«Опыт о проектах»

Но чтобы оставить в стороне все предположительные способы, которые легко придумать, но трудно осуществить, я предлагаю содержать дураков за счет нашей собственной глупости. И поскольку огромное количество денег было выброшено на лотереи, следующее предложение очень легко завершило бы наше дело.

БЛАГОТВОРИТЕЛЬНАЯ ЛОТЕРЕЯ.

Учредить лотерею с разрешения лорд-мэра и суда олдерменов на сто тысяч билетов по двадцать шиллингов каждый, которые должны разыгрываться известным способом и методом проведения лотерей, как разыгрывалась миллионная лотерея, в которой никому не делается никаких скидок, а счастливчики получают полную сумму в сто тысяч фунтов стерлингов без вычетов, и при этом достигается двойная выгода:

1. Немедленно собрать и внести в Казначейство сумму в сто тысяч фунтов стерлингов для общественных нужд.

2. Получить сумму свыше двадцати тысяч фунтов стерлингов, которая будет передана в руки известных попечителей и направлена на благотворительность для содержания бедных.

Как только деньги поступят, они должны быть внесены в Казначейство либо в какой-нибудь надежный фонд, если таковой найдется, либо под кредит Казначейства; и когда лотерея будет разыграна, счастливчики получат из Казначейства таллии или векселя на свои деньги, подлежащие оплате через четыре года.

Казначейство получает эти деньги и выдает таллии в соответствии с выигрышами, когда они разыграны, все подлежат оплате через четыре года; а проценты с этих денег за четыре года выплачиваются таллиями, соразмерными расходам на содержание, от чего не отказался бы ни один приход, который до этого полностью их содержал.

Я не сомневаюсь, что если бы такая больница была построена в миле или двух от города, произошло бы одно важное обстоятельство, а именно: простой люд, который очень любит бродить по полям, сделал бы этот дом местом своих обычных прогулок, чтобы развлечься видами, которые там можно наблюдать, и, как они говорят, позабавиться чужим несчастьем, что сейчас постыдно дозволено в Бедламе.

Чтобы предотвратить это и чтобы положение тех, кто заслуживает жалости, а не презрения, не подвергалось еще большему унижению из-за этой благотворительности, следует распорядиться, чтобы управляющий домом был мировым судьей только в пределах территории дома и был уполномочен наказывать ограниченными штрафами или иным образом любого, кто осмелится оскорбить бедных призреваемых или попытается потешаться над их состоянием.

Если кто-либо при чтении этого окажется настолько дерзким, что спросит, с какой целью я хочу назначить капеллана в больницу для дураков, я мог бы очень хорошо ответить ему: для пользы других лиц, должностных лиц и служителей дома. Но, кроме того, скажите, почему бы не быть капеллану для дураков, как и для мошенников, поскольку и те, и другие, хотя и по-разному, не способны извлечь никакой пользы из религии, если только каким-то невидимым влиянием они не станут послушными; и поскольку та же тайная сила может вернуть одним разум, как и заставить других прозреть, скажите, почему бы не быть капеллану? Идиотам, правда, отказывали в причастии в первобытных церквях, но я никогда не читал, чтобы за них нельзя было молиться или чтобы их не допускали слушать.

Если мы признаем какую-либо религию и Божественную Высшую Силу, чье влияние невидимо воздействует на сердца людей (а тот, кто это отрицает, должен быть хуже людей, о которых мы говорим), мы должны в то же время признать, что эта Сила может вернуть способность рассуждать идиоту, и наша часть — использовать надлежащие средства, взывая к Небесам об этой цели, оставляя решение на усмотрение неизменного Провидения.

Мудрость Провидения не оставила нас без примеров самых тупых природных идиотов в мире, которым был возвращен разум, или, как можно подумать, в которых разум был вселен после долгой жизни в идиотизме; возможно, среди прочих мудрых целей, чтобы опровергнуть то гнусное предположение, что у идиотов нет души.

О БАНКРОТАХ.

Эта глава имеет право стоять рядом с главой о дураках, ибо, помимо общего мнения последнего времени, которое делает каждого неудачливого человека дураком, я думаю, никого не выставляют таким дураком, как банкрота.

Если мне будет позволено столько свободы в отношении наших законов, которые в целом хороши и, прежде всего, смягчены милосердием, снисходительностью и свободой, то в этом есть нечто от варварства; это дает волю злобе и мести кредитора, а также право восстановить справедливость, в то время как должнику не оставляют возможности показать себя честным. Это придумывает все возможные способы довести должника до отчаяния и не поощряет никакого нового трудолюбия, ибо делает его совершенно неспособным ни на что, кроме голодной смерти.

Этот закон, особенно в том виде, в каком он сейчас часто исполняется, направлен исключительно на уничтожение должника и при этом очень мало способствует выгоде кредитора.

1. Суровость по отношению к должнику необоснованна и, если можно так выразиться, немного бесчеловечна, ибо она не только в одно мгновение лишает его всего, но и делает его навсегда неспособным помочь самому себе или облегчить положение своей семьи будущим трудом. Если он сбегает из тюрьмы, что тоже едва ли возможно, если у него ничего не осталось, он должен голодать или жить подаянием; если он идет работать, никто не смеет платить ему жалованье, ибо он должен будет отдать его кредиторам; если у него остался какой-то личный капитал для пропитания, он не может его никуда вложить; каждый обязан быть вором и отобрать его у него; если он доверяет его другу, он должен принять его обратно как великое одолжение, ибо этот друг обязан отчитываться за него. Я знал бедняка, которого преследовали по закону о банкротстве до такой степени, что все, что у него осталось, — это немного денег, которые он не знал, где спрятать; наконец, чтобы не умереть с голоду, он отдает их брату, который его приютил; брат, получив деньги, ссорится с ним, чтобы выставить его из дома, и когда тот просит вернуть одолженные деньги, отвечает ему так: «Я не могу заплатить тебе безопасно, ибо есть закон против тебя»; что довело бедняка до такой крайности, что он покончил с собой. Нет ничего более частого, чем когда люди, доведенные до разорения в торговле, заключают мировое соглашение, начинают все сначала и наживают хорошие состояния; но закон о банкротстве, как мы его называем, навсегда закрывает все двери к восстановлению должника, как если бы разорение было таким тяжким преступлением, что он должен быть изгнан из человеческого общества и подвергнут крайностям, худшим, чем смерть. И, что еще больше обнажит бесплодную суровость этого закона, легко показать, что вся эта жестокость по отношению к должнику, вообще говоря, настолько далека от того, чтобы приносить выгоду кредиторам, что она уничтожает имущество, поглощает его в экстравагантных расходах, и, если должник не согласен, редко дает какие-либо значительные дивиденды. И я смею сказать, что нет никакой выгоды от преследования по закону о банкротстве, кроме той, которую можно было бы удвоить более милосердными методами. И хотя я не должен предписывать законодателям нации, все же в качестве эссе я беру на себя смелость высказать свое мнение и свой опыт относительно методов, последствий и средств правовой защиты этого закона.

