«Анекдоты об авторах и художниках»

Contents: Part I., Part II.

А Н Е К Д О Т Ы ОБ АВТОРАХ И ХУДОЖНИКАХ.

ДЖОН ТИМБС. Лондон: DIPROSE & BATEMAN, ШЕФФИЛД-СТРИТ, Линкольнс-Инн-Филдс. ЛОНДОН: DIPROSE, BATEMAN AND CO., ПЕЧАТНИКИ, ЛИНКОЛЬНС-ИНН-ФИЛДС.

АНЕКДОТЫ О КНИГАХ И АВТОРАХ. Часть I.

ПРИМЕЧАНИЕ.

Этот сборник анекдотов, иллюстративных очерков и памятных записей, относящихся к вечно свежей и интересной теме книг и авторов, не претендует на полноту и даже на то, чтобы содержать все избранные материалы подобного рода. Область, из которой можно черпать, настолько широка и плодородна, что любая коллекция, претендующая на это, намного превысила бы объем многих томов, не говоря уже об этой небольшой книге. Мы стремились предложить в приемлемой и удобной форме некоторые из наиболее примечательных или интересных литературных фактов и случаев, которые поразили одного человека за время его довольно обширного чтения; некоторые отрывки, которыми он восхищался; некоторые анекдоты и шутки, которые позабавили его и, возможно, позабавят других; некоторые воспоминания, над которыми ему было особенно приятно размышлять. Мы не претендуем на оригинальность большей части содержания этого тома. Тем не менее, сборник представлен с некоторой уверенностью в том, что он может оказаться таким же интересным, точным и пронизанным хорошим вкусом, каким мы старались его сделать.

КНИГИ И АВТОРЫ.

ЛЮБОПЫТНЫЕ ФАКТЫ И ХАРАКТЕРНЫЕ ОЧЕРКИ.

ОБНАРУЖЕНИЕ РУКОПИСНОГО ДНЕВНИКА ДЖОНА ЭВЕЛИНА В УОТТОНЕ.

Рукописный дневник, или «Kalendarium», знаменитого Джона Эвелина лежал среди семейных бумаг в Уоттоне, графство Суррей, со времени его смерти в 1706 году, пока их редкий интерес и ценность не были обнаружены следующим необычным образом.

Библиотека в Уоттоне богата любопытными книгами с заметками, сделанными рукой Джона Эвелина, а также бумагами на различные темы и копиями писем философа, который, по-видимому, никогда не пользовался услугами переписчика. Упорядочение этих сокровищ много лет назад было поручено покойному мистеру Апкотту из Лондонского института, который составил полный каталог коллекции.

Однажды днем, когда леди Эвелин и ее спутница сидели в одной из прекрасных старинных комнат Уоттона, изготавливая перьевые боа, ее светлость в шутку заметила мистеру Апкотту: «Вы можете счесть эту работу с перьями странным способом времяпрепровождения: однако это мое хобби; и я смею сказать, что у вас, мистер Апкотт, тоже есть свое хобби». Библиотекарь ответил, что его любимым занятием является коллекционирование автографов выдающихся личностей. Леди Эвелин заметила, что, по всей вероятности, рукописи «Сильвы» Эвелина доставили бы мистеру Апкотту некоторое удовольствие. Его ответ нетрудно представить. Позвонили в колокольчик, и слуге было приказано принести бумаги из кладовой старого особняка; и из одной из принесенных корзин был извлечен рукописный дневник Джона Эвелина — один из самых совершенных образцов автобиографии во всей английской литературе.

Публикация дневника вместе с подборкой личных писем и частной переписки была поручена мистеру Уильяму Брэю, члену Общества антикваров; и последние листы рукописи с посвящением леди Эвелин фактически находились в руках печатника в час ее смерти. Работа вышла в свет в 1818 году; впоследствии под редакционным руководством мистера Апкотта был опубликован том «Различных бумаг» Эвелина.

Уоттон-хаус, хотя и расположен в углу двух долин, фактически находится на части холма Лейт-Хилл, подъем от которого очень пологий. «Дневник» Эвелина содержит набросок особняка пером и чернилами, каким он выглядел в 1653 году.

СЕМЬИ ЛИТЕРАТОРОВ.

Обозреватель «Quarterly Review», обсуждая возражение против законопроекта об авторском праве мистера сержанта Талфорда, выдвинутое сэром Эдвардом Сагденом, приводит любопытные сведения о потомстве литераторов. «Мы не собираемся, — пишет автор, — рассуждать о причинах этого факта; но факт остается фактом: люди, отличающиеся необычайной интеллектуальной силой любого рода, редко оставляют после себя более чем очень короткую линию потомства. Гениальные люди почти никогда этого не делали; люди с творческим гением, можно сказать, почти никогда. За единственным исключением благородного Суррея, мы не можем в данный момент указать представителя по мужской линии, даже в третьем поколении, ни одного английского поэта; и мы полагаем, что то же самое происходит во Франции. Кровь существ такого порядка редко можно проследить далеко, даже по женской линии. За исключением Суррея и Спенсера, мы не знаем ни одного великого английского автора сколько-нибудь отдаленной даты, от чьего тела происходил бы кто-либо из ныне живущих. До середины восемнадцатого века не было настоящего английского поэта; и мы полагаем, что нет ни одного великого автора какого-либо рода, кроме Кларендона и Шефтсбери, чья кровь течет в нас. Единственный сын Чосера умер бездетным; линия Шекспира пресеклась на единственной дочери его дочери. Никто из других драматургов той эпохи не оставил потомства; ни Рэли, ни Бэкон, ни Коули, ни Батлер. Внучка Мильтона была последней из его крови. Ньютон, Локк, Поуп, Свифт, Арбетнот, Юм, Гиббон, Купер, Грей, Уолпол, Кавендиш (и мы могли бы значительно расширить этот список) никогда не были женаты. Ни Болингброк, ни Аддисон, ни Уорбертон, ни Джонсон, ни Берк не передали свою кровь. Один из аргументов против бессрочного авторского права заключается в том, что это означало бы создание еще одного дворянства. Ни ревнивой аристократии, ни завистливому якобинству не стоит так тревожиться. Когда человеческий род порождает свой «яркий, совершенный цветок» в этом роде, он, по-видимому, обычно близок к своему концу».

КЛУБ СИНИХ ЧУЛОК.

К концу прошлого века у миссис Монтегю собиралось литературное общество, называемое «Клуб синих чулок», из-за того, что один из самых почитаемых его членов, мистер Бенджамин Стингфлит, всегда носил синие чулки. Это название вскоре стало общим именем для педантичных или нелепых литературных дам. Ханна Мор написала том в стихах под названием «Bas Bleu: или Разговор». Он основан на ошибке иностранца, который, услышав о «Клубе синих чулок», перевел это буквально как «Bas Bleu». Джонсон назвал эту поэму «великим произведением». Следующие двустишия цитировались и запомнились как лаконичные и острые:—

“In men this blunder still you find,

All think their little set mankind.”

“Small habits well pursued betimes,

May reach the dignity of crimes.”

ДОКТОР ДЖОНСОН И ХАННА МОР.

