Заглянув к нашим в их беспокойную спальню, в которую и из которой волов, казалось, всю ночь загоняли, и с чьей крыши свисала над сухим папоротником лампа, у которой все возчики, наши попутчики, приходили прикуривать свои трубки, доказывая свое упование на заботу Провидения, так как сами они не проявляют никакой, безопасность этих мест — чудо, я провела час, расхаживая взад-вперед перед дверью, под луной, которая плыла в небесах, чей синий цвет, безусловно, не принадлежит нашим климатам, освещая одинокую гостиницу и окружающие ее каштановые деревья, пока она не предсказала плохую погоду, окружив себя ореолом.

Встали при свечах и отправились на рассвете, с холодным трамонтаной в качестве спутника, становящимся постепенно настолько сильным, что я не чувствовала себя вполне спокойной из-за его усиления, когда мы приближались к защитной стене герцога, и густой туман проносился мимо и над нами. Фанни не любит ветер и иногда колебалась, продвигаясь вперед, и мы ехали молча и дрожа, едва имея энергию оглянуться на вид, отсюда такой красивый, на холмы и равнины позади, над которыми дождь и туман оспаривали империю. По мере того как мы продвигались, туман сгущался, и шел дождь, и непромокаемые плащи не заслуживали названия, которое носили, и мы проехали Пьетра-Мала, едва узнавая ее снова в ее изменившемся облике и не видя ничего, кроме вершин скал, холодно поднимающихся из тумана, и оборванных пастухов с их промокшим скотом, и нескольких крупных хищных птиц с серыми спинами и черными крыльями, свойственных этому региону.

Когда я ехала в нескольких ярдах перед Д., женщина, которая видела, как я проезжаю, выбежала из приличного коттеджа, предварительно выхватив из колыбели своего ребенка. Не видя маневра, как Д., я дала ей немного серебра, думая, что она бедная путешественница с плачущим младенцем. Они — самые искусные из всех нищих.

Наконец мы прибыли в Филигаре и заплатили четыре паолы за лошадей, и сателлитам таможни и паспортного стола — бесчисленные буономани. Самые маленькие пожертвования, однако, принимаются с благодарностью; они кладут в карман полпаолы. До небольшого расстояния от Лояно дождь продолжал идти безжалостно. Грубые деревянные кресты, которые мы раньше замечали здесь и там, спрятанные в диких уголках или на краю обрыва, и которые, когда на них светило солнце, выглядели как эмблемы Тишины и Утешения, казались теперь лишь памятниками и предупреждениями. «Скажите, означают ли они смерть кого-либо на том месте, где они стоят?» — спросила я итальянца, думая при этом, что его лицо и внешность идеально подходят бандиту. «Sicuro», — сказал человек. «И они умерли насильственно? их убили?» — «Possibile», — сказал мой друг с полным безразличием, уходя прочь. Погода прояснилась как раз настолько, прежде чем мы достигли нашего места отдыха, что осталось время для того, чтобы наши лошади высохли. Промокшие сами, мы с радостью укрылись в чистом тихом помещении Пеллегрино, под которым, слава богу, нет насоса. Я оставалась бодрствовать и писать письмо в Париж, когда меня разбудил треск и громкое восклицание Д., который отправился на покой, но чье место отдыха внезапно просело под ним, так как в кровати не было ни одного винта. Пока он снова вставал и одевался, я отправилась вдоль коридоров, вверх по одной крутой лестнице и вниз по двум: ибо, поскольку новый дом был пристроен к старому, путь достаточно запутанный. Наконец, ведомая шумом, похожим на шабаш ведьм, я добралась до кухонной двери и, открыв ее, обнаружила себя в месте и компании, которые вызвали в памяти пещеру в «Жиль Бласе», там было около тридцати человек — пьющих, кричащих, поющих, наполовину скрытых в дыму табака, с их дикими, красивыми фигурами, сгруппированными вокруг грязных столов или пылающего очага. Когда я открыла дверь, крики и песни прекратились, и с итальянской вежливостью все встали и окружили меня, чтобы узнать, что я хочу; поэтому, попросив падроне следовать за мной, я совершила свое отступление как можно скорее, сопровождаемая нашим хозяином, который, по-видимому, знал, что его кровать лишена всех приспособлений, чтобы удерживать ее вместе, но воображал, что она может простоять до утра.

