«Анекдоты об авторах и художниках»

“ ‘Such were the notes our once-loved poet sung;’

«...и, что касается меня, я не мог бы быть более восхищен, если бы услышал музыку сфер».

БЕСЧУВСТВЕННОСТЬ ФОНТЕНЕЛЯ.

Фонтенель, который прожил почти целый век, не дожив до него всего месяц, очень редко смеялся или плакал и даже хвастался своей бесчувственностью. Однажды некий аббат-гурман неожиданно пришел к нему обедать. Аббат любил спаржу, приготовленную с маслом; Фонтенель тоже имел большой вкус к этому овощу, но предпочитал его с маслом. Фонтенель сказал, что ради такого друга нет жертвы, на которую он не пошел бы; и что тот получит половину блюда спаржи, которую он заказал для себя, и, более того, эта половина будет приготовлена с маслом. Пока они беседовали, бедный аббат упал в апоплексическом ударе; после чего Фонтенель мгновенно сбежал вниз по лестнице и с жаром закричал своему повару: «Всю с маслом! Всю с маслом, как вначале!»

ТРУДЫ И ЗАБОТЫ АВТОРСТВА.

Писательское ремесло отнюдь не так легко в исполнении, как обычно воображают тысячи тех, кто стремится им овладеть. Почти все наши произведения, будь то знания или фантазия, были продуктом больших интеллектуальных усилий и изучения; или, как лучше выразился поэт —

“the well-ripened fruits of wise decay.”

Поуп ничего не публиковал, пока рукопись не полежит у него год или два, и даже тогда его корректуры были полны исправлений; и однажды Додсли, его издатель, счел лучшим перенабрать все заново, чем вносить необходимые правки. Голдсмит считал четыре строки в день хорошей работой и семь лет «выбивал» чистое золото из «Покинутой деревни». Юм писал свою «Историю Англии» на диване, но до самой смерти спокойно исправлял каждое издание. Робертсон имел обыкновение записывать свои предложения на маленьких клочках бумаги; и, округлив и отполировав их до своего удовлетворения, он вносил их в книгу, которая, в свою очередь, подвергалась значительной переработке. Берк перед тем, как представить свои основные труды издателю, печатал их два или три раза в частной типографии. Акенсайд и Грей были неутомимыми корректорами, работавшими над каждой строкой; таким же был и наш многословный и более изобретательный поэт Томсон. При сравнении первого и последнего изданий «Времен года» едва ли найдется страница, которая не свидетельствовала бы о его вкусе и трудолюбии. Джонсон считает, что стихи потеряли много своей пикантности при таком суровом режиме, но они значительно улучшились в плане фантазии и изящества; эпизод с Музидорой, «торжественно нелепая сцена купания», как называет ее Кэмпбелл, был почти полностью переписан. Джонсон и Гиббон были наименее трудолюбивы при подготовке своих рукописей к печати. Гиббон отправил первую и единственную рукопись своего грандиозного труда («Упадок и разрушение») своему печатнику; а высокопарные предложения Джонсона были написаны почти без усилий. Оба, однако, жили и вращались, так сказать, в мире литературы, думая или заботясь почти только о нем — один в самом сердце шумного Лондона, который он нежно любил, а другой в своем тихом уединении в Лозанне. Драйден писал поспешно, чтобы обеспечить себя на день; но его «Авессалом и Ахитофел» и прекрасные образы «Лани и пантеры», должно быть, вынашивались с родительской заботой. Сен-Пьер переписывал своего «Поля и Виргинию» девять раз, чтобы сделать его более совершенным. Руссо был настоящим щеголем в этих делах: любовные послания в своей новой «Элоизе» он писал на прекрасной бумаге с позолоченным обрезом, а сложив, адресовав и запечатав их, открывал и читал в уединенных лесах Кларанса со смешанным энтузиазмом автора и любовника. Шеридан долго и тревожно выискивал яркие мысли, как доказывает рукопись его «Школы злословия» на различных стадиях. Бернс сочинял на открытом воздухе, чем солнечнее, тем лучше; но он усердно трудился, с почти безошибочным вкусом и суждением, над исправлением.