Все люди, которые помнят хоть что-то о временах, когда был принят этот закон, знают, что зло, на которое он был направлен, стало очень распространенным, а разорение с целью обмана кредиторов — настолько обычным делом, что у парламента были веские причины создать ярость для борьбы с ним; и я далек от того, чтобы бросать тень на создателей этого закона, которые, несомненно, видели, что это было необходимо в то время. Но поскольку законы, хотя сами по себе и хороши, более или менее таковы, насколько они своевременны, сбалансированы и адаптированы к обстоятельствам и времени того зла, против которого они созданы, то стоило бы (с почтением) той же власти рассмотреть:

1. Не дало ли время, прошедшее с момента принятия этого акта, возможности должникам,

(1) Уклоняться от силы акта с помощью уловок и хитростей, чтобы избежать его власти и обезопасить свое имущество вне пределов его досягаемости.

(2) Повернуть его острие против тех, кого он был призван защищать. Поскольку мы часто видим теперь, что банкроты сами желают применения закона о банкротстве и добиваются его возбуждения против самих себя.

2. Не выходят ли крайности этого закона часто за рамки истинного намерения и смысла самого акта лицами, которые, помимо того, что являются кредиторами, также злонамеренны и удовлетворяют свою личную месть, преследуя правонарушителя до разорения его семьи.

Если эти два пункта будут доказаны, то я уверен, что из этого следует, что этот акт в настоящее время является общественным бременем для нации, и я не сомневаюсь, что рано или поздно он будет отменен той же мудрой властью, которая его создала.

1. Время и опыт предоставили должникам способы и средства уклоняться от силы этого закона и обезопасить свое имущество от его досягаемости, что часто делает его незначительным, и, следовательно, мошенник, против которого закон был особенно направлен, выходит сухим из воды, в то время как только тот, кто терпит неудачу по чистой необходимости и чьи честные принципы не позволяют ему практиковать такие методы, подвергается ярости этого акта. И при нынешнем порядке вещей нет ничего проще, чем человеку распорядиться своим имуществом так, чтобы закон о банкротстве не имел над ним никакой власти, или, по крайней мере, очень мало.

Если банкрот — купец, никакой закон не может достичь его активов за морями; так что ему остается только обезопасить свои книги, и он отправляется во Фрайерс. Если лавочник, ему труднее: но это становится легким, ибо есть люди и телеги, чье ремесло — это, и которые за одну ночь могут вывезти самый большой склад товаров или погреб вин в городе и увезти их в эти питомники негодяев, Минт и Фрайерс; а наши констебли и ночной дозор, которые являются разрешенными магистратами ночи и которые остановят бедного маленького воришку, который, может быть, украл узел старой одежды стоимостью пять шиллингов, позволят им всем пройти без всякого беспокойства, и сотни честных людей будут ограблены на глазах у них, к вечному позору правосудия нации.

И если бы человек только услышал разговоры среди обитателей этих воровских притонов, когда они впервые окружают новичка, чтобы утешить его, ибо не все они сразу становятся одинаково закаленными. «Ну, — говорит первый, — приходи, не беспокойся, ты унес с собой хорошую партию товаров, я обещаю тебе, тебе не нужно ценить весь мир». «Все! хотел бы я так сделать, — говорит другой, — я бы посмеялся над всеми своими кредиторами». «Да, — говорит молодой специалист в закаленном ремесле, — но мои кредиторы!» «К черту кредиторов!» — говорит третий; «почему, есть такой-то и такой-то, у них тоже есть кредиторы, и они не хотят с ними договариваться, и вот они живут как джентльмены и не заботятся о них ни на грош. Предложи своим кредиторам полкроны за фунт и заплати им старыми долгами, а если не хотят брать, пусть их; они придут за тобой, не бойся». «О! но закон о банкротстве», — говорит он снова. «О! но дьявол», — кричит Минтер. «Почему, именно законами мы живем, — говорят они; — почему, если бы не законы, кредиторы были бы уступчивы, а должники заключали бы мировые соглашения, и мы, честные ребята здесь, в Минте, умерли бы с голоду. Скажи на милость, что тебе заботиться о законе? Тысяча законов не могут достать тебя здесь». Это язык страны, и новичок вскоре учится говорить на нем; ибо я думаю, что могу сказать, не обижая никого, я знал многих людей, которые приходили к ним честными, то есть без дурного умысла, но я никогда не знал ни одного, кто ушел бы оттуда таким же. Затем среди этой черной команды появляется более серьезный тип (ибо здесь, как и в аду, есть демоны степеней и разной величины), и он вступает в разговор с новичком и дает ему более солидный совет. «Послушай, сэр, я обеспокоен тем, что вижу тебя в меланхолии; я тоже в твоем положении, и если ты примешь это, я дам тебе лучший совет, какой смогу», и так начинается серьезная беседа.

Человек слишком обеспокоен, чтобы не нуждаться в совете, поэтому он благодарит его, и тот продолжает: «Отправь повестку своим кредиторам и предложи им то, что можешь предложить за фунт (всегда оставляя хороший запас, чтобы начать жизнь заново), если они возьмут, ты свободный человек и лучше, чем был раньше; если не возьмут, ты знаешь худшее, ты на лучшей стороне изгороди с ними: если они не возьмут, а перейдут к закону о банкротстве, тебе ничего не остается, как противопоставить силу силе; ибо законы природы говорят тебе, что ты не должен голодать; а закон о банкротстве — это такой варварский, такой несправедливый, такой злонамеренный способ преследования человека, что я не думаю, что какой-либо должник обязан думать о чем-либо, кроме собственного спасения, как только они перейдут к этому». «Ибо почему, — говорит старый ученый негодяй, — кредиторы должны тратить твое имущество на комиссию, а потом еще требовать с тебя долг? Ты должен что-нибудь комиссии по закону?» «Нет», — говорит он. «Почему тогда, — говорит он, — я ручаюсь, что их расходы составят 200 фунтов стерлингов из твоего имущества, и они должны получать 10 шиллингов в день за то, что морят голодом тебя и твою семью. Я не вижу, почему кто-то должен думать, что я обязан по совести оплачивать экстравагантность других людей. Если мои кредиторы тратят 500 фунтов стерлингов на получение моего имущества по закону, который я предлагал сдать без него, я буду считать, что эти 500 фунтов стерлингов выплачены им, пусть они забирают их между собой, ибо справедливость причитается банкроту так же, как и любому человеку, и если законы не дают ее нам, мы должны взять ее сами».