Oct. 20th.

Покинули Лояно в тумане, густом и желтом, который скрывал все объекты в десяти ярдах — слыша, а не видя, приближение путешественников и повозок, и Д. окликал их ради нашей безопасности и их собственной. Фанни была напугана и злобна; дорога печальна, так как волы и пешеходы, а время от времени английская карета, появлялись из тумана рядом с нами и поглощались им в следующее мгновение. Только когда мы спустились на несколько миль, туман уменьшился, и затем, после возбуждения многих обманчивых надежд, показывая сквозь него солнце, как более бледную луну, уступая между его обесцвеченными волнами проблески в долину и снова плавая, как дым перед нашими лицами, мы честно оставили его позади, выходя в голубое небо и солнечный свет, зная их ценность из-за лишения их. Лошади знали дом паломников, но Гризл сделала яростную попытку войти на кухню вместо конюшни. Наша любезная хозяйка выбрала свое самое приятное помещение и приложила весь свой французский талант в кулинарии в блюдах, которые она заметила, чтобы порадовать нас раньше.

Лунная ночь в Болонье, подобная этой, впечатляет своей красотой: свет струится по ее монастырским улицам, а глубокие тени ложатся от колоннад. Мисс Аделаида Кембл, которая также остановилась в «Ла Паче» со своим отцом, пела в своих апартаментах до тех пор, пока толпа, собравшаяся под ее окнами, не заставила ее умолкнуть своими криками «браво». Итальянцы не верят, что она англичанка, и ее внешность оправдывает их мнение: у нее темные глаза, характерные для их страны, и черты лица в стиле миссис Сиддонс.

21st.

В Модену: день невыносимо жаркий. Прибыв туда и переодевшись, я попросила хорошенькую дочь хозяйки стать моим проводником, так как было желательно попытаться получить хоть какие-то известия о нашем багаже, который пропал так давно, что мы начали смиряться с его потерей и с тем, что путешествуем, имея при себе лишь то белье, что везут наши лошади. С некоторым трудом обнаружив экспедитора, который является корреспондентом нашего комиссионера по перевозкам, я узнала, что наши сундуки, проследовав за нами через разрушенный Симплон на спинах мулов, теперь остановлены потоками, которые, вероятно, преградят путь и нам. Модена — это миниатюра прекрасного города с красивым герцогским дворцом и прелестными садами, Академией изящных искусств и другими общественными зданиями. Дворец большой и красивый; любимые апартаменты герцогини, которая очень набожна, сообщаются с монастырем и выходят в частный коридор, по которому она может незамеченной попасть в соседнюю церковь. Трибуна, которую она занимает, устроена так, что почти скрывает ее присутствие: она застеклена и плотно забрана решеткой, подобно монастырской. Театр герцога (ибо он чрезвычайно любит театральные представления) примыкает к другой части дворца, а его великолепные конюшни находятся напротив, со стороны сада. Мой проводник сказала, что это одна из достопримечательностей Модены, и, поскольку она настояла на том, чтобы мы вошли, а часовой расступился, чтобы пропустить нас, мы вошли. Это прекрасное здание с арочным сводчатым потолком, лошади стоят вдоль обеих сторон, все они собственной породы герцога, и некоторые из них — превосходные животные. Чалый скакун последнего герцога стоит чучелом под стеклянным колпаком в самом конце. Рядом с нами стоял человек, полагаю, старший конюх, который, я уверена, еще день или два будет сохранять высокое мнение о моей проницательности.

«Полагаю, у вас здесь сотня лошадей», — сказала я ему. На что он ответил: «Cent uno!» — с выражением восхищенного изумления, которое больше подошло бы слову «Miracolo!».

Собор находится недалеко от гостиницы; из наших окон мы могли видеть часть его любопытного фасада и высокую старинную башню. Первый несколько напоминает фасад собора в Пьяченце, имея портик над портиком и странных зверей в качестве опор. Его интерьер более впечатляющий: лестничные марши ведут вверх к возвышенному хору, другие ведут в полуподземную церковь внизу, где среди бесчисленных светлых колонн со странными капителями находится гробница святого Геминиана, покровителя Модены. Памятник последнему герцогу находится слева от хора и выглядит красиво; а в основной части церкви есть различные алтарные образы из резного дерева и мрамора, покрытые изображениями святых и мадонн, заслуживающие большего внимания, чем я могла уделить.

