««Временный джентльмен» во Франции»

Но разве они не такие — благослови их Бог! Говорю вам, когда я сравниваю их с парнями, против которых мы стоим по ту сторону; с этими несчастными дьяволами, машинообразными бошами, с их послужным списком зверских убийств и скотства в Бельгии — что ж, у меня нет ни тени сомнения, что они настоящие аристократы. Война, конечно, помогла им стать такими. Но, какова бы ни была причина, они выделяются вместе с великолепными доблестными poilus Франции: истинные аристократы — пятьсот миль их от Северного моря до Швейцарии, противопоставленные обманутым и озверевших, управляемым машиной бошам. Нет никаких офицеров и машин, управляющих нашими парнями или веселыми, жизнерадостными французскими солдатами. Их могут иногда сдерживать, всегда направлять. С нашей стороны нет нужды в принуждении. Беспрекословное подчинение всемогущей машине может быть полезной вещью в своем роде. Но я знаю кое-что получше; это убежденная, добровольная, горячая решимость, направляемая — но никогда не принуждаемая — офицерами, которые разделяют ее и делят все остальное, что есть и что делают люди. И это то, что есть по всей нашей линии, от Северного моря до Швейцарии.

Но послушайте; я только что перечитал свою последнюю страницу, и мне кажется, что я проповедовал, разглагольствовал, возможно. Лучше мне завязать с этим и вернуться к работе. Видите ли, нельзя говорить о таких вещах; и все же — не знаю, чувствуешь это довольно часто и довольно сильно. Это своего рода облегчение — рассказать вам об этом письменно. Даже вам я, вероятно, не стал бы говорить об этом вслух, знаете ли. Как-то не принято; но такая беседа с пером — другое дело. Все, что я на самом деле хочу сказать, хотя на это ушло так много бумаги, — это то, что люди действительно великолепны. Я люблю их. (Писать, безусловно, легче, чем говорить.) Я хочу, чтобы вы знали об этом; чтобы вы узнали что-то об этих ребятах — они из всех слоев общества, — чтобы вы тоже полюбили их. Я хотел бы, чтобы мы могли заставить каждую женщину, и каждого мужчину, и ребенка в Англии понять, насколько прекрасны эти парни и насколько прекрасна, на самом деле, жизнь, которую они ведут.

По суровости и неудобствам ничто в жизни беднейшего рабочего в Англии не сравнится с этим. Они никогда не находятся вне мгновенной опасности. И уровень их духа гораздо выше, чем вы нашли бы на любой образцовой фабрике или в мастерской дома. Саму смерть они встречают с маленькими шутками; я говорю это буквально. И повседневная жизнь их просто полна маленьких актов самопожертвования, щедрости и непринужденного, незаметного героизма, на которых в мирное время в гражданской жизни строятся громкие репутации. Я чувствую, что не могу выразить это так ясно, как того заслуживает. Хотел бы я мочь. Но вы должны просто принять это, потому что я так говорю, и полюбить их всех — французов так же, как и наших, — потому что они заставили себя полюбить своим

«Временным джентльменом».

НЕЗДОРОВЫЙ УЧАСТОК ЛИНИИ

К общему удивлению, нас перевели на новый участок линии, непосредственно к югу от того, что мы называли «своим». Нам не сказали почему — олимпийцы не вдаются в «почему» и «зачем», — но, по слухам, мы можем выбирать между желанием ознакомить нас всех с общим положением дел здесь, чтобы лучше подготовиться к наступлению, и тем несомненным фактом, что на линию перебрасывается новая дивизия, и наше перемещение на юг этому способствует. Возможно, истинная причина переезда — смесь того и другого; но, так или иначе, сам переезд дает яркое свидетельство заметных различий, существующих между разными частями линии, и крайне узкого и ограниченного характера знаний о фронте, которые получаешь, служа в траншеях.

Наша рота «Б» сейчас удерживает подсектор, который непосредственно примыкает к правому флангу сектора, который мы удерживали раньше. Мы находимся справа от «Б», а «В» — справа от нас, при этом «Г» находится в линии поддержки. Даже участок «Б», хотя он и примыкает к нашему старому маршруту, сильно отличается от него; а наша нынешняя короткая линия — это полушария вдали от сектора, который мы знали раньше. Ее не так много — около половины длины линии, которую мы удерживали в последний раз, — но то, что есть, горячо и сильно, могу вам сказать. Участок роты «Б» отличается главным образом тем, что он находится в песчаной почве, а не в глине, и поэтому намного суше и чище, более пригоден для жизни во всех отношениях, чем все, к чему мы привыкли. Но наш участок, известный под разными названиями как Петтикоат-лейн (почему, не могу представить), Аллея головорезов (достаточно очевидно) и Кишка — ну, наш участок, как сказал «Миротворец», едва увидев его, «очень интересный». Думаю, это самое доброе, что можно о нем сказать; и интересным он, безусловно, является.

Начнем с того, что самое большое расстояние между любой точкой в нем и передовой линией бошей составляет семьдесят или восемьдесят ярдов; а есть место, где оно составляет всего половину этого. Но ключевой момент всего сектора заключается в следующем: половина нашей линии, которая находится в семидесяти или восьмидесяти ярдах от линии бошей, имеет между собой и линией бошей цепочку воронок, дальние края которых находятся не более чем в пятнадцати-двадцати шагах от часовых Фрица. Эти воронки иногда занимаются бошами, а иногда нами; но никто не пытается удерживать их днем; они не дают для этого достаточного укрытия; и ставки на то, кто будет удерживать их в любую данную ночь, примерно равны.

Вы могли бы почти сказать: «Но зачем кому-то хотеть удерживать эти мерзкие штуки?» И если бы вы когда-нибудь ступили в одну из них, вы бы сказали это с чувством, потому что это похоже на попытку идти, или, скорее, ползти, в бездонной яме с кашей. Когда вечером наступают сумерки, полдюжины наших бомбометателей могут начать выползать из нашего бруствера, направляясь к ближайшей воронке. Может быть, Фриц туп и пропускает их. Может быть, он открывает такой горячий огонь, что им приходится быстро улепетывать назад. Может быть, как раз когда мы приближаемся к ближнему краю воронки и льстим себя надеждой, что на этот раз мы были немного проворнее бошей, мы получаем горячий прием из самой воронки в виде трех или четырех метких бомб среди нас. Тогда те из нас, кто еще способен думать, понимают, что бош был немного начеку и добрался туда первым. На следующую ночь процесс меняется на противоположный. Прошлой ночью эти проклятые воронки переходили из рук в руки трижды, оставшись в конце концов, я рад сказать, за нами. Мы потеряли одного человека убитым и двоих ранеными. Но мы принесли обратно двух раненых и одного мертвого боша, и мы считаем, что вывели из строя по меньшей мере шестерых других.