Это слишком рациональный разговор, чтобы не понравиться ему, и он действует по этому совету; кредиторы не могут договориться, но возбуждают дело по закону; и человек, который сначала предлагал, может быть, 10 шиллингов за фунт, содержится в этом проклятом месте, пока не потратит все и не сможет ничего предложить, а затем уезжает за море или после долгого истощения выбирается по акту о помощи бедным должникам, и все расходы по закону ложатся на кредиторов. Так я знал закон, возбужденный против лавочника в деревне, и значительная часть товаров была конфискована, и все же кредиторы, из-за расходов и двух-трех судебных процессов, потеряли все свои долги и 8 шиллингов за фунт в качестве взноса на расходы, а бедный должник, как человек под рукой хирурга, умер во время операции.

2. Еще одно зло, которое время и опыт выявили в этом акте, — это когда сам должник вступает в сговор с каким-то конкретным кредитором, чтобы возбудить дело по закону, и это шедевр заговора и интриги. Ибо, возможно, какой-то кредитор честно получил в ходе торговли крупную сумму денег от должника за товары, проданные ему, когда он был sui juris, и он по согласию признает себя банкротом до этого времени, и закон распространится назад, чтобы вовлечь имущество честного человека, чтобы помочь оплатить долг негодяя. Или человек пойдет и займет сумму денег под залог партии товаров и отдаст их в залог; он оставляет деньги себе, а закон заберет товары, чтобы помочь продвинуть мировое соглашение. Это уловки, о которых я могу дать слишком хороший отчет, так как не раз страдал от этого эксперимента. Я мог бы дать схему других способов, но я думаю, что нет нужды доказывать необходимость отмены того закона, который пагубен как для должника, так и для кредитора и главным образом вреден для честного человека, которого он был призван защищать.

Следующий вопрос: не выходят ли крайности этого закона часто за рамки истинного намерения и смысла самого акта, ради злонамеренных и личных целей, чтобы удовлетворить страсть и месть?

Я помню ответ, который дал мне человек, возбуждавший дела по закону против нескольких лиц, в том числе своих близких родственников, которые провалились в долгах передо мной; и когда я однажды отговаривал его от преследования человека, который был должен деньги мне, а не только ему, я использовал с ним такой аргумент: «Ты знаешь, что у человека не осталось ничего, чтобы платить». «Это правда, — говорит он, — я знаю это достаточно хорошо». «С какой целью тогда, — сказал я, — ты будешь преследовать его?» «Ну, месть сладка», — сказал он. Теперь человек, который будет преследовать должника не как должника, а из мести, такой человек, я думаю, намеренно не подпадает под действие нашего закона.

Чтобы правильно изложить дело, в этом рассуждении следует рассмотреть четыре типа людей; и истинный вопрос в том, как их различить,

1. Есть честный должник, который терпит неудачу из-за видимой необходимости, потерь, болезни, упадка торговли или тому подобного.

2. Мошеннический, расчетливый или праздный, расточительный должник, который терпит неудачу либо потому, что растратил свое имущество в излишествах, либо с целью обмануть и злоупотребить своими кредиторами.

3. Есть умеренный кредитор, который ищет только свое, но не упустит никаких законных средств, чтобы получить это, и все же выслушает разумные и справедливые аргументы и предложения.

4. Есть строгий, суровый кредитор, который не ценит, является ли должник честным человеком или мошенником, способен или неспособен, но хочет получить свой долг, независимо от того, можно ли его получить или нет, без милосердия, без сострадания, полный дурных слов, страсти и мести.

Как создать закон, подходящий для всех них, — вот в чем дело. Чтобы необходимая милость могла быть проявлена к первому, из жалости и сострадания к несчастному, из сочувствия к случайности и бедности, от опасности которых никто не застрахован. Чтобы должная строгость и ограничение были наложены на второго, чтобы злодейство и мошенничество не поощрялись законом. Чтобы должное внимание было уделено третьему, чтобы имущество людей могло быть обеспечено им настолько, насколько это возможно. И должные пределы установлены для последнего, чтобы никто не имел неограниченной власти над своими согражданами, к разорению как жизни, так и имущества.

Все это, я смиренно полагаю, могло бы быть осуществлено с помощью следующего метода, которому я даю название

Суд по расследованиям.

Этот суд должен состоять из избранного числа лиц, ежегодно выбираемых из различных районов города лорд-мэром и судом олдерменов, а из различных Иннов суда — лорд-канцлером или лорд-хранителем печати на тот момент, и состоять из,

Президента,

Секретаря,

Казначея,

} Выбираются остальными и также назначаются каждый год.

Судьи по делам о доказательстве долгов.

Пятьдесят два гражданина, из каждого района по двое; из этого числа двенадцать купцов.

Два юриста (по крайней мере барристеры) из каждого Инна суда.

Чтобы им была дана комиссия по расследованию имущества банкротов, подтвержденная и закрепленная актом парламента, с правом слушать, судить и определять дела, касающиеся доказательства долгов и споров по счетам между должником и кредитором, без права апелляции.

Канцелярия этого суда должна находиться в Гилдхолле, где всегда должны присутствовать клерки, а кворум комиссаров должен заседать de die in diem, с трех до шести часов пополудни.

В этот суд каждый человек, который чувствует себя притесненным своими делами, так что не может продолжать свой бизнес, должен обратиться следующим образом:—

Он должен пойти в секретариат и подать свое имя с этой краткой петицией:—

Достопочтенному президенту и комиссарам Суда по расследованиям Его Величества. Смиренная петиция А. Б., из прихода — в —

Торговца галантереей.

Показывает

Что ваш проситель, будучи не в состоянии продолжать свой бизнес из-за больших потерь и упадка торговли, и будучи готовым и желающим сделать полное и исчерпывающее раскрытие всего своего имущества и передать таковое вашим почестям под присягой, как того требует закон для удовлетворения своих кредиторов, и имея с этой целью внес свое имя в книги вашего офиса — числа сего месяца.

Ваш проситель смиренно просит защиты этого достопочтенного суда.

И будет всегда молиться и т. д.

Секретарь должен представить эту петицию комиссарам, которые подпишут ее в обычном порядке; и проситель должен немедленно получить офицера, отправленного с ним домой, который вступит во владение его домом и товарами, а точная опись всего, что в них находится, должна быть составлена при его входе другими офицерами, также назначенными судом; согласно этой описи первый офицер и банкрот также будут нести ответственность.