Лорд Байрон был быстрым сочинителем, но обильно пользовался «ножом для обрезки». Вернув один из своих корректурных листов из Италии, он выразил нерешительность по поводу одного слова, которое хотел заменить другим, и попросил мистера Мюррея передать его мистеру Гиффорду, тогдашнему редактору «Квортерли Ревью». Сэр Вальтер Скотт проявил свою любовь к литературному труду, взявшись за переработку всех «Уэверли» — внушительный груз из пятидесяти или шестидесяти томов. Работы Вордсворта, Саути, Колриджа и Мура, а также случайные изменения в их различных изданиях отмечают их любовь к совершенствованию. Саути был, действительно, неутомим в своем роде — истинный автор старой школы. Яркие мысли Кэмпбелла, которые сверкают, как отполированные копья, были созданы с почти равной тщательностью; он был Поупом наших современных авторов. Аллан Каннингем исправлял мало, но его имитации старинной лирики — это совершенные центоны шотландского чувства и поэзии. Любящее, трудолюбивое внимание Теннисона к своим стихам и частые изменения — не всегда улучшения, — которые появляются в последующих изданиях его работ, знакомы всем его почитателям.

ДЖО МИЛЛЕР ПРИ ДВОРЕ.

Джо Миллер (Моттли) был таким любимцем при дворе, что Каролина, королева Георга II, приказала дать спектакль в его пользу; королева распространила множество билетов на одном из своих приемов, и большинство из них было оплачено золотом.

БЕЗУМИЕ КОЛЛИНЗА.

Много было сказано о состоянии безумия, до которого в конечном итоге дошел автор «Оды страстям»; или, скорее, как удачно описывает это доктор Джонсон, «подавленность ума, которая сковывает способности, не разрушая их, и оставляет разуму знание о правильном, без силы следовать ему». То, что Джонсон далее сказал на эту печальную тему, показывает, пожалуй, больше естественности и чувства, чем все, что он когда-либо писал; и все же примечательно, что среди причин, к которым приписывали недуг поэта, он никогда не намекает на самую волнующую из всех. Он рассказывает нам, как Коллинз «любил фей, гениев, великанов и чудовищ»; как он «наслаждался блужданием по извилистым путям волшебства, созерцанием великолепия золотых дворцов, отдыхом у водопадов Елисейских садов». Но никогда он, кажется, не воображал, насколько естественно было для ума такого темперамента дать Еву Раю своего Творения. Джонсон, по правде говоря, хотя, как он нам сообщает, он завоевал доверие Коллинза, был не совсем тем человеком, в чьи уши влюбленный выбрал бы излить свои секреты. Дело было в том, что Коллинз был сильно привязан к молодой леди, которая не ответила на его страсть; и, по-видимому, нет сомнений, что именно последовавшее разочарование, терзавшее его ум, стало причиной большей части той отрешенности души, которая ознаменовала конец его карьеры. Объект его страсти родился за день до него; и на это обстоятельство в один из своих более светлых моментов он сделал очень удачный намек. Когда друг заметил неудачливому влюбленному, что его случай тяжел, Коллинз ответил: «Это действительно так; ибо я пришел в мир на день позже ярмарки».

ЭПИГРАММА МУРА НА ЭББОТТА.

Мистер спикер Эбботт, пренебрежительно отозвавшись о некоторых стихах Мура, поэт в ответ написал следующую язвительную эпиграмму:

“They say he has no heart; but I deny it;

He has a heart—and gets his speeches by it.”

НЕГРЫ НА РОДИНЕ.