22nd.

В Парму; гнетуще тепло. Купили винограда у мальчика, который, когда мы заплатили ему запрошенную сумму, в четыре раза превышающую его стоимость, потребовал «на чай». Сильно страдали от жары, хотя выехали рано: ибо, отдав распоряжение, чтобы наших лошадей, согласно обычаю, не гнали на водопой в холодный двор на рассвете, конюх ослушался, и Фанни сообщила нам об их проступке, издавая пронзительное ржание, пока не разбудила нас, после чего Д. отправился возвращать ее в стойло, а я — готовиться к нашему путешествию. Снова проехали мимо темной старой крепости Рубьера и покормили лошадей, не доезжая до Реджо. Мы бы с радостью нашли подкрепление для себя, но об этом не могло быть и речи, так как конюшня была самым чистым местом в этом заведении. Несмотря на то, что «Ла Паоне» в Парме была плоха, мы вернулись туда из-за наших лошадей; но поскольку Парма запутанна в своих блужданиях, мы были озадачены, пытаясь найти ее. Проницательность Фанни не подвела даже здесь; она повела нас к переулку, в котором стоит гостиница, и прямо вошла во двор.

Мы вышли этим прекрасным вечером, чтобы купить хлысты в лавке самого вежливого из всех шорников, почти напротив «Поста», ныне лучшей гостиницы. Проходя мимо книжной лавки, я увидела в витрине брошюру, содержащую жития пяти святых, канонизированных в мае этого года, 1839-го, и описание церемоний, состоявшихся в Риме. Поскольку они часто были предметом разговоров во время нашего пребывания во Флоренции, я остановилась и купила ее, и провела час за ее изучением в этой самой пустынной из всех комнат без занавесок.

Пять святых были названы —

Святой Альфонсо Мария де Лигуори,

Франческо ди Джироламо Джованни,

Джузеппе делла Кроче,

Пачифико да Сан-Северино,

и Вероника Джулиани Капуцинка.

Альфонсо Мария родился в 1696 году, мать представила его святому Франческо ди Джироламо, который предсказал, что ее сын заслуживает большего, чем обычная забота, будучи предназначенным стать епископом, совершить великие и чудесные дела на благо церкви и дожить до девяноста лет. Похоже, он был удивительным ребенком; а когда он вырос, считая учебу, труды и болезни, которым был подвержен, недостаточными для умерщвления плоти, он добавил к ним бичевание, раны, цепи и голод: «Так что, — говорится в брошюре, — Господь Бог, будучи доволен этой самоотверженной жертвой, которая предлагала себя как непрестанную жертву божественной славе, решил сделать его прославленным дарами пророчества, прозрения в человеческое сердце, присутствия в двух местах одновременно и совершения частых чудес».

Франческо ди Джироламо родился в 1642 году, и о нем и его впечатляющих проповедях его летописец говорит: «Ко всему этому было больше доверия из-за явления святого Франциска телесно в разных местах одновременно; из-за силы, которой он обладал, исцеляя больных; из-за того, что он чудесным образом умножал съестное, и (последнее и величайшее) из-за речи одной позорной женщины, чья душа, будучи внезапно и все еще нераскаявшейся, вознесенной к божественному присутствию, была допрошена святым, который сказал: "Где ты?", на что она ответила: "Я в аду!"».

Святой Джованни Джузеппе был, как и двое других, благородного происхождения, родился в 1654 году. Говорят, что, будучи выдающимся в практике всех добродетелей, но особенно смирения, в течение шестидесяти четырех лет он носил на своем обнаженном теле единственную тунику, настолько сшитую и залатанную, что получил прозвище «Отец Сто Заплат» (Padre Cento Pezze). Под ней он носил железный крест, украшенный острыми гвоздями. Наконец, перенеся апоплексический удар, он провел пять дней в тихом созерцании перед смертью, в конце которых, устремив глаза на столь дорогой ему образ святой Девы и вспоминая, к своему великому утешению, как сама Мария много раз говорила с ним и, в одну из годовщин рождения Спасителя, поместила его ему в объятия, чтобы он мог приласкать его, он скончался, начав свой триумф в раю в 1734 году.