Этот офицер должен заменить даже шерифа во владении, за исключением случаев взыскания для короля; только с этим положением:—

Что если шериф находится во владении по ордеру на основании судебного решения, полученного в надлежащем порядке закона, без мошенничества или обмана, и bonâ fide во владении до того, как должник внес свое имя в офис, в таком случае истцу должен быть выделен двойной дивиденд на его долг; ибо это была вина должника, что он позволил исполнению прийти на свои товары до того, как он искал защиты; но это не должно допускаться по признанному судебному решению.

Если шериф находится во владении по fieri facias за долг, непосредственно причитающийся королю, офицер, однако, должен уступить свое владение комиссарам, и они должны проследить, чтобы долг короля был полностью удовлетворен, прежде чем будет сделано какое-либо разделение между кредиторами.

Офицеры в этом случае не должны брать плату с банкрота и не должны проявлять никакого непристойного или нецивилизованного поведения по отношению к семье (что является самым печально известным злоупотреблением, ныне разрешенным офицерам шерифа), чьи сборы, как я знал, при небольших исполнениях, под предлогом вежливости, доходили до суммы долга, и все же они вели себя с невыносимой наглостью все это время.

Поскольку этот офицер находится во владении, товары могут быть удалены или не удалены; магазин закрыт или не закрыт; как банкрот по своим причинам, данным комиссарам, может пожелать.

После составления описи банкрот должен иметь четырнадцать дней, и больше, если пожелает, при предъявлении веских причин комиссарам, чтобы привести в порядок свои книги и составить свои счета; а затем должен сдать все свои книги вместе с полным и правдивым отчетом обо всем своем имуществе, реальном и личном, к которому он должен принести присягу, а впоследствии и к любой его детали, если комиссары потребуют.

После предоставления этого отчета комиссары должны иметь право допросить под присягой всех его слуг или любое другое лицо; и если окажется, что он скрыл что-либо в нарушение своей присяги, наказать его, как указано ниже.

При честной и справедливой сдаче всего своего имущества и активов, bonâ fide, в соответствии с истинным намерением и смыслом акта, комиссары должны вернуть ему деньгами или такими его товарами, которые он выберет, по стоимости согласно справедливой оценке, 5 процентов от всего имущества, которое он сдал, вместе с полным и свободным освобождением от всех его кредиторов.

Остаток имущества должника должен быть справедливо и поровну разделен между кредиторами, которые должны обратиться к комиссарам. Комиссары должны провести необходимое расследование характера и обстоятельств требуемых долгов, чтобы никакой притворный долг не был заявлен для личного счета должника; для этого расследования они должны принять следующую присягу у кредитора для доказательства долга.

Я, А. Б., торжественно клянусь и свидетельствую, что прилагаемый здесь счет является истинным и правильным, и каждая статья в нем правильно и правдиво изложена и начислена на имена лиц, которым они принадлежат; и что в указанном счете нет ни одного лица или имени, скрытого или измененного мной, или по моему знанию, приказу или согласию. И что указанный — действительно и bonâ fide должен и задолжал мне по моему собственному счету полную сумму —, упомянутую в указанном счете, и что за справедливую и честную стоимость, предоставленную ему, как выражено в указанном счете; а также что я не заключал и не знал ни о каком частном контракте, обещании или соглашении между ним, указанным — (или кем-либо за него) и мной, или любым другим лицом.

Да поможет мне Бог.

При этой присяге и отсутствии обстоятельств, вызывающих подозрение в отношении лица, кредитор должен иметь бесспорное право на свой дивиденд, который должен быть сделан без задержек и расходов, сопровождающих комиссии по банкротству. Ибо,

1. Товары должника должны при первой встрече кредиторов быть либо проданы по частям, как они договорятся, либо разделены между ними в надлежащей пропорции к их долгам.

2. Какие долги остаются непогашенными, должники должны получить повестки от комиссаров, чтобы заплатить к определенному ограниченному времени; и тем временем секретарь должен передать счета лицам, которые их должны, назначив им разумное время для согласия или опровержения счета.

И каждые шесть месяцев должен производиться справедливый дивиденд между кредиторами из полученных денег; и так, если активы находятся за границей, подлинные доверенности должны быть подписаны банкротом комиссарам, которые после этого переписываются с лицами за границей, в чьих руках находятся такие активы, которые должны перевести их, как прикажут комиссары; дивиденд должен быть сделан, как и прежде, каждые шесть месяцев или чаще, если суд сочтет нужным.

Если кто-то думает, что банкрот имеет так много преимуществ по этим статьям, что те, кто может обойтись присягой, имеют возможность обмануть своих кредиторов, и что тем самым слишком много поощрения дается людям стать банкротами; пусть они рассмотрят легкость обнаружения, трудность сокрытия и наказание для правонарушителя.

1. Я хотел бы, чтобы вознаграждение в 30 процентов было предусмотрено для выплаты любому лицу, которое обнаружит любую часть имущества банкрота, скрытую им, что сделало бы обнаружения легкими и частыми.

2. Любое лицо, которое заявит любой долг среди кредиторов для счета банкрота, или его жены, или детей, или с целью облегчить их за счет этого, иное или большее, чем bonâ fide причитается ему за полученную стоимость, и должно быть доказано; или любое лицо, которое получит в доверительное управление, или по дарственной, любую часть товаров или другого имущества банкрота, с целью сохранить их для использования указанного банкрота, или его жены, или детей, или с целью скрыть их от кредиторов, должно быть оштрафовано за каждый такой акт на 500 фунтов стерлингов и иметь свое имя опубликованным как мошенник и лицо, не достойное доверия никем. Это сделало бы очень трудным для банкрота скрыть что-либо.

3. Банкрот, назвав свое имя и введя офицера во владение, не должен выносить из дома ни одной из своих книг; но в течение четырнадцати дней, которые он должен иметь для приведения счетов в порядок, должен каждую ночь сдавать книги в руки офицера; и комиссары должны иметь свободу, если пожелают, взять книги в первый день и заставить сделать дубликаты, а затем вернуть их банкроту для приведения счетов в порядок.

4. Если окажется, что банкрот предоставил ложный отчет, скрыл любую часть своих товаров или долгов в нарушение своей присяги, он должен быть посажен к позорному столбу у своей двери и заключен в тюрьму пожизненно без права на залог.