Это была кошмарная ночь, по правде говоря, но ничего достаточно крупного, чтобы попасть в сводки. Один момент насчет удержания этих воронок заключается в том, что это позволяет вам забрасывать бомбы, или почти что угодно другое, в передовую траншею бошей. Здесь мы действительно узнаем кое-что о «маслобойках», минометах и тяжелых вещах ближнего боя в целом. Это очень похоже на рукопашную войну, и, полагаю, из-за этого гораздо более дикую и примитивную, чем все, что мы видели раньше. Здесь практически нет Ничейной земли. Это просто наша траншея, их траншея и грязная, кровавая арена между ними, вся взрытая в жижу фугасными снарядами и полная всяких жутких останков. Сувениры! Клянусь небесами! Охотники за диковинками могли бы найти здесь все, что хотели, в нескольких ярдах от того места, где я сижу, но не у многих из них хватило бы духу собрать их. Видите ли, я не питаю большого уважения к охотнику за сувенирами. Он кажется мне каким-то упырем, и я не могу поверить циничному старому «Миротворцу», когда он говорит, что большинство из них, и все самые закоренелые, — женщины.

Командир полка говорит «Миротворцу», что он устраивает все так, чтобы ни одна рота не проводила более четырех дней подряд в Петтикоат-лейн, а затем остальные три дня смены в траншеях, в линии поддержки, где находится штаб батальона. Рота «А», конечно, гордится тем, что была первой, кого сюда отправили, и я думаю, это полностью компенсирует им тот факт, что никто не отдыхал сколько-нибудь прилично с тех пор, как мы прибыли. Мы, вероятно, будем лучше справляться в этом отношении, когда у нас будет время привыкнуть к переменам. На самом деле, я уже вижу разницу в отношении людей. Но, заметьте, перемена радикальна: от двухсот ярдов интервала между вами и Фрицем до пятидесяти ярдов. Это влияет на каждый момент вашей жизни и на каждую смертную вещь, которую вы делаете. Более того, это фактически влияет на то, что вы говорите. Вы не делаете здесь никаких телефонных договоренностей о патрулях и тому подобных вещах. Мы учим немецкий с большой скоростью. Но это было очень поразительно для наших парней в первую ночь, когда они обнаружили, что могут слышать голоса на линии врага. Казалось, это приближало Фрица и его хитроумные машины очень близко.

Но уже люди начали отпускать свои маленькие шутки по этому поводу и делать вид, что осторожны, ставя кружку чая или кусок хлеба, чтобы один из «этих чертовых зауэркраутеров не наклонился и не схватил его, прежде чем успеешь обернуться — голодные гады!» Признаюсь, я осознаю, что эта близость представляет собой большое дополнительное нервное напряжение; но, слава богу, люди, кажется, этого совсем не чувствуют. Они такие же веселые, как всегда. Но это очень интимно и примитивно, знаете ли.

Представьте! Первое, на что я наткнулся, когда попал в воронку в нашу первую ночь, после того как мы выбили оттуда бошей бомбами, было лицо раненого боша; и он укусил мой мизинец до кости, так что мне пришлось промывать и перевязывать его у полкового врача из-за страха заражения. Это пустяк; но я упоминаю об этом как о примере дикой примитивности этой жизни в непосредственной близости с бошем.

Здесь просто нет конца его хитрым трюкам. Трое или четверо из них будут взывать о помощи из воронки — на английском, знаете ли — и притворяться нашими собственными людьми, ранеными и неспособными двигаться, или бошами, желающими сдаться. А потом, если кто-то достаточно мягкосердечен, чтобы перелезть через бруствер и протянуть руку помощи, они открывают горячий огонь или ждут, пока мы подойдем очень близко, а затем бросают бомбы. Мы получили массу устных предупреждений от роты, которую сменили, но учит опыт; и, хотя они, может быть, и не блестящие обманщики — они таковыми не являются, — наши парни, во всяком случае, никогда не позволят провернуть один и тот же трюк с нами дважды.

Своей склонностью ко всем таким мелким трюкам — а у них, конечно, есть десятки более грязных, чем этот, — бош скорее закрыл дверь перед рыцарством. Дай им хоть полшанса, естественная склонность наших людей — вести войну так, как они играли бы в крикет, — как спортсмены. Вам нужно только указать им, что то или иное является правилом игры — любой игры, — и они сразу же принимают это. И если бы вы ничего не указали, по собственному выбору они всегда играли бы грубо честно и избегали бы грязных трюков инстинктивно. Но бош все это вычеркивает. Щедрость и порядочность кажутся ему просто глупостью. И вы никак не можете относиться к нему как к спортсмену, потому что он будет обманывать вас на каждом шагу, если вы это сделаете; а здесь, в Петтикоат-лейн, быть обманутым не означает только потерять деньги. Как правило, у вас их нет, чтобы терять. Это означает «отправиться на тот свет навсегда»; то есть быть убитым. Именно такие вещи сделали жизнь в Петтикоат-лейн дикой и примитивной; и тот факт, что она настолько близка и интимна, что давит на вас со всех сторон все время, — вот что дает дополнительное нервное напряжение.

Это, конечно, отличное место для небольших налетов. Траншеи так близко, что вы не успеваете выбраться из своей, как уже оказываетесь на их. И я принимаю это как доказательство морального превосходства на этой стороне линии, что мы видим гораздо больше их траншей, чем они когда-либо видят наших. Здесь гораздо труднее ремонтировать траншеи, чем когда мы были в паре сотен ярдов от врага, из-за частоты «маслобоек» и бомб. Следствием этого является то, что с точки зрения укрытия, которое они дают, и наши траншеи, и бошевские гораздо хуже тех, что у нас были раньше. Но, как ни странно, у нас здесь есть довольно приличные блиндажи, глубокие и хорошо защищенные.

На самом деле, если взять все в целом, мы не так уж плохо устроились. И место это, безусловно, «интересное». («Миротворец» обычно имеет в виду «опасное», когда говорит «интересное».) Почти все время происходит что-то в плане обстрелов; а обстрел куда интереснее, чем работа землекопом, откачка воды и перекидывание грязи. Шансов для небольших представлений того или иного рода здесь больше, чем там, где мы были раньше. Мы уже попробовали одно или два, и когда мы вернемся в линию поддержки, вы получите полные подробности от вашего несколько уставшего, но вполне веселого

«Временного джентльмена».

ГОВОРЯТ——

Прошлой ночью нас сменила в Петтикоат-лейн рота «Г», и мы заняли место, которое они удерживали в линии поддержки; «уголок самого рая», конечно, после Кишки. И у меня был самый роскошный и восхитительный день сегодня, вне траншей вообще.