Когда Ханна Мор приехала в Лондон в 1773 или 1774 году, она была вхожа в дом Гаррика и была благосклонно принята Джонсоном, Рейнольдсом и Берком. Ее сестра так описала их первую встречу с Джонсоном:—

«Мы нанесли еще один визит мисс Рейнольдс; она послала пригласить доктора Перси («Сборник Перси», теперь вы его знаете), вполне бойкого современного человека, а не ржавого антиквария, как я ожидала: не успел он уйти, как самая любезная и обходительная из женщин, мисс Рейнольдс, приказала подать карету, чтобы отвезти нас прямо в дом доктора Джонсона: да, абиссинский Джонсон! Джонсон-лексикограф! Джонсон «Странника», «Праздника» и «Ирины»! Можете ли вы представить себе трепет наших сердец, когда мы приближались к его особняку? Разговор зашел о его новой работе, которая как раз готовилась к печати («Путешествие на Гебриды»), и о его старом друге Ричардсоне. Нас представили миссис Уильямс, слепой поэтессе, которая живет с ним. Она обаятельна в манерах, ее разговор оживлен и интересен. Мисс Рейнольдс рассказала доктору обо всех наших восторженных восклицаниях по дороге. Он покачал своей ученой головой, глядя на Ханну, и сказал, что она «глупенькая». Когда наш визит закончился, он попросил свою шляпу, так как шел дождь, чтобы проводить нас по очень длинному коридору до нашей кареты, и даже Расселас не смог бы вести себя более галантно. Я забыла упомянуть, что, не найдя Джонсона в его маленькой гостиной, когда мы вошли, Ханна села в его большое кресло, надеясь уловить хоть лучик его гения: когда он услышал об этом, он от души рассмеялся и сказал ей, что это кресло, в котором он никогда не сидит. Он сказал, что это напомнило ему о Босуэлле и о нем самом, когда они остановились на ночь, как им казалось, там, где странные сестры явились Макбету. Эта мысль так подействовала на их воображение, что совсем лишила их покоя. Однако на следующее утро к своему огорчению они узнали, что были обмануты и находились совсем в другой части страны».

ПРОЩАНИЕ МИСС МИТФОРД С ТРИ-МАЙЛ-КРОСС.

Когда мисс Митфорд покинула свой деревенский коттедж в Три-Майл-Кросс и переехала в Рединг (Белфорд-Реджис из ее романа), она написала следующую прекрасную картину его простых радостей:—

«Прощай же, моя любимая деревня! Длинная, извилистая улица, веселая и яркая в это солнечное, ветреное апрельское утро, полная всех атрибутов грязи и слякоти, мужчин, женщин, детей, коров, лошадей, фургонов, телег, свиней, собак, гусей и цыплят — занятой, веселый, суетливый мирок, прощай! Прощай, извилистая дорога в гору с ее облаками пыли, когда всадники и экипажи поднимаются на пологий холм, с ее дерновыми обочинами и живыми изгородями из первоцветов! Прощай, ветреная пустошь с ее островками коттеджей и садов; дубовыми аллеями, населенными грачами; прозрачными водами, окаймленными утесом, где бродят ягнята; площадкой для крикета, где дети уже задерживаются в предвкушении летних забав; ее красивой границей из полей и лесов и далекими фермами; и последним и лучшим из ее украшений — милым и приятным особняком, где жили соседи, друзья друзей; прощайте все вы! Вы легко обойдетесь без меня, но что я буду делать без вас, я не могу себе представить. Моя собственная дорогая деревня, прощай!»

«ХЬЮ СТрэП» СМОЛЛЕТТА.

В 1809 году на кладбище церкви Святого Мартина в полях было предано земле тело некоего Хью Хьюсона, скончавшегося в возрасте 85 лет. Он был прототипом Хью Стрэпа в романе Смоллетта «Родерик Рэндом». Более сорока лет он держал парикмахерскую в приходе Святого Мартина; стены были увешаны латинскими цитатами, и он часто указывал своим клиентам и знакомым на различные сцены в «Родерике Рэндоме», относящиеся к нему самому, которые имели своим источником не изобретательную фантазию Смоллетта, а правду и реальность. Встреча в парикмахерской в Ньюкасл-апон-Тайн, последующее недоразумение в гостинице, их совместное прибытие в Лондон и помощь, которую они получили от друга Стрэпа, — все это факты. Парикмахер оставил после себя аннотированный экземпляр «Родерика Рэндома», показывающий, чем мы обязаны гению автора и в какой степени события основаны на реальности.

СТИХОТВОРЕНИЯ КОЛЛИНЗА.

Мистер Джон Рагсдейл из Ричмонда, графство Суррей, который был близким другом Коллинза, утверждает, что некоторые из его од были написаны во время визита в дом мистера Рагсдейла. Однако поэт был настолько низкого мнения о своих произведениях, что, показав их мистеру Рагсдейлу, он выхватывал их у него и бросал в огонь; и считается, что таким образом многие из лучших произведений Коллинза были уничтожены. Те из его од, которые были опубликованы за его собственный счет в 1746 году, не пользовались популярностью; и, разочарованный медленностью продаж, поэт сжег оставшиеся экземпляры собственными руками.

ПЕСНИ КАПИТАНА МОРРИСА.

Увы! бедный Моррис, — пишет один из современников, — мы хорошо его знали. Кто, однажды прочитав или услышав его песни, сможет забыть их богатые и изящные образы; плодотворную фантазию, трогательный сентимент и «оживляющую душу» мелодию, которые характеризуют каждую строку этих восхитительных лирических произведений? Мы также хорошо помним его «старый желтый жилет», его обходительные манеры и его джентльменское остроумие, спустя долгое время после того, как этот Нестор песни удалился, чтобы наслаждаться прелестями сельской жизни, вопреки мольбе его пикантных стихов:

“In town let me live, then, in town let me die;

For in truth I can’t relish the country, not I.

If one must have a villa in summer to dwell,

Oh! give me the sweet, shady side of Pall Mall.”

Капитан Моррис родился около середины прошлого века и пережил большинство представителей общества «bon vivant», которое он радовал своим гением и освещал своим блестящим юмором.

И все же многие читатели нынешнего поколения могут спросить: «Кто такой капитан Моррис?» Он родился в хорошей семье в знаменитом 1745 году и, по-видимому, унаследовал вкус к литературному творчеству; ибо его отец сочинил популярную песню «Китти Краудер».

Более полувека капитан Моррис вращался в высших кругах. Он был «солнцем стола» в Карлтон-хаусе, а также в Норфолк-хаусе; и, привязавшись политически, а также застольно к своим сотрапезникам, он сочинил знаменитые баллады «Билли слишком молод, чтобы управлять нами» и «Билли Питт и фермер», которые долго оставались в моде как блестящие сатиры на господствующую политику своего времени. Его юмористическое высмеивание тори, однако, было плохо вознаграждено вигами после их прихода к власти; по крайней мере, если верить прекрасной оде «Старый поэт-виг своему старому желтому жилету». Мы не знаем, чтобы это произведение было включено в какое-либо издание «Песен». Оно датировано «G. R., 1 августа 1815 года»; спустя шесть лет после этого мы видели его среди бумаг покойного Александра Стивенса.

«Песни» капитана Морриса были очень популярны. В 1830 году у нас был экземпляр 24-го издания; мы помним, что одна из песенок была «спета принцем Уэльским для одной леди» на мотив «Есть разница между нищим и королевой». Лучшее анакреонтическое стихотворение Морриса — это песня «Ad Poculum», за которую он получил золотой кубок Гармонического общества:

“Come thou soul-reviving cup!