5. Чтобы предотвратить сокрытие банкротом любых долгов за границей, следует принять закон, что имя банкрота, внесенное в офис, где каждый человек может искать бесплатно, должно быть достаточной публикацией; и что после такой записи никакое освобождение от банкрота не должно быть разрешено в счете любому человеку, но кто бы ни рискнул заплатить любые деньги указанному банкроту или его приказу, должен по-прежнему быть должником имущества и заплатить их снова комиссарам.

И поскольку более мудрые головы, чем моя, должны быть наняты для составления этого закона, если он когда-либо будет создан, у них будет время подумать о других способах обеспечения имущества для кредиторов и, если возможно, связать руки банкрота еще крепче.

Этот закон, если бы такое счастье когда-либо посетило это королевство, был бы немедленным средством от множества зол, которые мы сейчас чувствуем и которые являются ощутимым ущербом для торговли этой нации.

1. С почтением, я не сомневаюсь, что это предотвратило бы большое количество банкротств, которые сейчас происходят по разным причинам. Ибо,

(1.) Это эффективно устранило бы все хитроумные преднамеренные разорения, которыми разоряются многие честные люди. И

(2.) Конечно, это предотвратило бы падение тех торговцев, которые вынуждены разоряться из-за мошенничества таких людей.

2. Это эффективно подавило бы все те святилища и убежища воров, Минт, Фрайерс, Савой, Рульс и тому подобное; и это двумя способами:—

(1.) Честным людям не было бы в них нужды, так как здесь есть более безопасный, легкий и более почетный способ выйти из беды.

(2.) Мошенники не имели бы защиты в этих местах, и Акт был бы укреплен против этих мест следующими пунктами, которые я специально приберег для этого раздела.

Поскольку положение, которое этот суд по расследованиям создает для облегчения и избавления каждого должника, который честен, столь значительно, совершенно очевидно, что никто, кроме того, кто имеет умысел обмануть своих кредиторов, не откажется принять эту милость; и поэтому следует принять закон,

Что если любой человек, который является торговцем или купцом, разорится или потерпит неудачу, или закроет магазин, или оставит торговлю, и не заплатит или не обеспечит своим кредиторам их полные и целые долги, двадцать шиллингов за фунт, без скидок или вычетов; или вывезет свои книги или товары, чтобы привести своих кредиторов к какому-либо мировому соглашению; или не обратится в этот офис, как указано выше, должен быть виновен в тяжком преступлении и при осуждении за таковое должен пострадать как преступник, без права на привилегию духовенства.

И если любое такое лицо найдет убежище в Минте, Фрайерс или другом месте с мнимыми привилегиями, или вывезет туда любые свои товары, как указано выше, чтобы обезопасить их от своих кредиторов, по жалобе на это, поданной любому из мировых судей Его Величества, они должны немедленно выдать ордера констеблю и т. д. на обыск указанных лиц и товаров, которым при необходимости должны помогать и содействовать обученные отряды, без каких-либо затрат для кредиторов, на обыск и обнаружение указанных лиц и товаров; и кто бы ни помогал в перевозке указанных товаров, или кто бы ни принял сознательно либо товары, либо лицо, должен быть также виновен в тяжком преступлении.

Ибо, как нуждающийся должник является частью общества, которая заслуживает его заботы, так и умышленный банкрот является одним из худших видов воров. И кажется немного несправедливым, что бедняк, который из чистой нужды крадет у своего соседа какую-то безделицу, должен быть отправлен из королевства, а иногда и из мира, в то время как сорт людей, которые бросают вызов правосудию и насильственно сопротивляются закону, должен быть допущен уносить имущество людей на глазах у них, и не найти офицеров, которые осмелились бы исполнить закон над ними.

Любой человек был бы обеспокоен, услышав, с каким скандалом и упреком иностранцы говорят о бессилии нашей конституции в этом пункте; что в цивилизованном правительстве, каким является наше, проявляется самое странное презрение к власти, которое можно привести в пример в мире.

Я могу быть немного горяч в этом вопросе, учитывая, что я пострадал от таких средств больше, чем обычно. Но я взываю ко всему миру относительно справедливости этого дела. В чем разница между тем, что мой дом взломали ночью, чтобы ограбить, и тем, что человек приходит с хорошей репутацией и с предложением наличных денег посреди дня, покупает товаров на 500 фунтов стерлингов и увозит их прямо с моего склада в Минт, а на следующий день смеется надо мной и бросает мне вызов; и все же я видел, как это делается. Я думаю, это самая справедливая вещь в мире, что последний должен считаться большим вором и заслуживает того, чтобы его повесили.

Я видел, как кредитор приходил с женой и детьми и умолял должника только позволить ему получить часть своих собственных товаров обратно, которые он купил, зная и намереваясь разориться. Я видел, как он со слезами и мольбами просил о своем, или хотя бы о части его, и был высмеян, обруган и получил отказ от наглого, дерзкого банкрота. Что бедный человек был полностью разорен этим обманом. Именно из-за злодейства таких людей многие честные люди разоряются, семьи голодают и отправляются просить милостыню, и все же никакого наказания не предусмотрено нашими законами за это.

Вышеупомянутой комиссией по расследованию все это могло бы быть наиболее эффективно предотвращено, честный, нуждающийся торговец сохранен, мошенничество обнаружено и наказано; Минты, Фрайерс и привилегированные места подавлены, и, без сомнения, большое количество наглостей избегнуто и предотвращено; о чем можно было бы настаивать на многих других деталях, но я думаю, что этого может быть достаточно, чтобы привести кого-либо к этой мысли; а что касается метода, я оставляю его мудрым головам нации, которые знают лучше меня, как привести закон в соответствие с обстоятельствами преступления.

ОБ АКАДЕМИЯХ.

У нас в Англии их меньше, чем в любой части мира, по крайней мере там, где образование в таком почете. Но чтобы компенсировать это, два великих семинария, которые у нас есть, без сравнения, являются величайшими, я не скажу лучшими, в мире; и хотя здесь можно было бы много сказать об университетах в целом и иностранных академиях в частности, я довольствуюсь тем, что отмечаю ту часть, в которой мы кажемся дефектными. Французы, которые справедливо гордятся тем, что основали самую знаменитую академию Европы, обязаны ее блеском во многом великой поддержке, которую оказывали ей короли Франции. И один из членов, выступая с речью при вступлении, говорит вам, что не последней из слав их непобедимого монарха является то, что он сосредоточил все знания мира в этом возвышенном теле.

Особым изучением академии Парижа было уточнение и исправление собственного языка, что они сделали до той счастливой степени, что мы видим, как теперь на нем говорят во всех дворах христианского мира как на языке, признанном наиболее универсальным.