Наш командир роты — «Миротворец» — вы ведь помните, что офицер, командующий батальоном, — это командир полка, а офицер, командующий ротой, — командир роты: это избавляет от путаницы, — ужасно хороший парень. Он ничего не сказал об этом, но я уверен, что он поручил мне сегодняшнюю работу — выбрал меня для нее — потому что подумал, что это будет полезно для меня. Ему приказали отправить офицера договориться о постое для роты в ——, готового к тому времени, когда мы выйдем. Таффи был немного не в духе в Петтикоат-лейн и может отдохнуть здесь, в поддержке. Это означало для меня больше времени на передовой, и, по правде говоря, я не сомкнул глаз ни на час, пока мы были там. У нас почти все время шли небольшие перестрелки, и я был довольно разбит, когда мы вышли прошлой ночью; немного дрожал, знаете ли; вот и все. Две бошевские мины были взорваны в Кишке, пока мы были там; обе с на удивление малыми потерями для нас. Но меня подбросило из траншеи одной из них; и я полагаю, эти вещи косвенно влияют на человека немного, как-то так, даже когда нет ничего, что можно было бы показать; во всяком случае, когда они сочетаются с нехваткой сна.

Во всяком случае, сегодня вечером я чувствую себя как огурчик, и отлично выспался после полуночи вчера. А сегодня, в компании лошади «Миротворца», я играл в сельского джентльмена на свободе и устраивал постой для роты, и сделал это довольно неплохо. Это была своего рода гонка между Гриерсоном из «Г» и мной за лучшую офицерскую столовую и спальные помещения в ——; но у Гриерсона, по правде говоря, не было шансов. У него даже нет моих познаний во французском, а его командир роты не одолжил ему лошадь.

Хозяйка в месте, которое я нашел для нас, — потоковая болтушка, и, собирая мальчиков и девочек, работающих на ее ферме, она проявляет немного вспыльчивости; но я уверен, что она чертовски способный управляющий, и она пообещала готовить для нас, что будет прекрасной переменой после усилий денщика в этом направлении. Также и сами помещения хороши, те, что для людей, — лучшие, что я видел где-либо: сухие, как щепка, и тщательно защищенные от ветра. Мы будем в шоколаде на нашу неделю отдыха, тем более что я думаю, —— находится немного слишком далеко, чтобы нас вообще привлекали к траншейным работам, пока мы вне линии.

Я действительно наслаждался тем, что возился сам по себе, а то, что ближайшая стрельба была в трех или четырех милях все время, делало все таким на удивление мирным после ревущего шума и напряженной бдительности Аллеи головорезов; где глаза как бы болят от попыток смотреть во все стороны сразу, а уши и голова в целом немеют от усилий зафиксировать точное значение каждого выдающегося рева в непрерывном грохоте. Также я встретил двух или трех интересных людей, включая коменданта города в ——.

Я немного поел около часа в большом эстамине, почти ресторане, на самом деле; и было очень интересно после траншей слушать сплетни и есть, не чувствуя, что нужно быть начеку. В этом месте осталось немало французских жителей, и это отличает его от деревни, в которой мы были в последний раз, прямо за линией, где жители уехали, и место является чисто лагерем, к тому же частично в руинах. У этого места все еще есть своя естественная человеческая жизнь, знаете ли. И в нем есть женщины, и пара священников, и коровы, и овцы, и городской глашатай, и тому подобные вещи — есть что-то завораживающе человеческое во всем этом, хотя это в четырех милях от линии фронта.

Кафе было просто полно слухов и сплетен. Военные сплетни, конечно, под запретом с незнакомцами и гражданскими лицами, и справедливо, поскольку нельзя быть уверенным, кто является шпионом, а кто нет. Но я полагаю, нет никакого вреда в них среди людей, которые могут распознать форму и знаки различия друг друга. Во всяком случае, я услышал сегодня много такого, в чем может быть, а может и не быть правды.

Больше всего меня интересовали вещи о нашем собственном участке фронта, и об этом было два определенных сообщения. Во-первых, я слышал, что мы должны выбросить новую передовую траншею, чтобы перекрыть входящий угол к югу от Петтикоат-лейн. А потом я слышал, что мы должны предпринять наступление, чтобы захватить передовую линию бошей на изгибе напротив нас, потому что несколько сотен ярдов линии там много значили бы для нас в выпрямлении нашего фронта в целом и в уничтожении того, что сейчас, несомненно, является сильным углом для бошей, потому что это дает ему отличные позиции для анфиладного огня. Если бы это удалось, это уничтожило бы Кишку как линию огня вообще, и это само по себе было бы божьим даром. Также это означало бы настоящее наступление, чего мы все, естественно, хотим. Мы думаем, что факт включения той дополнительной дивизии в нашу линию скорее подтверждает сообщение, и в результате чувствуем себя довольно воодушевленными. Весь батальон, да и вся дивизия, просто жаждут шанса на наступление, и я сомневаюсь, что у нас найдется человек, который не вызвался бы добровольцем на передовую линию наступления в этот момент, и был бы очень рад такому шансу.

В своем последнем письме я сказал, что расскажу вам о наших небольших обстрелах, пока мы были в Петтикоат-лейн. Но, честно говоря, эта новая перспектива наступления и сообщение о новой передовой траншее, которую нужно прорыть, делают их довольно мелкими, и, во всяком случае, теперь они кажутся довольно далекими. Вы помните, я говорил вам, что была поразительная разница между левым флангом нашего нынешнего сектора и правым того, в котором мы были раньше. Это была не только разница между глиной и песком, знаете ли. Это было то, что, в то время как правый фланг старого сектора находился в сотнях ярдов от бошей — до шести и семисот в некоторых местах, — левый фланг нынешнего сектора доходит до шестидесяти или семидесяти ярдов там, где он соединяется с Петтикоат-лейн.

Это означает большой входящий угол в линии, конечно, и часть, где наш фронт проходит почти под прямым углом к Фрицу, вместо того чтобы быть параллельным ему. Новая траншея должна была бы перекрыть устье этого входящего угла и уравнять расстояние между нашей линией и линией бошей по всей длине. Помимо всего прочего, это сделало бы любое последующее наступление намного проще. Это низменный, влажный, открытый участок, этот входящий угол; но это не имело бы значения, если бы мы просто собирались использовать его как плацдарм, на что мы и надеемся.

Однако, поскольку официальных новостей нет, не стоит слишком много об этом думать.

Похоже, в нашем штабе бригады, который представляет собой шато, крупно отмеченное на карте, хотя и скрытое от линии бошей, была какая-то болезнь. Болезнь среди ординарцев приписывали чему-то странному в канализации, и я полагаю, об этом доложили. Во всяком случае, как гласит история, которую я услышал сегодня, прибыл огромный шишка в машине, чтобы взглянуть на место; олимпиец первой воды, понимаете. Без сомнения, меня бы казнили с помощью чего-то с кипящим маслом, если бы я упомянул его имя. Когда он вышел из машины у шато, приземлились два снаряда, один на лужайке, а другой в кустарнике. Олимпиец фыркнул на дерзость Фрица. Прежде чем он вошел в дверной проем, еще один снаряд приземлился очень близко к его машине и забрызгал ее грязью от капота до дифференциала. Сообщается, что августейший встретил бригадного генерала, довольно сердито сказав:

«Это, очевидно, самое нездоровое место, сэр; самое нездоровое. Никогда не следовало его выбирать».