Try thy healing art;

Stir the fancy’s visions up,

And warm my wasted heart.

Touch with freshening tints of bliss

Memory’s fading dream;

Give me, while thy lip I kiss,

The heaven that’s in thy stream.”

Капитан Моррис был лауреатом знаменитого клуба «Бифштекс» (сначала ограниченного двадцатью четырьмя членами, но увеличенного до двадцати пяти, чтобы принять принца Уэльского); этой «веселой системы» он был интеллектуальным центром. В 1831 году он попрощался с клубом в нескольких воодушевленных строфах, хотя и написанных в «возрасте, далеко выходящем за пределы человеческого удела». В 1835 году ему было позволено вновь посетить клуб, когда они преподнесли ему большую серебряную чашу с соответствующей надписью.

Не составило бы труда собрать жемчужины из лирики капитана. В «Апологии выпивохи», одной из его самых искрометных песен, встречается эта блестящая версия сравнения Аддисоном остроумцев с летучими рыбами:—

“My Muse, too, when her wings are dry,

No frolic flight will take;

But round a bowl she’ll dip and fly,

Like swallows round a lake.

Then, if the nymph will have her share

Before she’ll bless her swain,

Why that I think’s a reason fair

To fill my glass again.”

Много лет назад капитан Моррис удалился на виллу в Брокхеме, недалеко от подножия Бокс-Хилл в Суррее. Это поместье, как говорят, было подарено ему его старым другом, герцогом Норфолкским. Здесь капитан «пил чистые удовольствия сельской жизни» долгое время после того, как многие яркие светила его собственного времени погасли и стали почти забыты; даже «сладкая, тенистая сторона Пэлл-Мэлл» почти исчезла, а вместе с ней и тот княжеский дом, где он имел обыкновение блистать. Он скончался 11 июля 1835 года на девяносто третьем году жизни от внутреннего воспаления, длившегося всего четыре дня.

Моррис представлял собой редкое сочетание веселья и благоразумия, которое человеческое поведение редко предлагает нам для подражания. Он сохранил свою «gaieté de cœur» до самого конца; так что с равной правдой и духом он увещевал:

“When life charms my heart, must I kindly be told,

I’m too gay and too happy for one that’s so old.”

Капитан Моррис оставил свою автобиографию семье; но она не была опубликована.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЕДЫ.

Как бы невероятно это ни казалось, иногда весьма уверенно утверждают, что английские авторы и актеры, которые дают обеды, пользуются большим снисхождением у некоторых критиков, чем те, кто этого не делает. Но никогда не говорилось, что какой-либо критический журнал в Англии, имеющий хоть малейшие претензии на респектабельность, имел обыкновение заниматься вымогательством в стиле Роба Роя у писателей или по поводу статей любого рода. Тем не менее, из авторитетных источников утверждается, что многие французские критические журналы поддерживаются или поддерживались преимущественно из такого источника. Например, существует ходячий анекдот о том, что когда скончался знаменитый певец Нурри, редактор одного из музыкальных обозрений явился к его преемнику Дюпре и с обилием комплиментов и извинений намекнул ему, что Нурри неизменно выделял 2000 франков в год на обозрение. Дюпре, несколько опешив, выразил готовность выделить половину этой суммы. «Bien, monsieur, — сказал редактор, пожимая плечами, — mais, parole d’honneur, j’y perds mille francs».

ПОПУЛЯРНОСТЬ «ПОСМЕРТНЫХ ЗАПИСОК ПИКВИКСКОГО КЛУБА».

Мистер Дэви, сопровождавший полковника Чейни вверх по Евфрату, некоторое время находился на службе у Мехмета Али-паши. «Пиквик» случайно попал к Дэви, когда он был в Дамаске, и он прочитал часть его паше, который был так восхищен, что Дэви однажды был вызван среди ночи, чтобы закончить чтение главы, на которой он и паша были прерваны. Мистер Дэви в другой раз в Египте читал некоторые отрывки из этих бесподобных «Записок» слепому англичанину, который был в таком экстазе от услышанного, что воскликнул, что почти благодарен за то, что не видит, что находится в чужой стране; ибо, слушая, он чувствовал себя совершенно так, как будто снова был в Англии. — Леди Чаттертон.

РАЗОЧАРОВАНИЕ СВИФТА.

«Я помню, когда я был маленьким мальчиком, — пишет Свифт в письме к Болингброку, — я почувствовал большую рыбу на конце своей лески, которую вытащил почти на землю, но она сорвалась, и это разочарование мучает меня по сей день; и я верю, что это был прообраз всех моих будущих разочарований».

«Этот маленький случай, — пишет Персиваль, — возможно, дал первый неверный уклон уму, предрасположенному к таким впечатлениям; и, действуя с такой силой и постоянством, он, возможно, заложил основу последующей раздражительности, вспыльчивости, мизантропии и окончательного безумия декана».

ЛИ ХАНТ И ТОМАС КАРЛЕЙЛЬ.

Следующая характерная история об этих двух «интеллектуальных гладиаторах» рассказана в книге «Новый дух века».

Ли Хант и Карлейль однажды присутствовали на небольшой вечеринке среди столь же известных людей. Случилось так, что разговор поддерживали эти двое, оба первоклассные собеседники, а остальные сидели, с удовольствием слушая. Ли Хант сказал что-то об островах Блаженных, или Эльдорадо, или Тысячелетнем царстве, и продолжал течь в своей яркой и обнадеживающей манере, когда Карлейль бросил тяжелый ствол дерева через приятный поток Ханта и запрудил его философскими сомнениями и возражениями при каждом интервале радостного прогресса оратора. Но неукротимый Хант никогда не прекращал своих переполняющих ожиданий, а сатурнический Карлейль — своих бесконечных возражений на эти конечные процветания. Слушатели смеялись и аплодировали по очереди; и теперь они честно противопоставили их друг другу как философа Надежды и Безнадежности. Спор продолжался со всем тем готовым остроумием и философией, той смесью приятности и глубины, тем обширным знанием книг и характеров, с их готовым применением в аргументации или иллюстрации, и тем совершенным спокойствием и добродушием, которые отличают каждого из этих людей. Противники были так хорошо подобраны, что было совершенно ясно, что спор никогда не закончится. Но ночь была уже далеко за полночь, и компания разошлась. Все они вышли наружу; и, оставив душную комнату, свечи и споры позади, внезапно оказались в присутствии самой блестящей звездной ночи. Все они посмотрели вверх. «Теперь, — подумал Хант, — Карлейлю конец! — у него не может быть ответа на это!» «Там!» — закричал Хант, — «посмотрите туда! посмотрите на эту славную гармонию, которая поет бесконечными голосами вечную песню надежды в душе человека». Карлейль посмотрел вверх. Все они молчали, чтобы услышать, что он скажет. Они начали думать, что он наконец замолчал — он был смертным человеком. Но из этой тишины вышли несколько слов, произнесенных низким голосом с сильным шотландским акцентом. И кто на земле мог предвидеть, что скажет этот голос? «Эх! это печальное зрелище!» — Хант сел на каменную ступеньку. Все они рассмеялись — затем выглядели очень задумчивыми. Измерило ли конечное себя бесконечностью, вместо того чтобы отдаться влиянию? Снова они рассмеялись — затем пожелали друг другу спокойной ночи и отправились домой медленным и серьезным шагом. Возможно, была и причина для печали. Тот блестящий небосвод, вероятно, содержал бесконечные миры, каждый из которых полон борющихся и страдающих существ — существ, которым суждено умереть, — ибо жизнь в звездах подразумевает, что эти яркие миры также должны быть полны могил; но вся эта жизнь, подобно нашей, не зная, откуда она пришла и куда идет, и блестящая Вселенная в своем великом Движении, возможно, не имеет более определенного знания о себе, ни о своем конечном предназначении, чем одна из страдающих песчинок, составляющих это маленькое пятнышко, которое мы наследуем.