Когда лорд Байрон был в парламенте, однажды вечером в Палату лордов была представлена петиция, излагающая бедственное положение ирландского крестьянства и призывающая к его исправлению, но она была встречена очень холодно. «Ах! — сказал лорд Байрон, — какое несчастье для ирландцев, что они не родились черными! Тогда у них было бы полно друзей в обеих Палатах» — имея в виду большой интерес, который в то время проявляли некоторые филантропически настроенные члены к положению и будущему негров в наших вест-индских колониях.

ПОДБОРКА ШУТОК ДЖЕРРОЛДА.

В клубе, членом которого был Джерролд, ярый якобит и такой же ярый сторонник дела Оранжистов шумно спорили, мешая менее возбудимым собеседникам. Наконец якобит, жилистый шотландец, тяжело ударил кулаком по столу и рявкнул на своего противника: «Я скажу вам, что это такое, сэр, я плюю на вашего короля Вильгельма!» Сторонник принца Оранского встал и рявкнул в ответ якобиту: «А я, сэр, плюю на вашего Якова II!» Джерролд, который молча слушал этот шум, позвонил в колокольчик и крикнул: «Официант, две плевательницы!»

На вечеринке Джерролд смотрел на танцующих и, увидев очень высокого джентльмена, танцующего вальс с удивительно маленькой леди, сказал стоявшему рядом другу: «Гм! Вон миля танцует с верстовым столбом!»

Одна пожилая леди имела привычку разговаривать с Джерролдом в мрачной, удручающей манере, показывая ему только печальную сторону жизни. «Черт возьми, — сказал Джерролд однажды после долгой и мрачной беседы, — она не позволила бы признать, что у луны есть светлая сторона».

Джерролд сказал пылкому молодому человеку, который горел желанием увидеть себя в печати: «Послушайся моего совета, молодой человек: не снимай ставни, пока в окнах не появится что-нибудь стоящее».

Когда Джерролд однажды обсуждал с мистером Селби спорный вопрос об адаптации драматических произведений с французского, тот настаивал на том, чтобы некоторые из его персонажей считались строго оригинальными творениями. «Вы помните мою баронессу в “Не задавай вопросов”?» — спросил мистер Селби. «Да, конечно; не думаю, что я когда-либо видел хоть одну вашу пьесу, не поразившись вашей бесплодности», — последовал ответ. — Сборник шуток Марка Лемона.

ТЩЕСЛАВНЫЕ ТРЕВОГИ ДЕННИСА.

Джон Деннис, драматург, был чрезвычайно высокого и восторженного мнения о своей трагедии «Утвержденная свобода». Он воображал, что в ней есть несколько выпадов против французской нации, настолько суровых, что их никогда не простят; и что, как следствие, Людовик XIV никогда не заключит мир с Англией, если автор не будет принесен в жертву национальному негодованию. Соответственно, когда планировался конгресс для переговоров о Утрехтском мире, перепуганный Деннис обратился к герцогу Мальборо, который ранее был его покровителем, чтобы умолять Его Светлость о заступничестве перед полномочными представителями, чтобы они не соглашались на его выдачу Франции в качестве одного из условий договора. Герцог серьезно сказал драматургу, что сожалеет о невозможности оказать эту услугу, так как не имеет влияния на тогдашнее министерство; но добавил, что считает положение Денниса не совсем безнадежным, ибо, сказал Его Светлость: «Я не позаботился о том, чтобы добиться своего исключения из статей мира, и все же не могу не думать, что нанес французам почти такой же ущерб, как и сам мистер Деннис». В другой раз, когда Деннис гостил в доме джентльмена на побережье Сассекса и гулял по пляжу, он увидел судно, которое, как ему показалось, плыло к нему. Самоуверенная робость Денниса увидела в этом инциденте повод для величайшей тревоги за себя и недоверия к своему другу. Полагая, что его предали, он поспешил в Лондон, даже не попрощавшись со своим хозяином, которого считал причастным к заговору с целью выдачи его в качестве пленника на французское судно, присланное специально, чтобы его похитить.

СДЕЛКА С СОВЕСТЬЮ.