Святой Пачифико да Сан-Северино, будучи всего четырех лет от роду, имел обыкновение подмешивать пепел в свой утренний хлеб и говорить с райским вкусом (gusto di Paradiso), что это хорошо. Повзрослев, он перешел, целым и невредимым и сухим, через разлившуюся реку Менаккья. Животные были покорны ему, как Адаму, но невинны, и ему был дарован дар совершения чудес. Он умер в 1790 году.

Вероника Капуцинка родилась в 1660 году. Будучи младенцем у груди, хотя обычно требовала много пищи, три дня в неделю она воздерживалась от проглатывания более чем нескольких глотков молока. Когда ей было едва шесть месяцев, в одно из воскресений Святой Троицы она спрыгнула с рук матери на землю, по которой пошла твердым шагом; будучи совсем немногим старше, она серьезными словами вразумила человека на рыночной площади, находясь на руках у няни, и предотвратила несправедливость, которую он собирался совершить; в это время она наслаждалась близостью младенца Иисуса и Девы, и несколько раз случалось, что Святой Младенец посещал ее, чтобы утешить, когда она плакала, и были дни, когда святая мать передавала благословенного Иисуса в ее невинные объятия, предсказывая ее духовный союз с ним. Когда она выросла, то была то заключена в тюрьму, то страдала от обвинений в занятиях магией; но единственной печалью, которая повергала ее в уныние, было чувство оставленности своим небесным Супругом, когда он не утешал ее, как было принято, и это мучило ее горше, чем худшие невзгоды, и заставляло ее произносить «любовные жалобы». Она умерла в 1727 году. Брошюра озаглавлена «Описание церемониала и заметки о жизни пяти блаженных, канонизированных Верховным Понтификом Григорием XVI в 1839 году»; и я дословно перевела вышеприведенные отрывки, хотя вера в них в наше время кажется невозможной.

ГЛАВА XI.

Ла Стекката — Театр Фарнезе — Его великолепие — Его разрушение — Вместил бы 9000 — Святой Иероним — Сэр Томас Лоуренс — Горельефы — Разлившаяся По — Спасенный младенец — Снова Пьяченца — Нищета пьемонтцев — Вогера — Тортона — Равнины Маренго — Неправильная дорога — Разлившаяся Танаро — Асти — «Анджело» и его прием — Монкальери — Обет и Дева, похожая на герцогиню — Старый итальянский джентльмен — Отречение Виктора Амедея — Арест старика — Его смерть в Монкальери — Суза — Ее водостоки — Горящая труба — Мон-Сени — Туман и снежная буря — Удивление почтальона — Опасность снежной бури — Ланлебур — Густой дым и дурной запах — Модан — Лессейон — Сен-Мишель.

Oct. 23rd.

Наши утренние прогулки начались неудачно, ибо экспедитор, к которому здесь также необходимо было обратиться, чтобы заказать обратную отправку нашего багажа, был в постели, и мы отправились оттуда в Ла Стеккату. Ее хор сейчас находится на ремонте. Скрытые от любопытных глаз, здесь находятся картины кисти Корреджо и Карраччи; фрески прекрасного купола настолько выцвели, что вновь вызывают сожаление о растрате гения на столь недолговечное искусство. Я заметила два сосуда для святой воды, примечательные своим исполнением; в центре каждого стоит маленькая и красивая фигурка, подобная самому Бенитье, из белого мрамора; одна из них — Искупителя, другая, я думаю, Иоанна Крестителя.

Священник проводил нас в подземную часовню внизу, где находятся гробницы Фарнезе. Он поднял факел, чтобы показать, что на самой древней из них (я думаю, Алессандро) лежит, безвредный и ржавеющий, меч, который был сжат тлеющей рукой внизу.