СТИХОТВОРЕНИЯ КУПЕРА.

Джонсон, издатель на кладбище собора Святого Павла, получил авторское право на стихотворения Купера, что принесло ему большую прибыль, следующим образом: — Однажды вечером родственник Купера зашел к Джонсону с частью рукописных стихотворений, которые он предложил для публикации при условии, что Джонсон опубликует их на свой страх и риск и позволит автору получить несколько экземпляров, чтобы подарить их своим друзьям. Джонсон прочитал стихотворения, одобрил их и, соответственно, опубликовал. Вскоре после того, как они появились, едва ли нашелся рецензент, который не осыпал бы их самой грубой бранью и не приговорил бы их к лавочникам; и общественный вкус, будучи таким образом напуганным или введенным в заблуждение, эти очаровательные излияния долгое время стояли в углу магазина издателя как непродаваемая груда.

В конце концов, родственник Купера зашел к Джонсону с еще одной пачкой рукописей поэта, которые были предложены и приняты на тех же условиях, что и прежде. В этой новой коллекции была поэма «Задача». Не испугавшись судьбы предыдущей публикации, а будучи полностью уверенными в больших достоинствах стихотворений, они были опубликованы. Тон рецензентов изменился, и Купер был провозглашен первым поэтом века. Успех этой второй публикации привел в движение первую. Джонсон немедленно пожал плоды своего бесстрашного суждения; и стихотворения Купера обогатили издателя, когда поэт находился в бедственном положении. В октябре 1812 года авторское право на стихотворения Купера было выставлено на продажу среди лондонских книготорговцев тридцатью двумя долями. Двадцать долей были проданы по 212 фунтов стерлингов каждая. Работа, состоящая из двух томов в восьмерку, была удовлетворительно доказана на продаже как приносящая 834 фунта стерлингов чистой прибыли в год. У нее оставалось только два года авторского права; тем не менее, это же авторское право принесло сумму в 6764 фунта стерлингов.

ЛЮБОВЬ ХИРНА К ЭЛЮ.

Томас Уортон в своем «Описании Оксфорда» рассказывает, что в таверне «Уиттингтон и его кот» трудолюбивый антикварий Томас Хирн «однажды позволил себе перебрать спиртного. Но следует помнить, что этот случай был скорее обязан его любви к древности, чем к элю. Случилось так, что кухня, где сидели он и его спутник, была аккуратно вымощена овечьими копытцами, расположенными в различных отсеках. После одной трубки мистер Хирн, в соответствии со своей обычной серьезностью и трезвостью, встал, чтобы уйти; но его друг, который был склонен наслаждаться его компанией дольше, хитро заметил, что пол, на котором они тогда сидели, был не чем иным, как оригинальным римским мозаичным полом. Из уважения к классической земле и вспомнив, что римский мозаичный пол в Стансфилде, на который он только что опубликовал диссертацию, был посвящен Вакху, наш антикварий радостно согласился; восторженный порыв охватил его воображение; он опустился на колени и поцеловал священную землю, на которой через несколько часов, после нескольких кружек, в силу своего рода симпатического притяжения, он был вынужден провести часть вечера. Его друг, вероятно, был в том же состоянии; но двое печатников, случайно зашедших, проводили мистера Хирна, поддерживая его с обеих сторон, в Эдмунд-холл с большой помпой и торжественностью».

ОСТРОУМИЕ ШЕРИДАНА.

Остроумие Шеридана было необычайно блестящим и почти всегда успешным; оно, как и вся его речь, было чрезвычайно подготовлено, но искусно введено и удачно применено; и оно также было хорошо смешано с юмором, иногда переходящим в фарс. Насколько мало это было вдохновением момента, знали все, кто был знаком с его привычками; но убедительное доказательство этого было представлено мистеру Муру, когда он взялся писать его биографию; ибо мы находим там представленные миру с откровенностью, которая, должно быть, заставила бы их автора почти содрогнуться в могиле, секретные записные книжки этого знаменитого остроумца; и таким образом мы можем проследить шутки в зародыше, с помощью которых он так часто заставлял стены Сент-Стивенса содрогаться от веселья, вызванного счастливым появлением внезапного непреднамеренного излияния. — Лорд Брум.

Возьмем пример из этого автора, приводящего выдержки из записной книжки остроумца: — «Он использует свою фантазию в повествовании, а воспоминания приберегает для своего остроумия». Опять же, та же мысль расширена до: «Когда он шутит, вы аплодируете точности его памяти, и только когда он излагает факты, вы восхищаетесь полетом его воображения». Но мысль была слишком хороша, чтобы быть потраченной впустую на пустынный воздух записной книжки. Итак, она вышла за счет Келли, который, будучи композитором музыки, стал торговцем вином. «Вы будете, — сказал находчивый остроумец, — импортировать свою музыку и сочинять свое вино». И эта услуга, потребованная от старой идеи, не была сочтена достаточной; поэтому в Палате общин легкий и, по-видимому, непринужденный парентезис был заполнен ею за счет мистера Дандаса, «который обычно прибегает к своей памяти для шуток, а к своему воображению — для фактов».

«ИСТОРИЯ АНГЛИИ» СМОЛЛЕТТА.

Этот гениальный человек среди пишущих авторов, прежде чем начать свою «Историю Англии», написал графу Шелберну, тогда находившемуся в администрации вигов, предложив, если граф обеспечит его работе покровительство правительства, он приспособит свою политику к министерству; но если нет, то у него есть высокие обещания поддержки от другой партии. Лорд Шелберн, конечно, с презрением отнесся к предложенной поддержке писателя с такими приспособленческими принципами; и работа Смоллетта, соответственно, стала отличаться своим высоким ториизмом. История была опубликована в еженедельных выпусках по шесть пенсов, 20 000 экземпляров которых были немедленно проданы. Эта необычайная популярность была создана уловкой издателя. Утверждается, что он разослал пакет образцов публикации каждому приходскому клерку в Англии бесплатно, вложив полкроны в качестве комплимента, чтобы их раздали по церковным скамьям: поскольку это было сделано повсеместно, многие люди читали образцы вместо того, чтобы слушать проповедь, и результатом был всеобщий спрос на работу.

ВЕЛИКАЯ ХАРТИЯ ВОЛЬНОСТЕЙ ОБРЕТЕНА.

Копия Великой хартии вольностей, ныне находящаяся в Британском музее, была обнаружена сэром Робертом Коттоном у его портного, который как раз собирался разрезать драгоценный документ на «мерки» для своих клиентов. Сэр Роберт выкупил ценную диковинку по цене старого пергамента и таким образом восстановил то, что долгое время считалось безвозвратно утраченным.