Но лучшей байкой была та, которую рассказал мне младший лейтенант Королевских инженеров, когда я трусил обратно в траншеи. Это было о секторе через один к северу от нас. Похоже, бошевский самолет преследовался британским самолетом и с трудом справлялся с этим. Англичанин очень сильно продырявил крылья другого парня и частично вывел из строя его двигатель. Во всяком случае, бошевский самолет был в проигрыше и быстро снижался на полпути между нашей передовой линией и своей собственной, прямо над центром Ничейной земли. Естественно, люди в траншеях по обе стороны были в диком восторге от этого. История гласит, что они забыли обо всем остальном и просто выстроились вдоль брустверов, выкрикивая ободрения своим летчикам, как будто у них были места в первом ряду на Бруклендсе или на Военно-морском и военном турнире. Увидев это, хитрый старый шотландец — это был горский полк на нашей стороне — тихо сполз на ступеньку для стрельбы посреди волнения и начал вести точную, но неторопливую прицельную стрельбу; тщательно выбирая бошей в сорока или пятидесяти ярдах друг от друга, чтобы не выдать шоу слишком рано. Он справился довольно хорошо, но был горько разочарован, когда бошевский «Арчибальд» заставил наш самолет подняться, как раз когда бошевский летчик сумел как-то втиснуть свою машину в свои линии поддержки, и зрители укрылись.

«Ох, не совсем так плохо, сэр», — говорит Скотти своему командиру взвода. «Мне удалось достать девять этих никчемных тел; но я надеялся на круглую дюжину!»

Довольно мило, не так ли?

Те наши небольшие представления в Аллее головорезов были практически сплошным бомбометанием, знаете ли; но мы довольно хорошо справились в вопросе пленных, взятых в воронках, и бошей, уничтоженных иным образом. Наши собственные потери за четыре дня составили двое убитых — оба в моем взводе, и у обоих дома были жены, с прискорбием сообщаю; чертовски хорошие парни — и шестеро раненых; двое лишь слегка. Мы считаем, что ранили двадцать или тридцать бошей и по меньшей мере десять убили; и нет никакой нужды в подсчетах относительно одиннадцати пленных, которых мы, безусловно, взяли в воронках и отправили с завязанными глазами в штаб. Я полагаю, это бьет рекорд роты, которую мы сменили, которая, конечно, знала место лучше; и наш командир полка доволен нами. Мне пора идти и отчитать небольшую партию носильщиков. Хотя вчера я чувствовал себя немного неуверенно, теперь я снова чувствую себя как нельзя лучше, так что помните, у вас нет ни малейшей причины беспокоиться о своем

«Временном джентльмене».

P.S. — «Миротворец» только что получил известие из самого штаба батальона, что это совершенно верно насчет новой передовой траншеи, которую нужно прорыть; и считается, что рота «А» должна иметь к этому какое-то отношение. Так что это настоящие новости; и мы чувствуем уверенность, что это означает грядущее наступление. Все очень воодушевлены.

НОВАЯ ПЕРЕДОВАЯ ЛИНИЯ

Выход, вход, и теперь мы снова вне линии, и, если не считать трех почтовых карточек полевой службы, я полагаю, все это время прошло без того, чтобы я написал вам. Вы должны попытаться простить меня. Могу заверить вас, что события происходили. Свободного времени было немного. Когда я писал в последний раз, мы только начали говорить о новой передовой траншее, не так ли? С тех пор дела, безусловно, закипели.

Первым шагом был осмотр и съемка предлагаемой новой линии командиром нашей полевой роты Королевских инженеров с некоторыми другими офицерами. К моему удивлению — я полагаю, ему действительно не следовало подвергать себя такой опасности, — наш командир полка сопровождал эту группу. На следующую ночь, когда были забиты колышки, окончательно обозначающие всю новую линию, командир роты Королевских инженеров позволил мне пойти с ним. Новая линия, как мы ее разметили, была 760 ярдов в длину; от низа возле Кишки прямо до того, что раньше было нашим центром, отсекая весь большой входящий угол и уравнивая расстояние всего сектора от бошей.

На следующий день наш командир полка вызвал командиров рот, и «Миротворец» взял меня с собой, когда пошел, так как я был на этой местности, и он догадался, что разговор будет о новой траншее. Командир полка рассказал нам все об этом и о том, каковы были идеи властей. Он сказал, что это работа, которая, возможно, может оказаться дорогостоящей в плане жизней. Но ее нужно было сделать, и он был того мнения, что если каждый причастный решит ни на мгновение не ослаблять осторожность и бдительность, которые он проявил бы в первые полчаса, работа может быть выполнена с относительно небольшими потерями. Он говорил дольше, чем обычно, и я думаю, он довольно сильно чувствовал то, что говорил. Он сказал, что никогда не ожидал ни минуты беспокойства относительно поведения любого офицера, унтер-офицера или рядового батальона перед лицом опасности. Он очень хорошо знал, что мы все в порядке в этом отношении. Но что он действительно хотел внушить нам, как офицерам, так это то, что наш долг выходит далеко за рамки этого.

«Я очень хорошо знаю, что никто из вас никогда не проявил бы страха, — сказал он; — и я думаю, вы уверены, что ваши унтер-офицеры и люди никогда не подведут вас в этом отношении. Но помните, ваш самый большой актив — это доверие, которое люди питают к вам. Никогда не делайте ничего, чтобы поставить его под угрозу. Если вы используете всю осторожность и суждение, на которые способны, и если каждый из ваших людей понимает, какая работа перед ним стоит, и ваше влияние таково, что не дает никому потерять голову, что бы ни случилось, тогда список потерь будет низким. Каждая потеря, которую вы предотвращаете на такой работе, так же хороша, как вражеская потеря. Когда мы должны терять наших людей, пусть мы теряем их в бою, как они сами предпочли бы пасть, если уж должны пасть. Но в этой работе с новой траншеей мы противопоставляем наш ум, наше хладнокровие, дисциплину и эффективность уму бошей; и ваша работа — проследить, чтобы работа была выполнена с минимальными затратами живой силы».

Он говорил и другие вещи, конечно, но это была суть, и я думаю, мы все были впечатлены. Он строгий блюститель дисциплины, наш командир полка; и, как вы знаете, его язык — обоюдоострый меч. Он такой же суровый человек, какого я когда-либо знал; но, черт возьми! он справедлив, и, прежде всего, он так решительно является человеком.

Что ж, результатом наших планов стало то, что рота «А» должна была обеспечить прикрытие и отвечать за тактический аспект шоу, а рота «В» — все шахтеры и сельскохозяйственные рабочие — с одним взводом «Г» должна была копать, во всяком случае, для начала. Королевские инженеры должны были проложить проволочное заграждение прямо вдоль фронта новой линии, и это должно было стать первой операцией. Было очевидно, что как можно больше должно быть сделано в течение первой ночи, поскольку, как только он увидит работу, как он сделал бы это, как только наступит день, можно было рассчитывать, что бош сделает эту линию довольно неудобной для любого, кто работает рядом с ней без укрытия.