Композитор Люлли, когда однажды его сочли смертельно больным, вызвал исповедника, который, найдя состояние пациента критическим, а его ум очень встревоженным, сказал ему, что он может получить отпущение грехов только одним способом — сжегши все, что у него есть из еще не опубликованной оперы. Уговоры друзей были напрасны; Люлли сжег музыку, и исповедник ушел довольный. Композитор, однако, выздоровел и рассказал одному из своих посетителей, дворянину, который был его покровителем, о жертве, которую он принес требованиям исповедника. «И вот, — воскликнул дворянин, — вы сожгли свою оперу и действительно такой болван, что верите в абсурдные выдумки монаха!» «Постой, мой друг, постой, — ответил Люлли, — позволь мне шепнуть тебе на ухо: я очень хорошо знал, что делаю — у меня есть еще одна копия».

СЕЙЛ, ПЕРЕВОДЧИК КОРАНА.

Ученый Сейл, который первым дал миру подлинную версию Корана, провел свои исследования в жизни, полной нужды. Этот великий востоковед, когда отрывался от своих книг, чтобы выйти в свет, слишком часто нуждался в смене белья; и он часто бродил по улицам в поисках сострадательного друга, который мог бы обеспечить его дневным пропитанием.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЛОВЛЕЙСА.

Сэр Ричард Ловлейс, который в 1649 году опубликовал элегантный сборник любовных и других стихотворений под названием «Лукаста», был любезным и образованным джентльменом: люди его времени (времени гражданских войн) уважали его за моральные качества и литературные способности; прекрасный пол почти боготворил его за элегантность фигуры и сладость манер. Будучи ярым роялистом, он был назначен жителями Кента представить Палате общин их петицию о восстановлении Карла и установлении правительства. Петиция вызвала недовольство, и податель был заключен в Гейт-хаус в Вестминстере, где он написал свою изящную маленькую песню «Ограниченная верность», начинающуюся так:

“When love, with unconfined wings,

Hovers within my gates,

And my divine Althea brings

To whisper at my grates;

When I lie tangled in her hair,

And fettered in her eye;

The birds that wanton in the air

Know no such liberty.”

Но «умер без обеда утонченный Ловлейс». Он получил свободу после нескольких месяцев заключения. К тому времени, однако, он растратил все свои поместья, отчасти снабжая короля людьми и деньгами, отчасти помогая талантливым людям любого рода, которых находил в беде. Очень скоро он сам оказался в величайшем бедствии и впал в глубокую меланхолию, которая привела к чахотке и сделала его таким же бедным телом, как и кошельком, пока он даже не стал объектом общей благотворительности. Человек, который в дни своей галантности носил парчу, теперь был наг или лишь наполовину прикрыт грязными лохмотьями; тот, кто привносил блеск во дворцы, теперь съеживался в темных и грязных переулках; тот, кто общался с принцами, пировал на деликатесах, был покровителем нуждающихся, восхищением мудрых и храбрых, любимцем целомудренных и прекрасных — теперь был вынужден ютиться с нищими, с радостью делить их грубые объедки и с благодарностью принимать их дважды поданную милостыню —

“To hovel him with swine and rogues forlorn,

In short and musty straw.”

Измученный страданиями, он наконец скончался в 1658 году в убогом и жалком жилище в Ганпаудер-аллее, недалеко от Шоу-лейн, и был похоронен в западной части церкви Сент-Брайд, Флит-стрит. Таков отчет о последних днях Ловлейса, приведенный Вудом в его «Афинах» и подтвержденный Обри в его «Жизнях выдающихся людей»; но недавний редактор и биограф (сын Хэзлитта) объявляет, хотя и не доказывает, что этот отчет сильно преувеличен.

ОПЛАТА НАТУРОЙ.