ФОКС И ГИББОН.

Когда после кончины мистера Фокса в 1806 году его мебель была продана с аукциона, среди его книг оказался первый том «Истории упадка и разрушения Римской империи» его друга Гиббона: по титульному листу казалось, что он был подарен автором Фоксу, который на чистом листе написал этот анекдот об историке: — «Автор в Бруксе сказал, что для этой страны нет спасения, пока шесть голов главных лиц в администрации не будут положены на стол. Одиннадцать дней спустя этот же джентльмен принял место лорда торговли при тех же самых министрах и с тех пор действовал вместе с ними!» Такова была алчность участников торгов к самому пустяковому произведению гения Фокса, что благодаря добавлению этой маленькой записи книга была продана за три гинеи.

ГОРДОСТЬ ДОКТОРА ДЖОНСОНА.

Сэр Джошуа Рейнольдс часто рассказывал следующий характерный анекдот о Джонсоне: — Примерно во время их раннего знакомства они встретились однажды вечером у мисс Коттерелл, когда вошли герцогиня Аргайл и другая знатная дама. Джонсон, полагая, что мисс Коттерелл слишком поглощены ими и что он и его друг были проигнорированы как низкая компания, которой они несколько стыдились, рассердился и, решив шокировать их предполагаемую гордость, заставив великих посетителей вообразить, что они действительно низкого происхождения, Джонсон громко обратился к Рейнольдсу, сказав: «Как вы думаете, сколько мы с вами могли бы заработать за неделю, если бы работали так усердно, как только могли?» — как будто они были обычными механиками.

«КОРСАР» ЛОРДА БАЙРОНА.

Граф Дадли в своих «Письмах» (1814) говорит: — «Для меня «Корсар» Байрона кажется лучшим из всех его произведений. Скорость исполнения — это вовсе не оправдание для того, чтобы делать что-то плохо, но когда это сделано хорошо, удивление тем больше. Мне сказали, что он написал эту поэму за десять присестов — конечно, это заняло у него не более трех недель. Он самый необыкновенный человек, и все же есть Дж. Эллис, который не чувствует его достоинств. Его кредо в современной поэзии (я должен был сказать современной) — это Вальтер Скотт, весь Вальтер Скотт и ничего, кроме Вальтера Скотта. Я не могу выразить, как я ненавижу этот мелочный, фракционный дух в литературе — он так недостоин человека столь умного и столь образованного, каким, несомненно, является Эллис».

КНИГОТОРГОВЦЫ В МАЛЕНЬКОЙ БРИТАНИИ.

Маленькая Британия, в древности Бретон-стрит, от особняка герцога Бретонского на этом месте, в более современные времена стала «Патерностер-роу» книготорговцев; и газета 1664 года утверждает, что они опубликовали здесь в течение четырех лет 464 памфлета. Некий Чисвелл, проживавший здесь в 1711 году, был столичным книготорговцем, «Лонгманом» своего времени; и здесь жил Роулинсон («Том Фолио» из «Татлера», № 158), который набил четыре комнаты в Грейс-Инн так полно, что его кровать была перенесена в коридор. Джон Дэй, знаменитый ранний печатник, жил «над Олдерсгейтом».

ПРИМИРЕНИЕ ОТЦОВ ЦЕРКВИ.

Декан Глостера, принимая однажды у себя за обедом веселых богословов, среди прочих бесед они говорили о примирении Отцов Церкви по некоторым пунктам; он сказал им, что может показать им лучший способ в мире примирить их по всем пунктам разногласий; поэтому после обеда он отвел их в свой кабинет и показал им всех Отцов, классически упорядоченных, с квартой хереса между каждым из них.

ДОКТОР ПАРР И СЭР ДЖЕЙМС МАКИНТОШ.

Сэр Джеймс однажды попросил доктора Парра присоединиться к нему в поездке в его гиге. Лошадь начала упрямиться — «Тише, Джемми, — сказал доктор, — не раздражай его; всегда успокаивай свою лошадь, Джемми. Ты справишься лучше без меня. Высади меня, Джемми!» Но, оказавшись в безопасности на земле, — «Теперь, Джемми, — сказал доктор, — подстегни его. Никогда не позволяй лошади взять над тобой верх. Подстегни его, покори его, не жалей его. А теперь я оставлю тебя управлять им; я пойду пешком обратно».

ЮМОР СЭРА ДЖЕЙМСА МАКИНТОША.

Сэр Джеймс Макинтош обладал большим чувством юмора; и, среди многих других примеров этого, он два или три часа держал обеденную компанию у себя дома в реве от смеха, играя на простодушии шотландского кузена, который принял преподобного Сиднея Смита за его галантного однофамильца, героя Акры.

СОЧИНЕНИЯ ЛОПЕ ДЕ ВЕГИ.

Количество произведений Лопе де Веги было странно преувеличено некоторыми, но другими сведено примерно к одной шестой части обычного утверждения. При таком подсчете окажется, что некоторые из его современников были столь же плодовиты, как и он сам. Винсент Маринер, друг Лопе, оставил после себя 360 стоп бумаги, исписанных его собственными сочинениями, почерком настолько необычайно мелким и настолько необычайно плохим, что никто, кроме него самого, не мог его прочитать. Лорд Холланд дал факсимиле почерка Лопе, и хотя его нельзя сравнить с почерком драматурга поздних времен, одна из пьес которого, в оригинальной рукописи, как говорят, является достаточной ношей для носильщика, очевидно, что одна страница Маринера содержала бы столько же, сколько лист его друга, что, насколько это возможно, уравновесило бы общую сумму. Но по этому поводу можно применить эпиграмму Куорлза, написанную на более серьезную тему:

“In all our prayers the Almighty does regard

The judgment of the balance, not the yard;

He loves not words, but matter; ’tis his pleasure

To buy his wares by weight, not by measure.”

Что касается количества сочинений Лопе, то полное их издание не намного, если вообще, превысило бы сочинения Вольтера, который в труде сочинительства, ибо он не выпускал ничего в мир небрежно, должен был значительно превзойти Лопе. И труды этих людей кажутся незначительными по сравнению с трудами некоторых схоластов и Отцов Церкви.

ПОПУЛЯРНОСТЬ ЛОПЕ ДЕ ВЕГИ.

Другие писатели той же эпохи, что и Лопе де Вега, получили более широкую известность. «Дон Кихот» при жизни своего плохо вознагражденного автора был натурализован в странах, где имя Лопе де Веги не было известно, а Дю Бартас был переведен на язык каждого читающего народа. Но ни один писатель никогда не пользовался такой долей популярности.

«Кардинал Барберини, — говорит лорд Холланд, — следовал за Лопе с почтением по улицам; король останавливался, чтобы поглазеть на такое чудо; люди толпились вокруг него, где бы он ни появлялся; ученые и любознательные стекались в Мадрид со всех концов Испании, чтобы увидеть этого феникса своей страны, этого монстра литературы; и даже итальянцы, в общем, не большие поклонники поэзии, которая не является их собственной, совершали паломничества из своей страны с единственной целью — побеседовать с Лопе. Настолько идея совершенства ассоциировалась с его именем, что в обычном разговоре оно стало означать все, что совершенно в своем роде; и «бриллиант Лопе», «день Лопе» или «женщина Лопе» стали модными и привычными способами выражения их хороших качеств».