Пока мы были вне траншей на той неделе, наши парни были довольно заняты в течение первой половины каждой ночи, перенося материал на передовую линию. Было хорошее количество миль колючей проволоки, которую нужно было доставить, с сотнями железных винтовых стандартов для проволоки и сотнями других кольев; много материала в целом, и я обязан сказать, что думаю, Королевские инженеры организовали это очень хорошо. Они так собрали и уложили весь свой материал на передовой, чтобы обеспечить максимум удобства и минимум задержки, когда они придут к работе с ним на открытом месте и под огнем — как люди всегда должны быть, когда делают что-либо на Ничейной земле.

Наши люди лопались от спеси из-за того, что роту выбрали действовать в качестве прикрытия; они были в восторге от мысли, что то, что они считали боевой стороной шоу, было их. Действительно, я скорее думаю, что многие из них решили, что собираются использовать возможность иметь пару сотен человек близко к траншеям бошей для настоящего обстрела людей в этих траншеях. «Миротворцу» пришлось собрать их и поговорить очень серьезно и прямо о том, каковы наши обязанности в этой работе. Это было необходимо, чтобы заставить этих бедняг осознать, что наша задача была оборонительной, а не наступательной; в которой успех или неудача зависели главным образом от нашей способности быть совершенно бесшумными.

«Вся драка будет позже, — сказал «Миротворец». — Мы не должны навлечь на себя ни одной пули, пока у нас пара сотен человек позади нас используют кирки и лопаты и работают наперегонки со временем, чтобы получить укрытие. Если боши придут вдоль нашей линии, нашей работой будет обстрелять их голыми руками, если мы только сможем. Последнее, что мы сделаем, — это выстрелим. И единственное, что не должно случиться, ни в коем случае — нет, даже если выйдет вся прусская гвардия, — это чтобы хоть один бош при каких-либо обстоятельствах прорвался через нашу линию».

И это было основой, на которой мы взялись за работу. Конечно, командир роты знал лучше, чем пытаться управлять своей ротой как ротой в ту ночь. Приказы можно было отдавать только шепотом, понимаете. На самом деле, во всей такой работе, как и в ночных атаках, нужно уметь полагаться не только на сержантов взводов и старших унтер-офицеров, но и на капралов и командиров секций. И если они не были обучены так, чтобы вы могли полагаться на то, что они выполнят инструкции точно, шансы на успех довольно малы.

Было темно вскоре после пяти, и к без четверти шесть мы выходили на открытое место. Первый и второй взводы вышли вниз по «Вонючей сапе», я в командовании, а третий и четвертый взводы вышли чуть выше Петтикоат-лейн. Я вел свою группу, а «Миротворец» вел другую половину роты, идея была в том, что когда он и я встретимся, мы будем знать, что находимся в правильной позиции, и сможем оставаться там. Мы двигались с интервалом около трех шагов между людьми и держали три или четыре связных на нашем внутреннем фланге и пару на внешнем фланге; делом внутренних людей было направлять нас на среднем расстоянии сорока шагов перед передовой линией колышков, которая была линией, за которой должны были следовать проволочные заграждения; линия самой новой траншеи была хорошо внутри этого.

Это означало, что один фланг нашей линии, чуть выше Петтикоат-лейн, будет находиться в 150 ярдах от передовой траншеи бошей, а другой фланг — около 225 ярдов. Мы очень тщательно вбили все это в самих людей, а также в командиров секций и сержантов. Мы вышли на нашу линию без звука; а затем «Миротворец» пробрался обратно к «Вонючей сапе», чтобы доложить капитану —— из Королевских инженеров, что мы взяли на себя обязанность защиты и полностью готовы к тому, чтобы его люди шли вперед. Затем он вывел своих носильщиков, растянув их вдоль всей линии, и вся его рота принялась за работу, устанавливая экран проволочных заграждений позади нашей линии.

Все это дело внушило мне большое уважение к Королевским инженерам; уважение, которое, я думаю, довольно широко распространено по всей службе. То, как они спланировали и выполнили эту работу по установке проволоки, было прекрасно. Никаких разговоров и никакой суеты, как только они оказались на открытом месте; каждый последний колышек и отрезок связующей проволоки на своем месте; мешки с песком под рукой, чтобы сложить их поверх того, что нужно было забивать; каждый человек был назначен заранее, не просто чтобы сделать себя максимально полезным, как он мог, а вполне определенно, чтобы ввинчивать стандарты, или забивать колья, или фиксировать колышки, или переносить рулоны проволоки, или натягивать растяжки, или шнуровать свободный материал, как могло быть. Каждый человек знал точно, какова его конкретная роль, и шел прямо к ней без слова к кому-либо или от кого-либо.

Тем временем я осторожно двигался вдоль всей нашей линии, проверяя интервалы, при необходимости меняя положение бойцов и следя за тем, чтобы все наши люди поддерживали связь, сохраняли правильное построение, были начеку и не шумели. В нашем подразделении никто не двигался, кроме офицеров. Все остальные лежали совершенно неподвижно. Мы все время прохаживались взад-вперед перед строем, за исключением тех моментов, когда взлетали осветительные ракеты или над нами проносился пулеметный огонь — тогда мы, разумеется, прижимались к земле как можно плотнее.

Но на этом участке не прозвучало ни одного пулеметного выстрела, пока мы устанавливали проволоку. До половины восьмого ко мне подошел «Миротворец» с приказом увести моих людей в «Вонючую сапу». Установка проволочных заграждений была завершена. В ней участвовало сто пятьдесят человек, и в тот момент последний из них уже входил в «Вонючую сапу» — потерь не было.

«Миротворец» повел свою полуроту в обход конца проволочного заграждения над «Петтикоут-лейн», а я увел свою в обход конца перед входом в «Вонючую сапу». Затем мы развернулись в тыл нового проволочного заграждения и снова вышли, двигаясь непосредственно за ним, пока мы с «Миротворцем» не встретились, как ранее встречались перед ним. Так мы заняли нашу вторую и последнюю позицию и расположились на ней точно так же, как на первой.

Когда командир роты доложил, что мы на позициях, рота «С» вышла, по половине с каждого конца линии, под командованием своих офицеров, но под общим руководством командира инженерных войск, которому помогали его офицеры. Они двигались с интервалом в три ярда. Для каждого человека был колышек, и первой задачей было вырыть яму, в которой можно было укрыться. Все было продумано заранее, и каждый знал, что делать. Им было приказано копать изо всех сил, но бесшумно, пока они не обеспечат себе укрытие. Все секции соревновались друг с другом, и командир роты обещал призы за первое, второе и третье места в порядке очередности завершения работ по укрытию под землей.