Императрица России Екатерина, послав в подарок Вольтеру маленькую шкатулку из слоновой кости, сделанную ее собственными руками, побудила поэта попросить свою племянницу обучить его искусству вязания чулок; и он действительно наполовину закончил пару из белого шелка, когда совершенно устал. Однако, какими бы незаконченными ни были чулки, он отправил их Ее Величеству, сопроводив очаровательно галантным поэтическим посланием, в котором сказал ей, что: «Поскольку она подарила ему произведение мужской работы, сделанное женщиной, он счел своим долгом просить ее принять взамен произведение женской работы из рук мужчины». — Когда Констанция Филлипс была в состоянии нужды, она открыла небольшую лавку недалеко от Вестминстер-холла и продавала книги, некоторые из которых были написаны ею самой. В это время аптекарь, который однажды лечил ее, когда она была больна, пришел к ней и потребовал оплаты своего счета. Она сослалась на свою бедность; но он продолжал настаивать и приводил в качестве причины своей настойчивости то, что спас ей жизнь. «Вы спасли, — сказала Констанция, — вы действительно сделали это: я признаю это; и взамен вот моя жизнь» — протягивая ему в то же время два тома своих «Мемуаров» и умоляя, чтобы он теперь взял ее жизнь в счет своего требования.

РАСЧЕТ ПРИБЫЛЕЙ И УБЫТКОВ ЧАТТЕРТОНА.

Чаттертон, удивительный мальчик, написал политическое эссе для «Норт Бритон», журнала Уилкса; но, хотя оно было принято, эссе не было напечатано из-за смерти лорд-мэра, покровителя Чаттертона. Юный патриот так подсчитал результаты подавления своего эссе, которое начиналось с блестящего пассажа о «духовном народе, освобождающем себя от невыносимого рабства»:

«Потеряно из-за смерти лорд-мэра в этом эссе, £1 11 6. Получено за элегии, £2 2 0. То же за эссе, 3 3 0. ———— 5 5 0. ———— Рад, что он умер на £3 13 6».

УПРЕК ЛОККА КАРТОЧНЫМ ИГРОКАМ-ЛОРДАМ.

Локк, блестящий автор «Опыта о человеческом разумении», был однажды представлен лордом Шефтсбери герцогу Бекингему и лорду Галифаксу. Но трое вельмож, вместо того чтобы вступить в разговор на литературные темы с философом, очень скоро сели за карты. Локк некоторое время наблюдал, а затем достал свой карманный блокнот и начал писать в нем с большим вниманием. Один из игроков через некоторое время заметил это и спросил, что он пишет. «Милорд, — ответил Локк, — я стараюсь, насколько это возможно, извлечь пользу из своего нынешнего положения; ибо, ожидая с нетерпением чести находиться в компании величайших гениев века, я подумал, что не могу сделать ничего лучше, чем записать ваш разговор; и, действительно, я записал суть того, что вы говорили в течение последнего часа или двух». Трое вельмож, полностью осознав силу упрека, немедленно оставили карты и вступили в разговор, более рациональный и более подобающий их репутации людей гениальных.

ГАЙДН И КАПИТАН КОРАБЛЯ.