Смерть Лопе вызвала всеобщее волнение при дворе и во всем королевстве. Многие министры, рыцари и прелаты присутствовали, когда он скончался; среди прочих — герцог Сеса, который был самым щедрым из его покровителей, которого он назначил своим душеприказчиком и который взял на себя расходы по его похоронам — способ, которым великие люди в той стране любили демонстрировать свое уважение к людям литературы. Это были публичные похороны, и они не проводились до третьего дня после его смерти, чтобы было время сделать их более пышными и обеспечить более почетное присутствие. Гранды и дворяне, которые были при дворе, были все приглашены в качестве скорбящих; была проведена новена, или служба девяти дней, за него, в которой участвовали музыканты королевской капеллы; после чего были заупокойные службы в течение трех последовательных дней, на которых три епископа служили в полном облачении; и каждый день проповедь на похоронах произносил один из самых знаменитых проповедников той эпохи. Такие почести были возданы памяти Лопе де Веги, одного из самых плодовитых и при жизни самого популярного из всех поэтов, древних или современных.

ЛЮБОВНЫЕ ИСТОРИИ СВИФТА.

Первая из этих дам, которую Свифт романтично окрестил Вариной, была мисс Джейн Уэринг, которой он писал страстные письма и которую, добившись ее расположения, бросил после семи лет ухаживаний. Следующим увлечением декана была известная мисс Эстер Джонсон, которую он причудливо называл Стеллой. Каким-то образом ему удалось добиться ее решительной привязанности к себе, хотя она была значительно моложе, красива собой, образованна и достойна. Он волочился за ней, питал ее надеждами на союз и в конце концов убедил ее покинуть Лондон и поселиться рядом с ним в Ирландии. Его поведение тогда было под стать остальной части его жизни: он никогда не видел ее наедине, никогда не спал под одной крышей с ней, но позволял подозревать ее характер и репутацию из-за их близости; он также не пытался устранить это браком до позднего периода своей жизни, когда, чтобы спасти ее от распада, он согласился на церемонию при условии, что она никогда не будет разглашена; что она будет жить как прежде; сохранит свое имя и т. д.; и эта свадьба, после того как на вышеизложенное было дано согласие, была совершена в саду! Но Свифт никогда не признавал ее до дня своей смерти. Во время всего этого обращения со своей Стеллой Свифт втерся в доверие к молодой леди из богатой и модной семьи в Лондоне, чье имя было Ванхомриг, и которую он называл Ванессой. Очень жаль, что бессердечный мучитель был так пылко и страстно любим, как это было в случае с последней леди. Эгоистичный, бессердечный, каким был Свифт, он, казалось, жил только тем, чтобы разочаровывать других. Такова была его холодность и жестокость по отношению к Ванессе, что можно сказать, что он стал причиной ее смерти.

«НАБЛЮДАТЕЛЬ» КОЛРИДЖА.

Колридж, среди своих многочисленных спекуляций, основал периодическое издание в прозе и стихах под названием «Наблюдатель» с девизом: «чтобы все могли знать истину, и чтобы истина могла сделать нас свободными». Он наблюдал напрасно! Неизлечимое отсутствие порядка и пунктуальности у Колриджа, а также его философские теории утомили и вызвали отвращение у его читателей, и работа была прекращена после девятого номера. О непродаваемом характере этой публикации он рассказывает забавную иллюстрацию. Случилось однажды утром, что он встал раньше обычного и заметил, как его служанка кладет чрезмерное количество бумаги в камин, чтобы разжечь огонь, и он мягко упрекнул ее за расточительность: «О, сэр, — ответила Нэнни, — почему, это же только «Наблюдатели»».

ПОДДЕЛКИ ШЕКСПИРА АЙРЛЕНДОМ.

Мистер Сэмюэл Айрленд, первоначально торговец шелком в Спиталфилдсе, был побужден своим вкусом к литературным древностям оставить торговлю ради этих занятий и опубликовал несколько путевых заметок. Одна из них состояла из экскурсии по реке Эйвон, во время которой он с пылким любопытством исследовал каждую местность, связанную с Шекспиром. Его сопровождал сын, юноша шестнадцати лет, который впитал часть шекспировской мании своего отца. Юноша, видя огромное значение, которое его родитель придавал каждой реликвии поэта, и рвение, с которым он искал любые его рукописные остатки, решил, что нетрудно будет порадовать отца некоторыми произведениями собственного сочинения на языке и в манере времен Шекспира. Эта идея владела его умом определенный период; и в 1793 году, будучи тогда на восемнадцатом году жизни, он представил некоторые рукописи, якобы написанные рукой Шекспира, которые, по его словам, были даны ему джентльменом, владевшим многими другими старыми бумагами. Молодой человек, будучи учеником солиситора в Канцелярском суде, легко сфабриковал в первом случае закладную от Шекспира Майклу Фрейзеру. Экстаз, выраженный его отцом, побудил его к фабрикации других документов, описанных как исходящие из того же источника. Ободренный успехом, он отважился на более высокие сочинения в прозе и стихах; и в конце концов объявил об обнаружении оригинальной драмы под названием «Вортигерн», которую он демонстрировал акт за актом, написанную в течение двух месяцев. Обеспечив себя бумагой того периода (это были форзацы старых книг) и чернилами, приготовленными переплетчиком, никто не заподозрил обмана. Отец, который был маньяком по таким предметам, придал такой блеск предполагаемому открытию, что внимание литературного мира и всей Англии было привлечено к нему; до такой степени, что сын, который анонсировал другие бумаги, нашел невозможным отступить и был подтолкнут к созданию серии, которую обещал.

Дом мистера Айрленда на Норфолк-стрит, Стрэнд, ежедневно был переполнен лицами самого высокого ранга, а также самыми знаменитыми литераторами. Рукописи, будучи в основном признанными подлинными, считались неоценимыми; и одно время ожидалось, что Парламент даст любую требуемую сумму за них. Некоторые самонадеянные любители литературы в конце концов подняли тревогу, которую подхватили некоторые газеты и публичные журналы; несмотря на что, мистер Шеридан согласился дать 600 фунтов стерлингов за разрешение поставить «Вортигерна» в театре Друри-Лейн. Столь переполненного зала едва ли когда-либо видели, как в вечер представления, и огромное количество людей не могло получить доступ. Предопределенные недовольные начали оппозицию с самого начала: некоторые плохо распределенные роли превратили серьезные сцены в посмешище, и между верующими и скептиками возник спор, который поставил под угрозу имущество. Пьеса была, соответственно, снята.

Юный автор оказался настолько окружен требованиями предоставить информацию, что счел необходимым сбежать из отцовского дома; а затем, чтобы положить конец невероятному брожению, которое вызвала его изобретательность, он опубликовал брошюру, в которой признался в полной фальсификации. Помимо «Вортигерна», юный Айрленд также создал пьесу «Генри II»; и, хотя в обеих работах присутствовали несоответствия, несовместимые с эпохой Шекспира, обе драмы содержат пассажи значительной красоты и оригинальности.