Мы их, конечно, не видели, и у нас было достаточно забот, чтобы следить за своей линией. Я был рад обнаружить, что их можно услышать, только если прислушаться. Они вели себя удивительно тихо. Почва там влажная и глинистая, и их тщательно обучили никогда не допускать, чтобы один инструмент задевал другой. Мне сказали, что они работали как тигры и земля буквально летела из-под их лопат. На нашей линии не было ни звука, и глаза каждого бойца были прикованы к фронту.

Вечер был на удивление тихим, слышалась лишь беспорядочная ружейная стрельба, причем необычайно редкая. Без четверти девять немецкий пулемет прямо напротив центра моей полуроты начал прочесывать нашу линию — его реальной целью, конечно, была не наша линия, а траншея, старая огневая траншея у нас в тылу. Сейчас я знаю, что в тот момент самый медлительный из землекопов роты «С» уже был под землей. Тот шквал огня не задел ни одного человека; ни единой царапины.

Начался мелкий, очень холодный дождь, который со временем становился все сильнее. Ветер тоже усилился и порывами бил нам в лицо. К счастью, он дул со стороны немецких траншей. В половине одиннадцатого они выпустили десять или двенадцать «визг-бангов», все из которых упали позади нашей старой передовой линии, за исключением двух, попавших в ее бруствер. Ружейная стрельба стала немного менее беспорядочной, но ничего особенного. Они время от времени давали по нам очередь-другую из пулеметов, но наши люди лежали плашмя, а землекопы были под землей, так что беспокоиться было не о чем.

К половине двенадцатого, признаюсь, я чувствовал себя чертовски уставшим. Знаете, я больше пяти часов ползал взад-вперед по линии; но дело было не в этом. Ты тратишь жизненные силы; они каким-то образом вытекают из тебя на такой работе. Я никогда в жизни не хотел ничего так сильно, как провести свою полуроту через это дело без потерь. И было еще одно, чего я хотел даже больше — убедиться наверняка, что ни один рыскающий немецкий патруль не проберется через мой участок линии.

Внизу на нашем фланге у «Кишки» между шестью часами и полуночью произошло полдюжины мелких бомбовых стычек и один бой покрупнее, когда гунны взорвали мину и предприняли серьезную попытку занять воронку, но, как мы узнали на следующий день, после довольно ожесточенного рукопашного боя их оттуда выбили. Дальше на другом фланге немецкая артиллерия была необычайно активна и с интервалами посылала залпы тяжелых снарядов, от первых залпов которых нервы были на пределе. Видите ли, рота «А» могла быть уничтожена за считанные минуты, если бы немцы знали, как это сделать правильно.

Если хотя бы один предприимчивый немец, действующий в одиночку — снайпер или кто угодно — не пробираясь через нашу линию, просто подойдет достаточно близко, чтобы понять, что это линия, а затем вернется в свои траншеи, нашей маленькой игре конец, подумал я. Это не способствовало спокойствию. Люди, как вы можете догадаться, сильно затекли, часами лежа неподвижно в сырости.

В половине третьего подошел «Миротворец» и прошептал мне, чтобы я уводил своих людей: «На сегодня закончили».

Я не был огорчен. Я приказал своему старшему сержанту возглавить колонну, а сам замыкал шествие. Я, конечно, последним вошел в «Вонючую сапу», и там меня ждал мой взводный сержант, чтобы сообщить, что ни у одного из наших людей нет ни царапины, как и у ни одного бойца роты «С». Один человек из 3-го взвода, из полуроты «Миротворца», получил пулю в плечо; «Блайти», не более того. И это был наш результат.

Но послушайте, я обязательно должен остановиться и подвергнуть цензуре несколько писем взвода, прежде чем ложиться спать. Я напишу снова, как только смогу, и расскажу вам остальное. Но — траншея длиной почти 800 ярдов, проволочные заграждения впереди — потери, один раненый! Никто не чувствовал себя счастливее по этому поводу, чем ваш

«Временный джентльмен».

ВЕЛИКАЯ НОЧНАЯ РАБОТА

В своем последнем письме я, кажется, рассказал вам все о нашей первой ночной работе над новой траншеей; как ее прорыли и как установили проволочные заграждения между шестью часами вечера и половиной третьего утра; и список потерь — всего один раненый! Вам это может показаться пустяком, но нам это казалось почти чудом. Думаю, начальство было бы вполне довольно нами, если бы мы справились, скажем, с тридцатью или сорока потерями.

Часа через два с половиной, около пяти утра, хотя вы бы подумали, что мы все должны быть очень уставшими, как, несомненно, и были (хотя, полагаю, не такими уставшими, как мы чувствовали себя в полночь), все были заинтересованы в том, чтобы выйти на утреннюю боевую готовность. Мы все жаждали увидеть первый взгляд мистера Боша на нашу ночную работу; не то чтобы мы могли видеть выражение лиц немцев или слышать их комментарии; но мы могли многое себе представить и в любом случае хотели увидеть, что произойдет.

Несколько дозорных групп были расставлены вдоль новой линии, когда мы вернулись с нее в половине третьего; но их отозвали при первых признаках рассвета, поскольку мы могли наблюдать за фронтом так же внимательно из исходной огневой траншеи, и было возможно, конечно, что Фриц может просто засыпать новую линию шрапнелью и «визг-бангами» и тому подобным, как только увидит ее.

Я наблюдал еще до того, как рассвет начал сереть, со снайперской позиции довольно близко к немецкой линии в начале «Петтикоут-лейн». Первое, что я различил в немецкой линии, когда свет был еще очень слабым, была голова часового, поднятая высоко над уровнем бруствера, когда он смотрел на ближайший участок нашей новой проволоки. Я наполовину обернулся и схватил винтовку у человека в траншее, но когда я снова посмотрел, немец исчез. Тогда мне пришла в голову мысль: «Может быть, он приведет офицера посмотреть; во всяком случае, сержанта». Поэтому я очень тщательно прицелился в это место и удобно устроил винтовку на грязевом упоре.

И точно, через пару минут голова того часового снова высунулась в том же месте. Я не стал стрелять, ожидая, согласно теории об офицере. И в следующий момент рядом с часовым поднялась другая голова, причем гораздо менее осторожно. Не поручусь, что это был офицер, потому что не мог видеть достаточно хорошо. Но думаю, что очень вероятно. Во всяком случае, когда я выстрелил, он был у меня на мушке, и они оба исчезли в тот же миг, как я выстрелил, и больше не показывались, так что я уверен, что попал во второго. Видите ли, он был виден примерно до третьей пуговицы мундира, и с упором для винтовки я не думаю, что мог промахнуться с такого расстояния. Было не больше 120 ярдов, если не меньше; прицел, конечно, на нуле.

Это было действительно довольно захватывающе, знаете ли, эта боевая готовность. У нас были готовы все пулеметы, и мы очень тщательно прочесали бруствер Фрица. Честное слово, в суматохе той первой минуты или двух при дневном свете, с новой проволокой у него под носом, я верю, что Фриц подумал, будто мы собираемся предпринять атаку на рассвете. Я никогда не видел, чтобы столько немцев подставлялись. Как правило, они гораздо лучше нас умеют оставаться незамеченными; они гораздо меньше рискуют. Но в этот раз они, казалось, не могли удержаться от того, чтобы не посмотреть, и наш снайпер сработал неплохо. Думаю, пулеметы тоже; не вижу, как они могли бы промахнуться.