Когда бессмертный композитор Гайдн был с визитом в Англии в 1794 году, дверь его комнаты однажды утром открыл капитан судна Ост-Индской компании, который сказал: «Вы мистер Гайдн?» «Да». «Можете ли вы сделать мне “Марш”, чтобы оживить мою команду? Вы получите тридцать гиней; но я должен получить его сегодня, так как завтра я отплываю в Калькутту». Гайдн согласился, моряк покинул его, композитор открыл пианино, и через несколько минут марш был написан. Он, однако, проявил деликатность, редкую среди музыкальных перелетных птиц и хищников, которые прилетают кормиться на громоздком богатстве Англии. Полагая, что получение суммы в тридцать гиней за столь незначительный труд было бы своего рода грабежом, он вернулся домой рано вечером и сочинил еще два марша, чтобы дать щедрому морскому капитану выбор или заставить его взять все три. Рано утром покупатель вернулся. «Где мой марш?» «Вот он». «Попробуйте его на пианино». Гайдн сыграл его. Капитан отсчитал тридцать гиней на пианино, взял марш и спустился вниз. Гайдн побежал за ним, крича: «Я сделал еще два марша, оба лучше; поднимитесь и послушайте их, и сделайте свой выбор». «Я доволен тем, который у меня есть», — ответил капитан, не останавливаясь. «Я подарю их вам», — кричал композитор. Капитан только побежал вниз еще быстрее и оставил Гайдна на лестнице. Гайдн, противопоставив упрямство упрямству, решил преодолеть это странное самоотречение. Он сразу же отправился на Биржу, узнал название корабля, свернул свои марши в рулон и отправил их с вежливой запиской капитану на борт. Он был удивлен, получив вскоре свой конверт нераспечатанным от капитана, который догадался, что это Гайдн; и композитор разорвал весь пакет на куски на месте. Рассказчик этого инцидента добавляет замечание, что «хотя анекдот не отличается особой возвышенностью, он выражает своеобразие характера; и, конечно, ни композитора, ни капитана нельзя было легко отнести к числу обычных или вульгарных людей».

ДИПЛОМНАЯ РАБОТА ГАЙДНА В ОКСФОРДЕ.

Во время своего пребывания в Англии Гайдн был удостоен диплома доктора музыки Оксфордского университета — отличие, не полученное даже Генделем, и, говорят, присужденное лишь четырем лицам за четыре предшествующих столетия. Принято присылать какой-то образец сочинения в обмен на степень; и Гайдн, с легкостью совершенного мастерства, прислал обратно страницу музыки, столь искусно составленную, что как бы ее ни читали — сверху вниз или с боков — она демонстрировала совершенную мелодию и аккомпанемент.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ «ОПЕРЫ НИЩИХ».

Именно Свифт первым подсказал Гею идею «Оперы нищих», заметив, какая странная, милая вещь могла бы получиться из ньюгейтской пасторали! «Гей, — говорит Поуп, — некоторое время был склонен попробовать сделать что-то подобное; но потом подумал, что лучше было бы написать комедию по тому же плану. Это и послужило причиной появления “Оперы нищих”. Он начал ее; и когда впервые упомянул об этом Свифту, доктору проект не очень понравился. По мере того как он работал над ней, он показывал то, что писал, нам обоим; и мы время от времени давали исправления или пару слов совета, но это было полностью его собственное сочинение. Когда она была закончена, никто из нас не думал, что она будет иметь успех. Мы показали ее Конгриву, который, прочитав ее, сказал: “Она либо будет иметь огромный успех, либо будет проклято провалена”. Мы все при первом знакомстве с ней были в большой неуверенности относительно исхода, пока нас не очень обнадежило то, что мы услышали, как герцог Аргайл, сидевший в соседней ложе, сказал: “Она пойдет — я вижу это в их глазах”. Это было задолго до окончания первого акта, и поэтому вскоре принесло нам облегчение; ибо герцог (помимо собственного хорошего вкуса) обладает таким же особым чутьем, как и любой из ныне живущих, в определении вкуса публики. Он был совершенно прав в этом, как обычно; доброжелательность аудитории проявлялась все сильнее и сильнее с каждым актом и закончилась бурей аплодисментов».

ДВА ШЕРИДАНА.

Шеридан однажды появился в паре новых сапог; они привлекли внимание некоторых его друзей: «А ну-ка угадайте, — сказал он, — как я обзавелся этими сапогами?» Было высказано много вероятных догадок, но тщетно. «Нет, — сказал Шеридан, — нет, вы не угадали и никогда не угадаете. Я купил их и заплатил за них!» Шеридан очень хотел, чтобы его сын Том женился на молодой леди с большим состоянием, но знал, что мисс Калландер завоевала сердце его сына. Шеридан, однажды распространяясь о глупости своего сына, наконец взорвался: «Том, если ты женишься на Кэролайн Калландер, я лишу тебя наследства в один шиллинг!» Том, злобно глядя на отца, сказал: «Тогда, сэр, вам придется его одолжить». Однажды вечером на большой вечеринке разговор зашел о пособиях молодых людей в колледже. Том сетовал на неразумную скупость многих родителей в этом отношении. «Я уверен, Том, — сказал его отец, — тебе не на что жаловаться; я всегда давал тебе 800 фунтов в год». «Да, отец, признаю, вы их выделяли; но ведь — они никогда не были выплачены!»