Однако признания сына не оградили отца от позора, и реакция общественного мнения отразилась на его состоянии и здоровье. Мистер Айрленд стал жертвой собственного рвения в подобных вопросах; а сын поначалу даже не предполагал столь печальных последствий. Таков был энтузиазм некоторых почитателей Шекспира (среди них доктора Парр и Уортон), что они падали на колени перед рукописями; и своим идолопоклонством заразили сотни других подобным восторгом. Юный автор был полон изумления и тревоги, которые на той стадии он уже не мог сдержать. Сэр Ричард Филлипс, знавший участников событий, так описал это дело в «Библиотеке анекдотов».

В каталоге библиотеки доктора Парра в Хаттоне («Bibliotheca Parriana») мы находим следующую попытку объяснения, сделанную доктором:

«Айрленда (Сэмюэла) “Великая и наглая подделка, именуемая” “Разные бумаги и юридические документы за подписью и печатью Уильяма Шекспира”, фолиант, 1796 г.

Мне почти стыдно включать эту никчемную и позорно мошенническую книгу. Говорят, она включает трагедию “Король Лир” и фрагмент “Гамлета”. Айрленд солгал, приписав мне слова, которые произнес Джозеф Уортон в то самое утро, когда я зашел к Айрленду и был склонен допустить возможность подлинности его бумаг. В последующем разговоре я сообщил ему о смене своего мнения. Но я счел недостойным спорить в печати с разоблаченным самозванцем. — С. П.»

Мистер Айрленд скончался около 1802 года. Его сын, Уильям Генри, пережил его надолго; но подделки навсегда погубили его литературную репутацию, и он умер в стесненных обстоятельствах около 1840 года. Утверждают, что пресловутые шекспировские рукописи видели в продаже на витрине ломбарда на Уордор-стрит в Сохо.

ХУЛ, ПЕРЕВОДЧИК ТАССО. ПРИЗРАК В ЗАМЕШАТЕЛЬСТВЕ.

Хул родился в наемном экипаже, который вез его мать в театр Друри-Лейн на представление трагедии «Тимант», написанной ее мужем. Хул скончался в 1839 году в весьма преклонном возрасте. В молодости он принадлежал к числу литераторов, украшавших прошлый век; и за несколько лет до смерти пережил большинство людей, посещавших конверсационе доктора Джонсона. По завещанию доктора мистеру Хулу было позволено взять из его библиотеки и имущества те книги и предметы обстановки, которые он сочтет нужным выбрать в качестве памяти об этой великой личности. Соответственно, он выбрал кресло, в котором обычно сидел доктор Джонсон, и письменный стол, на котором тот написал большую часть статей для «Рэмблера»; обоими этими предметами мистер Хул постоянно пользовался почти до самого дня своей смерти.

Хул был близорук. Он питал пристрастие к театру; и в юности часто «отхаживал свой час» в любительском театре в Линкольнс-Инн-Филдс. Однажды, исполняя роль призрака в «Гамлете», мистер Хул неосторожно отошел от люка, через который он появился из преисподней и через который должен был спуститься обратно. В этой дилемме он бродил вокруг, надеясь найти отверстие, заставляя зрителей недоумевать, почему он так долго остается на сцене после крика петуха. По губам призрака было видно, что он ведет беседу с кем-то за кулисами. Наконец он вышел из себя и, «увы, бедный призрак!», достаточно громко воскликнул: «Говорю же вам, я не могу его найти». Смех, который за этим последовал, можно себе представить. Призрак, будь он поумнее, просто ушел бы со сцены; но нет — он все больше раздражался, пока кто-то из присутствующих не поставил встревоженного духа на люк, после чего он с должной торжественностью спустился вниз под оглушительный хохот.

ТЩЕСЛАВИЕ ЛОРДА БАЙРОНА.

Во время пребывания лорда Байрона в Венеции из конторы «Визард и Ко» в Линкольнс-Инн был прислан клерк, чтобы получить подпись его светлости на юридическом документе. По прибытии клерк передал сообщение знатному поэту, который назначил встречу на следующее утро. Обе стороны были пунктуальны до минуты. Его светлость оделся с самой тщательной заботой; и при открытии двери его покоев стало очевидно, что он принял позу, которую считал эффектной. Его правая рука покоилась на спинке великолепной кушетки, а голова была слегка поддержана пальцами левой руки. Он слегка поклонился, когда посетитель приблизился к нему, и, казалось, был обеспокоен тем, чтобы его поза оставалась некоторое время нетронутой. После подписания документа знатный бард задал несколько вопросов о политике Англии в тоне законченного денди. Принесенное угощение дало посланцу возможность для более детального наблюдения. Волосы его светлости были завиты и разделены на пробор на лбу; воротник рубашки был откинут назад, так что не только горло, но и значительная часть груди была открыта взору, хотя и частично скрыта каким-то причудливым украшением, висевшим на шее. Его жилет был из дорогого бархата, а ноги укутаны в роскошный плед. Приходится сожалеть, что столь великий ум, как у Байрона, мог находить удовлетворение в вещах столь тривиальных и неважных, но еще больше — что он был склонен расстраиваться из-за воспоминаний о личных несовершенствах. Во время вышеупомянутой встречи клерк случайно бросил взгляд на хромую ногу его светлости, когда улыбка, игравшая на лице поэта, внезапно сменилась хмурым выражением. Весь его облик, казалось, пришел в расстройство; его тон напускной любезности стал жестким и властным; и он с раздражением, которое редко проявляют даже самые вспыльчивые люди, позвал слугу, чтобы тот открыл дверь.

ИЗВИНЕНИЕ ЛОРДА БАЙРОНА.

Никто не умел извиняться за нанесенное оскорбление с большим изяществом или деликатностью, чем лорд Байрон. В первом издании первой песни «Паломничества Чайльд-Гарольда» поэт в примечании упомянул два политических трактата — один майора Пэсли, а другой Гоулда Фрэнсиса Леки, эсквайра; и закончил свои замечания, приписав авторам «невежество с одной стороны и предвзятость с другой». Мистер Леки, почувствовавший себя оскорбленным суровостью и, как он полагал, несправедливостью этих замечаний, написал лорду Байрону, жалуясь на обиду. Его светлость не ответил на письмо немедленно; но примерно через три недели он навестил мистера Леки и попросил его принять элегантно переплетенный экземпляр нового издания поэмы, в котором оскорбительный пассаж был опущен.

ИЗЯЩНЫЕ ВЫКРУТАСЫ.

Лорд Брум в эссе, опубликованном давным-давно в «Эдинбургском обозрении», преподал хороший урок парламентским острословам. «Острослов, — говорит его светлость, — хотя и развлекает на мгновение, неизбежно часто дает повод для обиды серьезным и важным людям, которые не считают, что государственные дела следует обсуждать легкомысленно, и постоянно впадают в ошибку, полагая, что когда человек спорит наиболее убедительно, показывая грубую и нелепую абсурдность рассуждений своего противника, он шутит, а не спорит; в то время как аргумент на самом деле тем более точен и строг, чем больше он показывает противоположную картину как грубо нелепую — то есть, чем эффективнее становится остроумие. Но хотя все это совершенно верно, столь же несомненно, что подобные методы несут опасность при общении с обычными, простыми людьми».