Затем Бош пустил в ход свои пулеметы и выпустил тысячи пуль по всему нашему фронту — настоящий пулеметный обстрел, за который он не получил ровным счетом ничего, так как никто из наших людей не был открыт. Но разве вы не можете представить себе волнение в немецкой линии? Вечером они видели нашу линию точно такой же, как обычно. Ночью они, по-видимому, ничего не слышали и ничего не подозревали. А теперь, с первым утренним светом, они увидели линию совершенно новых проволочных заграждений и новую траншейную линию, которая, должно быть, казалась им поразительно близкой, а местами действительно была продвижением на 400 ярдов от старой линии. А потом ее длина, знаете ли — почти 800 ярдов. Это определенно должно было их напугать.

Мы были уверены, что они в любой момент начнут разносить новую линию в пух и прах; но они этого не сделали. Думаю, у них хватило ума сделать вывод, что нас там никого нет. Но в течение первой половины дня мастер Бош пристрелялся по новой линии в нескольких точках; около двадцати снарядов, «визгов» и фугасных, просто чтобы подбодрить нас в отношении нашей работы на ту ночь, полагаю. И дальше этого он не пошел — достойное молчание, знаете ли. Но держу пари, он был в ярости, думая обо всем, что упустил за ночь. Днем Фриц отправил пару самолетов, смею предположить, с камерами, чтобы зафиксировать новую линию. Но наши «Арчибальды» в тылу задали им такую жару, что не думаю, чтобы они могли сделать хоть какие-то снимки.

Когда рота «А» в шесть часов вечера вышла, чтобы, как и раньше, занять оборонительные позиции вдоль новой проволоки, пока продолжались работы над новой траншеей, думаю, нас можно было бы извинить за то, что мы чувствовали себя немного не по себе. Не могу сказать, что чувствовали люди, но признаюсь, я решил, что мои собственные шансы вернуться довольно призрачны. Нужно много двигаться, чтобы выполнять свою работу должным образом и поддерживать связь со ста людьми, растянутыми на 300 ярдов земли в кромешной тьме. На самом деле, когда мы вышли, было едва темно. Мы не смели задержаться ни на минуту, на случай, если сильный немецкий патруль пробрался внутрь нашей линии и ждал рабочую партию, когда та выйдет с бомбами. Мы просто обязаны были опередить их; и нельзя было отрицать тот факт, что у немцев был весь день, чтобы изучить эту нашу новую линию и составить свои планы. Я говорю, что не знаю, что чувствовали наши люди. Я знаю, что они сами отпускали шуточки по этому поводу, прежде чем мы покинули сапу.

«Дорога на санитарные автомобили!» «Пересадка на Блайти и санаторий!» «Где тебе прилетит, приятель?» Я слышал множество подобных замечаний, пока пробирался по «Вонючей сапе», чтобы добраться до головы своей группы, прежде чем мы выдвинулись.

«С тобой все будет в порядке», — сказал один из моих бойцу роты «С», когда тот входил в сапу. «Мистер цветущий Фриц не сможет добраться до тебя, пока рота «А» впереди, поверь мне. Мы скрутим ему хвост как следует, если он все-таки сунется». Бойцы «С» снова были на копке, знаете ли.

Офицер не может чувствовать себя неуверенно, каким бы ни был его опыт, когда он работает с такими людьми, как наши.

Это была не совсем настоящая траншея, в которой рота «С» работала той ночью. Были участки, которые были почти закончены; а были и другие отрезки, где это была лишь цепочка ям, соединенных короткими участками длиной в ярд или два, где была снята поверхность, просто чтобы обозначить трассу новой линии. Но каждый человек мог сразу же укрыться, даже на самых плохих участках, благодаря этим ямам, а затем, находясь в яме, его задачей было прорубить себе путь к следующей яме так быстро, как позволяли силы. Траншея была узкой, знаете ли; не четверть ширины старых траншей, которые мы занимали. Это не добавляет комфорта при передвижении туда и обратно; но зато дает гораздо более безопасное укрытие от всех видов снарядов, особенно от смертоносной шрапнели и коварных «визгов».

Пока «С» вовсю трудилась над тем, чтобы соединить все воедино, мы лежали у проволоки, как и в предыдущую ночь, а я ползал взад-вперед по нашей линии. Дождя не было, и ночь была такой тихой, что мы слышали каждое малейшее движение землекопов гораздо отчетливее, чем в предыдущую ночь. Я задавался вопросом, слышат ли это немцы. Они время от времени посылали нам небольшие очереди из пулеметов, как они делают каждую ночь; и было обычное количество ружейной стрельбы и обычное число осветительных ракет и различных видов огней, взлетающих с вражеских линий. Наши люди лежали тихо, как бараны, и когда огни поднимались рядом с нами или начинался пулеметный огонь, я, естественно, лежал очень тихо.

Однажды я отчетливо различил фигуру, двигавшуюся очень медленно и осторожно за проволокой. Мне хотелось выстрелить, а еще лучше — быстро и бесшумно пробраться через проволоку и настичь эту движущуюся фигуру, вступив в схватку, как мы сделали с тем немецким снайпером не так давно, без единого звука. Но поблизости не было прохода в проволоке; а что касается стрельбы, у меня был приказ не провоцировать огонь, расходуя хотя бы один патрон без необходимости, и стрелять только в целях обороны. Что я сделал, так это вскоре после этого получил разрешение командира взять трех человек и патрулировать за линией проволоки. Но мы ничего не нашли. Без сомнения, я видел одного из членов немецкого наблюдательного патруля, рыскавшего в поисках того, что мы делаем; и если бы я только мог его схватить, это было бы превосходно. С того времени мы постоянно держали патруль перед проволокой.

Затем последовал залп из четырех «визг-бангов», все они упали довольно близко к новой траншее; три позади нее и один чертовски близко перед нами. Полагаю, мы все сказали себе, что бал вот-вот начнется. Но больше часа ничего не происходило. Затем последовало девять снарядов в быстрой последовательности, один из которых, слева от меня, лишил мою полуроту четырех человек: один убит и трое ранены. Остальные ничего не добились. Затем снова тишина, за которой последовали случайные очереди пулеметов и обычная ружейная стрельба. Капрал Лейн из 2-го взвода, к моему сожалению, поймал пулеметную пулю левым плечом, а один человек в траншее — из роты «С» — был убит пулей в голову.

С каждой короткой очередью огня мы готовились к большому обстрелу, который, как мы чувствовали, должен был последовать. Казалось, Бош играет с нами, как кошка с мышкой. «Интересно, какую дьявольщину он припас в рукаве?» Мы, вероятно, все задавали себе этот вопрос раз пятьдесят.