Оттуда мы отправились посетить древний Театр Фарнезе, который примыкает к Академии изящных искусств, и вошли в него, поднявшись по двум пролетам широкой лестницы. Во времена Алессандро Фарнезе это был арсенал, а им или его сыном Рануччо, по случаю свадьбы дочери, он был превращен в театр, являющийся самым настоящим beau idéal. Центр, обшитый свинцом, который французы, придя сюда, сняли для пуль, по желанию превращался в озеро; партер, который амфитеатром окружает его, и ложи наверху вместили бы девять тысяч зрителей: сцена, к которой ведут ступени, имела проем гораздо меньший, чем ширина здания, поэтому вся аудитория могла видеть все идеально. По обе стороны просцениума, высоко на своих скакунах, расположены статуи двух Фарнезе, изначально только гипсовые, покрывающие деревянный каркас, а ныне разрушающиеся. Поскольку передняя часть каждой ложи представляет собой высокую открытую арку, закрытую лишь позолоченной цепью, эффект, должно быть, был блестящим, когда они были заполнены роскошно одетыми придворными и дамами. Некоторые из этих цепей до сих пор висят от арки к арке, темные и ржавые. Потолок был из расписного дерева, изображающего исторические сюжеты, и от него здесь и там осталась лишь часть, зловеще нависающая над головами любопытствующих. Наполеон, будучи в Парме, к сожалению, не видел этого театра (так сказала наш гид), и он был оставлен на произвол судьбы в течение восемнадцати лет — недостаток, который, поскольку он был построен полностью из дерева, впоследствии не мог быть исправлен.

По обе стороны от проема, ведущего в этот театр, есть двери; справа — ведущая в герцогскую библиотеку, слева — в картинную галерею, которая также была театром и превращена в музей эрцгерцогиней Марией Луизой, чей великолепный бюст работы Кановы занимает дальний конец, который посетителю, имеющему в запасе всего час, следует искать в первую очередь; ибо там, с правой стороны, находится «Святой Иероним», шедевр Корреджо, о котором сэр Томас Лоуренс сказал, что его можно изучать, но никогда не копировать. Трижды за день, проведенный в Парме, он возвращался к созерцанию этой картины; и поистине живопись никогда не создавала ничего превосходящего, едва ли равного ей. Святой Младенец сидит на коленях у матери, рядом с ним ангел, который улыбается, показывая Магдалине страницу, на которой были записаны ее грехи, ныне белую как снег, и Магдалина целует ногу Спасителя и выглядит все еще раскаивающейся, но утешенной. Святой Иероним занимает передний план, благородная старая фигура, конечности в таком рельефе, что он, кажется, выступает с холста, но все еще с мягкостью плоти и «скромностью природы».

Картина напротив этой, «Мадонна делла Скуделла», — красивая, хотя и менее совершенная картина, также работы Корреджо, как и «Снятие с креста» рядом с ней, которая была написана, когда ему было всего девятнадцать. Лицо Спасителя кажется маленьким и лишено выражения, так как позе не хватает достоинства; но Дева, падающая в обморок от избытка агонии, совершенна. Есть и другие хорошие картины различных мастеров, хотя все они уступают «Святому Иерониму». Вы также заметите два горельефа XIII века, найденные в монастыре в нескольких милях отсюда. Они выполнены из чистого белого мрамора, маленькие фигурки изысканно вырезаны. Сюжет последнего и самого примечательного — Рождество Христово. Он сидит внизу на коленях у матери, окруженный фигурами в поклонении, у которых, увы, нет голов! — ибо французы однажды ночью остановились в монастыре. Над этой группой, предположительно между землей и небом, находится скопление летящих ангелов, которые отмечают среднюю область. На небесах восседает Всемогущий, принимая от коленопреклоненной женщины младенца, которого она предлагает; и к нему по зигзагообразной дороге, которая начинается в нижней части композиции, едут счастливые души избранных верхом на лошадях и в костюмах XIII века!

Мы поехали дальше, короткий этап до Борго, где хозяйка и одноглазый официант прибежали встретить нас, удивляясь быстрому возвращению, которого мы так мало ожидали, когда проезжали. Они говорят нам, что По нанесла ужасный ущерб, снеся за ночь шаткий понтонный мост, по которому, как я вам говорила, мы ехали с опаской, сметая с лугов, по которым она пронеслась, коттеджи, людей и скот, о количестве погибших среди которых неизвестно. Тела молодого солдата и старого священника были подобраны недалеко от города; а плавающей на поверхности бурной воды утром после катастрофы была обнаружена одна из деревянных колыбелей, принятых в этой местности, и, будучи поднятой лодочником, внутри был найден младенец месяца от роду, спящий. Где могли быть его родители — или как его имя — некому было сказать; предполагалось, что он принадлежал к одному из тех жалких жилищ, или, скорее, обитаемых углублений, служащих таковыми, которые мы заметили, когда проезжали мост, и что тот же поток, который выбил дверь его отца и заглушил крик его матери, вынес его в его крошечном ковчеге невредимым. Мне говорят, что дождь шел с тех пор, как мы покинули Борго, и он идет сейчас с такой силой, которая, я надеюсь, может прекратиться до утра.