Я имел честь однажды быть членом небольшого общества, которое, казалось, предлагало этот благородный замысел в Англии. Но величие работы и скромность заинтересованных джентльменов убедили их отказаться от предприятия, которое казалось слишком великим для частных рук. Нам действительно нужен Ришелье, чтобы начать такую работу. Ибо я убежден, что если бы в нашем королевстве был такой гений, чтобы возглавить путь, не было бы недостатка в способностях, которые могли бы довести работу до славы, равной всему, что было до них. Английский язык — предмет не менее достойный труда такого общества, чем французский, и способен на гораздо большее совершенство. Ученые среди французов признают, что всеохватность выражения — это слава, в которой английский язык не только равен, но и превосходит своих соседей; Рапен, Сент-Эвремон и самые выдающиеся французские авторы признали это. И мой лорд Роскоммон, который признан хорошим судьей английского языка, потому что он писал на нем так точно, как никто другой, выражает то, что я имею в виду, в этих строках:—

«Ибо кто когда-либо у французских авторов видел Всеохватную английскую энергию? Весомый слиток одной стерлинговой строки, Вытянутый во французскую проволоку, сиял бы целыми страницами».

«И если наши соседи уступят нам, как это сделал их величайший критик, предпочтение в возвышенности и благородстве стиля, мы охотно откажемся от всех претензий на их незначительную веселость».

Очень жаль, что такой благородный предмет не имеет столь же благородных попыток. А что касается метода, что может быть лучше, чем академия Парижа? Которая, чтобы отдать должное французам, стоит впереди всех великих попыток в ученой части мира.

Нынешний король Англии, о котором мы видели, как весь мир пишет панегирики и восхваления, и о котором его враги, когда их интерес не заставляет их молчать, склонны говорить больше, чем мы сами; как на войне он давал удивительные примеры величия духа, более чем обычного: так и в мире, я смею сказать, с почтением, он никогда не будет иметь возможности проиллюстрировать свою память больше, чем таким основанием. Благодаря которому он будет иметь возможность затмить славу французского короля в мире, как он сделал это своими смелыми попытками на войне.

Ничто, кроме гордости, не любит, чтобы ей льстили, и только как порок, который ослепляет нас к нашим собственным несовершенствам. Я думаю, что принцы особенно несчастны в том, что их добрые дела преувеличиваются, а злые — скрываются. Но король Вильгельм, который уже завоевал похвалу шагами опасной добродетели, кажется, припасен для некоторых действий, которые выше прикосновения лести, чья похвала — в них самих.

И таким было бы это. И поскольку я говорю о работе, которая кажется подходящей только для руки самого короля, я не буду претендовать на то, чтобы довести эту главу до модели, как я делал в других предметах. Только до сих пор:

Чтобы общество было создано самим королем, если Его Величество сочтет нужным, и состояло из лиц, занимающих первое место в обучении; и хотелось бы, чтобы наше дворянство было такими любителями обучения, чтобы рождение всегда могло сочетаться со способностями.

Работа этого общества должна заключаться в поощрении вежливого обучения, полировке и уточнении английского языка, продвижении столь запущенной способности правильного языка, установлении чистоты и правильности стиля и очищении его от всех нерегулярных дополнений, которые ввели невежество и аффектация; и всех тех инноваций в речи, если я могу их так назвать, которые некоторые догматические писатели имеют уверенность навязывать своему родному языку, как если бы их авторитета было достаточно, чтобы сделать их собственную фантазию законной.

Таким обществом, я смею сказать, истинная слава нашего английского стиля проявилась бы; и среди всей ученой части мира ценилась бы, как она есть на самом деле, как самый благородный и всеохватный из всех вульгарных языков в мире.

В это общество не должны быть допущены никто, кроме лиц, выдающихся в обучении, и все же никто, или лишь немногие, чьим делом или торговлей было обучение. Ибо мне может быть позволено, я полагаю, сказать, что мы видели многих великих ученых, просто ученых людей и выпускников последней степени обучения, чей английский был далек от вежливого, полон жесткости и аффектации, трудных слов и длинных необычных сочетаний слогов и предложений, которые звучат резко и немелодично для уха и шокируют читателя как в выражении, так и в понимании.

Короче говоря, в этом обществе не должно быть места ни священнику, ни врачу, ни юристу. Не то чтобы я хотел нанести оскорбление обучению любого из этих почетных занятий, тем более их лицам. Но если я думаю, что их различные профессии естественно и по отдельности предписывают привычки речи, свойственные их практике и вредные для обучения, о котором я говорю, я верю, что не причиняю им никакого вреда. И я не отрицаю, что среди некоторых из всех этих профессий могут быть и сейчас есть люди стиля и языка, великие мастера английского языка, которых немногие люди возьмутся исправлять; и когда такие когда-либо появляются, их необычайная заслуга должна найти им место в этом обществе; но это должно быть редко, и по очень необычным случаям, чтобы такие были допущены.

Поэтому я хотел бы, чтобы это общество состояло исключительно из джентльменов; из них двенадцать — по возможности из числа знати, двенадцать — частные джентльмены, а двенадцать мест оставить открытыми для лиц, обладающих исключительными заслугами, кем бы они ни были и к какому бы сословию ни принадлежали; это должно стать венцом их стремлений, для тех, кто совершил нечто выдающееся, чтобы заслужить это. Голос этого общества должен быть достаточным авторитетом для употребления слов, а также достаточным для того, чтобы разоблачать нововведения, порожденные фантазиями других людей; они должны председательствовать с неким подобием судебной власти над образованностью эпохи и иметь свободу исправлять и порицать чрезмерности писателей, особенно переводчиков. Репутация этого общества была бы достаточной, чтобы сделать их признанными судьями стиля и языка, и ни у одного автора не хватило бы наглости чеканить слова без их одобрения. Обычай, который сейчас является нашим лучшим авторитетом в отношении слов, всегда имел бы здесь свой первоисточник и не допускался бы без него. Больше не было бы нужды искать этимологию и конструкции, и тогда чеканка слов стала бы таким же преступлением, как и чеканка фальшивой монеты.

Занятиями этого общества были бы лекции по английскому языку, эссе о природе, происхождении, употреблении, авторитетных источниках и различиях слов, или о правильности, соразмерности и каденции стиля, а также о вежливости и манере письма; размышления о неправильном употреблении и исправление ошибочных обычаев в словах; и, короче говоря, все, что представлялось бы необходимым для доведения нашего английского языка до должного совершенства, а наших джентльменов — до способности писать достойно самих себя; чтобы изгнать гордыню и педантизм, а также заставить замолчать наглость и дерзость молодых авторов, чья амбиция — быть известными, пусть даже благодаря своей глупости.