«И не только остроумием грешит гений: цветы воображения, полеты ораторского искусства, великие пассажи больше восхищают критиков, чем нравятся достойным баронетам, которые затеняют крыльцо “Будлс” — в основном откликающимся на имена сэра Роберта и сэра Джона — и солидным торговцам, тем самым добропорядочным людям, которые текут по Стрэнду от Биржи к часовне Святого Стефана в пять часов, чтобы увидеть, как дела страны вершатся слугами Государя. Довольно долгий период наблюдений за этими составными частями парламентской аудитории порождает некоторое сомнение в том, не воспринимаются ли ими благородные пассажи (называемые “изящными выкрутасами”) как личное оскорбление».

Возьмем, к примеру, «такие изящные пассажи, которыми мистер Каннинг часто баловал себя и немногих своих слушателей; и которые, безусловно, казались воспринятыми как оскорбление целыми скамьями людей, привыкших вершить правосудие на сессиях. Эти достойные мужи, сановники империи, воспринимают такие полеты как вольности, допущенные по отношению к ним; и всегда говорят, когда другие вынуждают их хвалить: “Ну, ну, но это было не к месту; нам здесь нет дела до царя Приама или до языческого бога, такого как Эол; такие люди хороши в “Гомере” Поупа и “Вергилии” Драйдена; но, как я сказал сэру Роберту, который сидел рядом со мной, какое нам с вами дело до этих материй? Мне нравится хороший простой деловой человек, как молодой мистер Дженкинсон — человек пера и стола, как его отец до него — и который никогда не говорит, когда его не просят: позвольте мне сказать вам, мистер Каннинг говорит в два раза больше, чем нужно. Время коротко — в сутках всего двадцать четыре часа, знаете ли”».

МАТЕМАТИЧЕСКИЕ МОРЯКИ.

Натаниэль Боудич, переводчик «Небесной механики» Лапласа, проявил вкус к математическим занятиям в очень раннем возрасте. В 1788 году, когда ему было всего пятнадцать лет, он фактически составил альманах на 1790 год, содержащий все обычные таблицы, расчеты затмений и других явлений, и даже привычные прогнозы погоды.

Боудич был воспитан морем и в своих ранних плаваниях обучал навигации простых матросов вокруг себя. Капитан Принс, с которым он часто плавал, рассказывает, что однажды суперкарго судна сказал ему: «Пойдемте, капитан, пройдем вперед и послушаем, о чем говорят матросы под прикрытием шлюпки». Они прошли вперед, и капитан был удивлен, обнаружив, что матросы вместо того, чтобы травить свои байки, усердно заняты книгой, грифельной доской и карандашом, обсуждая высокие материи тангенсов и секансов, высот, склонения и рефракции. Двое из них, в частности, очень рьяно спорили — один кричал другому: «Ну, Джек, что у тебя получилось?» «У меня получился синус», — был ответ. «Но это неверно, — сказал другой, — я говорю, что это косинус».

«МОНАХ» ЛЬЮИСА.

Этот роман при своем первом появлении привлек внимание всего литературного мира Англии и даже распространил имя своего автора на континент. Автор — «чудотворец Льюис» — был юношей моложе двадцати лет, когда написал «Монаха» за короткий срок в десять недель! Сэр Вальтер Скотт, вероятно, самый быстрый сочинитель художественной литературы в истории, едва ли превзошел это, даже в свои поздние годы, когда его легкость письма была наибольшей.

ЧТЕНИЯ ТОМСОНА.

Томсон, автор «Времен года», был очень неловким чтецом собственных произведений. Его покровитель, Доддингтон, однажды вырвал рукопись из его рук, будучи раздражен его странным произношением, сказав ему, что тот не понимает собственных стихов! Однако один джентльмен из Брентфорда рассказал покойному доктору Эвансу в 1824 году, что в том городе существовало предание о том, как Томсон часто посещал одну из тамошних гостиниц и читал свои стихи компании.

«НОЧЬ ОШИБОК» ГОЛДСМИТА.

Голдсмит во время первого представления этой комедии все время в сильном беспокойстве ходил по Сент-Джеймсскому парку. Наконец, когда он решил, что все должно было закончиться, он поспешил в театр, и по мере того, как он входил в артистическую уборную, его уши поразили шипение. С тревогой спросив у Колмана причину — «Пш-ш, пш-ш! — сказал Колман, — не бойся петард, когда мы два часа сидели на пороховой бочке». Комедия полностью победила — публика шипела только на последовавший фарс. Голдсмиту было нелегко поставить пьесу на сцене, как видно из следующего письма к Колману: «Умоляю вас, избавьте меня от того состояния неопределенности, в котором я пребываю долгое время. Какие бы возражения вы ни выдвинули или ни выдвинете к моей пьесе, я постараюсь их устранить, а не спорить о них. Привлекать новых судей, будь то к ее достоинствам или недостаткам, я никогда не соглашусь. В прошлом, когда моя другая пьеса была у мистера Гаррика, он предложил мне предстать перед судом мистера Уайтхеда, но я с негодованием отверг это предложение. Надеюсь, я не испытаю от вас столь же сурового обращения, как от него. У меня, как вы знаете, вскоре должна быть собрана крупная сумма денег; приняв мою пьесу, я могу легко удовлетворить своего кредитора таким образом; в любом случае, я должен искать какой-то определенности, чтобы быть готовым. Ради Бога, возьмите пьесу, и давайте извлечем из нее максимум пользы; и позвольте мне получить по крайней мере ту же меру, которую вы дали таким же плохим пьесам, как моя».

МОЛЧАНИЕ НЕ ВСЕГДА МУДРОСТЬ.

Колридж однажды обедал в компании с человеком, который слушал его и долгое время ничего не говорил; но он кивал головой, и Колридж счел его умным. Наконец, ближе к концу обеда на стол поставили яблочные клецки, и слушатель, едва увидев их, воскликнул: «Вот это для меня самое то!» Колридж добавляет: «Жаль, что Сперцгейм не мог осмотреть голову этого малого».

Колридж был очень ярок в разговоре и неизменно приковывал слушателей; однако пожилая леди оценила его талант очень низко, когда заявила, что у нее нет терпения к человеку, который хочет, чтобы все говорили только с ним.

ДОКТОР ЧАЛМЕРС В ЛОНДОНЕ.

Когда доктор Чалмерс впервые посетил Лондон, то влияние, которое он оказал на умы людей, было беспрецедентным. Это было время сильных политических чувств; но даже они остались без внимания, и все партии стекались слушать шотландского проповедника. Самые лучшие судьи не были готовы к тому, что они услышали. Каннинг и Уилберфорс пошли вместе и сели в скамью у двери. Старейшина, присутствовавший при этом, стоял один у скамьи. Чалмерс начал в своей обычной не многообещающей манере, изложив несколько почти самоочевидных положений, не самым изысканным языком и не самым впечатляющим голосом. «Если это все, — сказал Каннинг своему спутнику, — то ничего не выйдет». Чалмерс продолжал — шорох разговоров постепенно стих. Он погрузился в суть своего предмета; его слабость стала силой, его нерешительность превратилась в энергию; и, направив на него всю мощь своего ума, он излил поток самых точных и убедительных аргументов, блестящих всем изобилием воображения, которое охватывало всю природу для иллюстраций, и при этом управлял и применял каждую из них с той же безошибочной ловкостью, как если бы эта единственная иллюстрация была предметом изучения всей жизни. «Тартан побеждает нас, — сказал мистер Каннинг, — у нас в Англии нет такой проповеди».