24th.

Выехали из Борго рано. Дождь превратился в туман, а туман постепенно рассеялся, и у нас солнце и мухи, хотя воздух не такой удушливый, как прежде. Принимающий паспорта у ворот помнил, как мы проезжали раньше, и задавал много вопросов о наших передвижениях, в приступе любопытства, который я удовлетворила; и он попрощался со мной, сказав: «A rivederla, signora, fra qualche anno». Снова в Сан-Марко.

25th.

Выехали поздно из Пьяченцы, поверив на слово нашему хозяину, что этап короткий. Мы пересекли, на небольшом расстоянии от города, великолепный мост Марии Луизы из двадцати двух арок через Треббию, которая в этот момент представляет собой узкий поток посреди широкой каменистой пустыни. Получатель двадцати четырех чентезими сказал, что нам ехать всего тридцать миль, но это слабое утешение в стране, где научить значению расстояния кажется невозможным; каждый человек, которого мы встречали, давал разные сведения об этом, и после первого часа увеличивал, а не уменьшал число.

В самой грязной сельской гостинице мы остановились покормить лошадей. Овса не было, и мы заплатили за отруби, как если бы это была какая-то редко известная диковинка. Мы дали конюху требуемую сумму, попросив его заплатить хозяину справедливую цену, а остальное взять на чай; приказ, на который он ухмыльнулся в знак согласия, и я имела удовольствие видеть, как спор начался, когда мы уезжали. Большое здание, к которому мы прибыли вскоре после этого, было сардинской таможней, и, как только граница была пройдена, местность становится интересной и подкреплена лесистыми холмами, улучшение по сравнению с безлесными равнинами Марии Луизы; но дороги и разбитая мостовая жалких деревень, через которые мы проезжали, — позор для его величества. Последние, с их глинобитными хижинами и окнами, не застекленными, а заклеенными бумагой, и их обитателями, убогими и полураздетыми, напоминали нам их прототипы в Ирландии. Хотя утро было холодным и туманным, солнце, которое последовало за ним, было мучительно жгучим, как в августе. Мы задержались в пути, полагая, что расстояние незначительно, но солнце село в тяжелый банк облаков, предсказывая плохую погоду на завтра, и сумерки уступили место темноте, настолько полной и не разбавленной даже звездой, что Д. спешился и повел свою лошадь перед Фанни, так как дорога была плохой, не поддающейся описанию, и мы были рады держаться тропинки вдоль нее. Я не люблю ездить в темноте в Италии. Характер страны, во-первых, едва ли настолько хорош, чтобы сделать это желательным, а все ее возчики ездят без света, разбредаясь из стороны в сторону дорог, у которых с каждой стороны канава. Со всеми нашими предосторожностями мы едва не совершили неприятные ошибки, ибо недалеко от нашего места назначения новая часть дороги, недавно сделанная для улучшения подъезда к городу, но еще не завершенная, закрыта высокой насыпью из рыхлых камней, на которую мы чуть не наехали. Спасенные от этой ошибки, мы не видели По, пока не прибыли на самый край высокого берега, который нависает над его водой; и лошади, скорее, чем наше зрение, привели нас к длинному, узкому и кривому мосту, который пересекает его и на котором мы, к счастью, не встретили ни телеги, ни путешественника. Проехав его, Фанни ускорила шаг, ибо мы увидели огни Вогеры сквозь деревья и вскоре прибыли к ее въезду, но проехали всю длину противного города, чтобы добраться до «Моро». Лошади нашли тихую конюшню после своего сорокамильного путешествия, ибо миля Пьемонта считается за две итальянские. Мы сами были утомлены и рады видеть наш обед, поданный в огромном зале, который, если не считать фресок, намалеванных на его стенах, напоминал сарай по грязи и запустению, и лечь в спальной комнате, которая, по их словам, была единственной оставшейся незанятой, и в которой железные кровати, дощатый стол и плетеный стул были единственными предметами мебели.