Я прошу здесь позволения высказать пару мыслей по поводу того наводнения, которое обычай устроил в нашем языке и речи посредством привычной ругани; и я помещаю это здесь, потому что обычай настолько укоренился в этом глупом пороке, что речь человека едва ли кажется приятной без него; и некоторые взяли на себя смелость утверждать, что жаль, что это не законно, ведь это такое украшение в речи человека и придает столько силы его языку.

Я хочу, чтобы меня правильно поняли, и чтобы под руганью я подразумевал все те беглые клятвы, проклятия, заклинания, импрекации, заверения и под какими бы другими названиями они ни различались, которые используются в пылу речи почти всеми людьми, в большей или меньшей степени, какого бы сорта они ни были.

Я не собираюсь спорить о том, являются ли они греховными и незаконными, как запрещенные божественными правилами; предоставьте это священнику, который, несомненно, сказал об этом так же мало по существу, как и в любом другом случае. Но я придерживаюсь мнения, что нет ничего более неуместного, бессмысленного, глупого и нелепого, чем наш вульгарный способ общения, смешанный с клятвами и проклятиями, и я бы лишь порекомендовал немного поразмыслить нашим джентльменам, у которых достаточно здравого смысла и остроумия, и которые постыдились бы говорить глупости в других вещах, но гордятся своими способностями. Я бы лишь попросил их записать общие места своей речи, перечитать их и изучить английский язык, каденцию, грамматику; затем пусть переведут их на латынь или на любой другой язык и посмотрят, какой жаргон и путаницу в речи они создают вместе.

Ругань, эта распущенность языка, эта пена и экскременты рта, есть самый глупый и бессмысленный из всех пороков. Она делает беседу человека неприятной, его речь — бесплодной, а его язык — бессмыслицей.

Она делает беседу неприятной, по крайней мере для тех, кто не использует такой же глупый способ общения, и, по сути, является оскорблением для всей компании, которая не ругается так, как он; ибо если я ругаюсь и проклинаю в компании, я либо предполагаю, что всей компании это нравится, либо оскорбляю тех, кому это не нравится.

Затем, она бесплодна; ибо ни один человек не верит ни на йоту больше из-за всех заверений, проклятий и ругательств, которые он произносит. Те, кто сами привыкли к этому, не верят человеку больше, потому что знают, что они настолько привычны, что мало что значат для подтверждения намерений человека, а те, кто их не практикует, имеют настолько низкое мнение о тех, кто это делает, что считают, что они не заслуживают доверия.

Далее, они являются губителями и разрушителями речи человека и превращают ее в совершенную бессмыслицу; и чтобы доказать это, я должен немного спуститься к частностям и попросить читателя немного запачкать свой рот грубыми, низкими, бессмысленными выражениями, которые некоторые джентльмены называют вежливым английским языком и речью с изяществом.

Некоторая их часть, действительно, хотя они достаточно глупы, как следствие безумной, необдуманной ярости, все же является английским языком; как когда человек клянется, что сделает то или это, и, может быть, добавляет: «Бог прокляни меня, если я это сделаю»; то есть «Бог прокляни меня, если я не сделаю». Это, хотя и ужасно в другом смысле, все же может быть прочитано в письме и является английским языком: но что это за язык?

«Джек, черт возьми, Джек, как дела? Как ты поживал все это долгое время, клянусь Богом?» И затем они целуются; и другой, такой же распутный, как и он сам, продолжает:—

«Дорогой Том, я рад видеть тебя всем сердцем, пусть я умру. Пойдем, выпьем по бутылке, мы не должны так расставаться; прошу тебя, пойдем и напьемся, клянусь Богом».

Это часть нашего нового цветистого языка, и изящества и деликатности стиля, которые, если бы их перевели на латынь, я бы хотел знать, какой из них был бы главным глаголом.

Но для дальнейшего напоминания об этой неуместности, загляните к игрокам, и там нет ничего более частого, чем «черт возьми кости» или «черт возьми шары».

Среди спортсменов это: «черт возьми гончих», когда они сбиваются со следа; или «черт возьми лошадь», если она отказывается от прыжка. Они называют людей «сукиными сынами» и «собаками», и можно привести бесчисленные примеры подобной галантности языка, ставшей теперь таким обычаем.

Правда, обычай признан нашим лучшим авторитетом для слов, и это справедливо; но разум должен быть судьей смысла в языке, и обычай никогда не может взять над ним верх. Слова, действительно, подобно церемониям в религии, могут быть подчинены магистрату; но смысл, подобно основам, позитивен, неизменен и не может быть подчинен никакой юрисдикции; он сам себе закон; он всегда один и тот же; даже Акт Парламента не может его изменить.

Слова и даже обычаи в стиле могут быть изменены обычаем, а правильность речи различается в зависимости от различных диалектов страны и в зависимости от того, как разные языки по-разному выражают себя.

Но существует прямое значение слов или каденция в выражении, которую мы называем здравым смыслом; это, подобно истине, сурово и неизменно, всегда было и будет таковым, каким бы образом и на каком бы языке оно ни было выражено. Слова без него — лишь шум, который любое животное может издавать так же хорошо, как и мы, а птицы — гораздо лучше; ибо слова без смысла — лишь скучная музыка. Таким образом, человек может говорить словами, но совершенно невразумительно по смыслу; он может много говорить, но ничего не сказать. Но именно правильное расположение слов, адаптированное к их значениям, делает их понятными и передает смысл говорящего пониманию слушателя; противоположность этому мы называем бессмыслицей; и существует излишнее нагромождение незначительных слов, больше, чем нужно для выражения задуманного, и это неуместность; а это, доведенное до крайности, смешно.

Таким образом, когда наша речь пересыпана ненужными клятвами, проклятиями и длинными скобками импрекаций, а также некоторыми выражениями с очень косвенным значением, они становятся очень неуместными; и когда они доходят до экстравагантной степени, о которой говорилось ранее, они становятся совершенно смешными и бессмысленными, и, не превращая это в аргумент, это кажется бессмыслицей из-за противоречивости; и это кажется неуместным из-за незначительности выражения.

В конце концов, насколько не подобает джентльмену осквернять свой рот грязным языком, я отсылаю к ним самим в нескольких частностях.

Этот порочный обычай слишком далеко зашел в отношении хороших манер; но все же есть некоторые степени, до которых он еще не дошел.

Во-первых, худшие рабы этой глупости не будут ни учить ей своих детей, ни одобрять ее в них. Некоторые из самых небрежных, действительно, будут косвенно учить ей, не порицая их за это; но, конечно, никто никогда не приказывал учить своих детей проклинать или ругаться.