В два часа ночи в новой линии не было ни одного разрыва. Это была связная траншея по всей длине, глубиной не менее шести футов, с двумя соединительными траншеями, ведущими обратно к нашей исходной передовой линии. В три часа пришло сообщение, что рабочая партия отозвана и что я должен увести своих людей. Как и раньше, мы оставили несколько дозорных групп, которых на рассвете должны были сменить свежие часовые, поскольку новая линия теперь должна была охраняться днем и заниматься ночью.

И на этом все закончилось. Я благополучно увел своих людей. Через полчаса Бош выпустил по новой линии еще десяток-другой снарядов, и еще раз перед рассветом он сделал то же самое, с обычными периодическими очередями пулеметного огня и редкой ружейной стрельбой в остальное время. И больше ничего. Разве это не удивительно, когда у него был целый день на размышления и он должен был знать, что мы будем работать там той ночью? Возможно, однако, в своей хитрой манере он предположил, что мы не подойдем к новой линии во вторую ночь из страха перед обстрелом, и по этой причине воздержался. И, возможно, наш генерал предположил, что он так подумает, и действовал соответственно. Но факт остается фактом. Мы выполнили свою работу почти без потерь.

Я собирался рассказать вам о слухах насчет нашего наступления с целью выравнивания линии, но мое время вышло. Это подождет до следующего письма. Сейчас у нас спокойное время, но на прошлой неделе не было ни одной свободной минуты. Скоро снова услышите от вашего

«Временный джентльмен».

ГРЯДУЩЕЕ НАСТУПЛЕНИЕ

Вы совершенно правы, говоря, что в наши дни я не испытываю особого интереса к политическим делам на родине. Дело в том, что мы не часто видим газеты, а когда видим, нет времени по-настоящему читать их или уделять много внимания тому, что в них написано. Военные новости, конечно, интересны; но вся эта бесконечная болтовня — я даже не могу передать вам, как странно она воспринимается нами здесь. Видите ли, мы все время находимся в непосредственной близости от конкретных реалий, и нам кажется, что болтуны невероятно далеки от реалий любого рода. Они кажутся нам очень заинтересованными в тенях, понятиях, причудах, фантазиях и соображениях интересов, которые, как мы думаем, были стерты с лица земли еще в самом начале войны. Они даже способны яростно бороться и злобно ссориться из-за обсуждения принципов и абстракций, связанных с вещами, которые они собираются делать, когда война закончится!

М-м-м-м-м-м! Нам кажется, что главное — закончить это, и правильным образом. Нет, мы не очень интересуемся политической ситуацией. Осязаемые реалии ситуации здесь кажутся нам очень насущными; достаточно насущными, чтобы требовать всей энергии и всего внимания; каждой частицы силы всех людей британской расы; без всякой растраты на более отдаленные вещи, абстракции, вещи ante и post bellum. Здесь, во Франции, я могу заверить вас, что мужчины, женщины и дети одинаковы в том, что у них нет жизни вне войны. Каждая мысль, каждый поступок, все — в войне и для войны. Реалии здесь очень близки.

Одна вещь в вашем последнем письме меня особенно радует. «Мы в Англии дошли до того, что все люди обоих полов, которые чего-то стоят, заняты военной работой того или иного рода».

Это превосходно. Ну, а теперь привлекайте тех, кто «ничего не стоит». Вы обнаружите, что они в полном порядке, как только их привлекут. Я не верю в эту идею о том, что некоторые люди ничего не стоят; во всяком случае, не в Англии. Материал слишком хорош. Вы знаете тип хулигана, который с прядями волос, прилизанными на лбу, кажется, проводит свои дни, прислонившись к фонарному столбу. У того парня, которого я имею в виду, есть совершенно отвратительная привычка плевать на все, что попадается на глаза; например, когда едет на крыше автобуса. Презираемый порядочными мужчинами, он — настоящий ужас для порядочных женщин. Тот же тип, полагаю, что и парижский апаш. Каждый большой город плодит их.

Что ж, все, что я хочу сказать вам об этом джентльмене, — никогда не поддавайтесь мысли, что он не может чего-то стоить. Все, что ему нужно, — это научиться значению авторитета. Это вопрос всего лишь месяцев; даже недель. Я собственными глазами наблюдал этот процесс в действии. Никто больше не сможет ввести меня в заблуждение по этому поводу. В такой стране, как наша, нет людей, «которые ничего не стоят». Худшему типу людей, который у нас есть, нужно всего несколько месяцев в таком батальоне, как наш, в период обучения, чтобы понять значение авторитета и, посредством дисциплины, развить свою скрытую мужественность. Она там, безусловно. Только он никогда не разовьет ее по своей воле. Нужно применить авторитет. Армейский метод — самый быстрый и лучший. За несколько месяцев он делает из этих парней мужчин, да еще каких отличных мужчин. Стоят того, чтобы их ценили! Они стоят своего веса в — ну, чтобы взять что-то реальное и хорошее, скажем, в табаке и патронах — настоящие мужчины и настоящие бойцы.

Здесь, на постое, мы получаем гораздо больше информации о вещах в целом, чем когда-либо доходит до нас на передовой. Все слухи доходят до нас, и среди них, кое-где, смею предположить, есть намеки на правду. Мы знаем, что там, в новой траншее, которую мы прорыли, не делается никаких блиндажей. Нет никаких признаков намерения заселять эту новую передовую линию. Она просто полностью укомплектована ночью и удерживается несколькими дозорными группами днем. (Чертовски трудно передвигаться по ней ночью, когда она полна людей. Будучи такой узкой, ради безопасности, в ней мало мест, где можно разминуться с людьми, поэтому приходится как-то пробираться над их головами или между ног. О, это здорово — идти в дождливую ночь!) И это, в наших глазах, является неопровержимым доказательством правдивости слуха, который гласит, что мы должны использовать ее почти немедленно в качестве плацдарма в наступлении, призванном укрепить и выпрямить нашу передовую линию путем отсечения того дьявольского угла немецкой линии напротив «Кишки»; чтобы, по сути, стереть «Кишку» совсем, поместив ее за нашу передовую линию, со всеми ее пропитанными кровью воронками.

Не думаю, что мне следует много писать об этом, хотя полагаю, цензор не будет возражать, пока я не упоминаю никаких мест или имен, указывающих на часть фронта, на которой мы находимся. Но, по сути, если мы сможем захватить здесь несколько сотен ярдов немецких траншей, выгода для нас, помимо стратегических соображений, будет эквивалентна по меньшей мере миле. На самом деле это гораздо больше, потому что означает получение очень выгодной и господствующей позиции в обмен на очень открытую и смертоносную, лишая Боша большого преимущества и получая большое преимущество для себя. Даже меньшая из двух возможных схем, касающаяся менее 200 ярдов немецкого фронта, дала бы нам все это. Но общее мнение, кажется, таково, что мы должны взяться за более крупную схему, включающую захват доброй мили или более немецкого фронта. Мы все думаем, что знаем, а на самом деле никто из нас ничего не знает.