2. Изящество ругани еще не стало модой среди женщин: «черт возьми» не очень подходит женскому языку; это кажется мужским пороком, до которого женщины еще не дошли; и я бы только хотел, чтобы те джентльмены, которые практикуют это сами, услышали, как ругается женщина: в этом нет никакой музыки, я уверен; и точно так же это не подобает ни одному джентльмену, если бы он позволил судить себя по всем законам здравого смысла или хороших манер в мире.

Это бессмысленная, глупая, смешная практика; это средство, не ведущее ни к какой цели; это слова, произнесенные, которые ничего не значат; это глупость, совершаемая ради глупости, что является вещью, которую даже сам дьявол не практикует. Дьявол творит зло, как мы говорим, но это ради какого-то замысла, либо чтобы соблазнить других, либо, как говорят некоторые богословы, из принципа вражды к своему Создателю. Люди воруют ради наживы и убивают, чтобы удовлетворить свою алчность или месть; блуд и изнасилования, прелюбодеяния и содомия совершаются, чтобы угодить порочному аппетиту, и всегда имеют соблазнительные объекты; и вообще все пороки имеют какую-то предварительную причину и какую-то видимую тенденцию. Но эта, из всех порочных практик, кажется самой бессмысленной и смешной; нет ни удовольствия, ни выгоды, никакой цели, никакой удовлетворенной похоти, но это просто безумие языка, рвота мозга, которая действует, ставя противоположность ходу природы.

Опять же, другие пороки люди находят, за что оправдать или извинить. Люди ссылаются на нужду, чтобы смягчить кражу, и на сильные провокации, чтобы оправдать убийства, и много хромых оправданий они приведут для блуда; но эту грязную привычку даже те, кто ее практикует, признают преступлением и не находят для нее оправданий; и самое большее, что я когда-либо слышал от человека в ее оправдание, это то, что он не мог с этим поделать.

Кроме того, поскольку это непростительная неуместность, это также нарушение хороших манер и беседы, когда человек навязывает шум своих клятв компании, с которой он общается; если в компании есть хоть один человек, который не одобряет этот способ, это навязывание ему свободы, выходящей за рамки вежливости.

Чтобы подавить это, законы, Акты Парламента и прокламации — это безделушки и насмешки, смех распутной стороны, и никогда не имели, насколько я мог заметить, никакого влияния на практику; и никто из наших магистратов не стремится и не спешит приводить их в исполнение.

Это должен быть пример, а не наказания, что должно искоренить это преступление; и если бы джентльмены Англии однажды бросили это как моду, порок настолько глуп и смешон сам по себе, что вскоре стал бы отвратительным и вышел бы из моды.

Эту работу могла бы начать такая академия, и я верю, что ничто так быстро не искоренило бы эту практику, как общественное осуждение ее таким обществом; где все наши обычаи и привычки, как в речи, так и в поведении, получили бы авторитет. Все споры о первенстве остроумия, с манерами, обычаями и употреблением театра, решались бы здесь; пьесы проходили бы здесь до того, как их сыграют, и критики могли бы высказывать свои порицания и проклинать по своему желанию; ничто никогда не умерло бы, что однажды получило жизнь у этого источника. Два театра могли бы закончить свою перебранку и больше не спорить о приоритете; остроумие и реальное достоинство должны решать спор, и здесь должен быть непогрешимый судья.

Тогда борьба была бы только за то, чтобы делать хорошо, И коронован был бы лишь тот, кто преуспел. Вы называете их вигами, кто от церкви отошел, Но теперь у нас есть и театральные диссиденты, Которые церемоний партера и ложи избегают, И очень немногие из них здравы и ортодоксальны, Но любят беспорядок так, и так привередливы, Что ненавидят конформизм, даже если он в пороке. Некоторые за патентную иерархию; а другие, Подобно старым галлам, ищут простора; Своих деспотичных правителей отвергают, И строят свой собственный театральный молитвенный дом. Фанатичные щеголи составляют яркое зрелище, И остроумие лишь инкогнито является. Остроумие и религия разделяют равную судьбу; Пренебрежение обоими сопровождает жаркий спор. Ибо пока стороны борются и ведут подкоп, Остроумие, как и благочестие, придет в упадок.

После этого, что я считаю самым благородным и самым полезным предложением в этой книге, я перехожу к академиям для военных исследований, и поскольку я намерен скорее выразить свой смысл, чем написать большую книгу, я объединяю их все в одну главу.

Я признаю, что война — это лучшая академия в мире, где люди учатся по необходимости и практикуются силой, и то и другое с пользой, с долгом в действии и наградой в конце; и любому человеку, который знает мир или сделал какие-либо наблюдения над вещами, очевидно, какое улучшение сделала английская нация за эти семь лет войны.

Но если бы вы спросили, во что это обошлось сначала и в каком состоянии была Англия для войны вначале по этой причине — как почти все наши инженеры и великие офицеры были иностранцами, это может напомнить нам, насколько необходимо, чтобы наши люди были настолько натренированы в искусствах войны, чтобы они не были новичками, когда придут к эксперименту.

Я слышал, как некоторые, кто не был большим другом Правительства, воспользовались случаем, чтобы бросить тень на короля в начале его войн в Ирландии, что он не заботился доверять англичанам, но все его великие офицеры, его генералы и инженеры были иностранцами. И хотя дело было настолько ясным, что не требовало ответа, а люди — такими, что не заслуживали его, все же это должно быть замечено, хотя это было очень странно: что когда нынешний король вступил во владение этим королевством и, видя, что он вступает в самую кровавую войну, которую знала эта эпоха, начал регулировать свою армию, он нашел лишь очень немногих среди всей военной части нации, пригодных для использования в качестве генеральных офицеров, и был вынужден нанимать чужестранцев и делать их англичанами (как графы Шомберг, Гинкель, Сольмс, Рувиньи и другие); и все же следует заметить также, что всяческое поощрение было дано английским джентльменам, чтобы квалифицировать себя, путем предоставления не менее шестнадцати полков джентльменам из хороших семей, которые никогда не были на службе и знали очень мало, как ими командовать. Из них несколько сейчас находятся в армии и имеют награды, соответствующие их заслугам, будучи генерал-майорами, бригадирами и тому подобное.

Если, тогда, долгий мир настолько низвел нас до степени невежества, которая могла бы быть опасной для нас, если бы у нас не было короля, за которым всегда следуют величайшие мастера в мире, кто знает, к чему мир и разные правители могут привести нас снова?