УБИЙСТВО — НЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ.

Во время путешествия, которое мадемуазель Скюдери, французская Сапфо, совершила вместе со своим не менее знаменитым братом, с ними произошел любопытный случай в гостинице на большом расстоянии от Парижа. Их разговор однажды вечером случайно зашел о романе, который они тогда совместно сочиняли, герою которого они дали имя принца Мазара. «Что нам делать с принцем Мазара?» — спросила мадемуазель Скюдери у своего брата. «Не лучше ли, чтобы он пал от яда, чем от кинжала?» «Еще не время, — ответил брат, — для этого дела; когда будет нужно, мы сможем прикончить его как угодно; но сейчас мы еще не совсем закончили с ним». Два купца в соседней комнате, подслушав этот разговор, решили, что они составили заговор для убийства какого-то принца, чье настоящее имя они скрыли под именем Мазара. Полные этого важного открытия, они сообщили о своих подозрениях хозяину и хозяйке; и было решено сообщить о случившемся в полицию. Полицейские чиновники, стремясь показать свое усердие и активность, немедленно арестовали путешественников и под сильным конвоем доставили их в Париж. Не без труда и расходов они добились там освобождения и разрешения в будущем иметь неограниченное право и власть над всеми принцами и персонажами в царстве романтики.

ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ К КРИТИКЕ.

Хоксворт и Стиллингфлит умерли от критики; Тассо был доведен ею до безумия; Ньютон, спокойный Ньютон, удерживался в жизни только благодаря снисходительности друга, который удержал критику его хронологии по той единственной причине, что был убежден: если она будет опубликована при его жизни, это положит ему конец; и всем известно влияние на чувствительную натуру Китса нападок на его «Эндимиона». Тассо обладал обширным и плодовитым воображением, сопровождавшимся чрезмерно ипохондрическим темпераментом. Сочинение его великой эпопеи «Освобожденный Иерусалим», дав простор самым смелым полетам и призвав в действие энергии его возвышенного и восторженного гения — в то же время с равным пылом побуждая его питать надежды на немедленную и широкую славу, — заложило, вероятнее всего, основу его последующего расстройства. Его восприимчивость и нежность чувств были велики; и когда его возвышенная работа встретила неожиданное сопротивление и была даже встречена с презрением и насмешкой, стойкость поэта не выдержала острого чувства разочарования. Он дважды пытался угодить своим невежественным и злобным критикам, переписывая свою поэму; и во время спешки, мучений и раздражения, сопровождавших эти усилия, энергия великого ума была полностью исчерпана, и через два года после публикации «Иерусалима» несчастный автор стал объектом жалости и ужаса. Ньютон, со всей своей философией, был настолько чувствителен к критическим замечаниям, что Уистон говорит нам, что он потерял его расположение, которым пользовался двадцать лет, противореча ему в старости; ибо «никто не был более пугливого нрава».

БАТЛЕР И БЕКИНГЕМ.

О Батлере, авторе «Гудибраса» — который доктор Джонсон называет «одним из тех произведений, которыми нация может по праву гордиться», — известно лишь то, что его гения было недостаточно, чтобы спасти его от слишком частого спутника — бедности; он жил в безвестности и умер в нужде. Уичерли часто представлял герцогу Бекингему, как Батлер заслужил признание королевской семьи, написав свой неподражаемый «Гудибрас», и что это позор для Двора, что человек его лояльности и гения должен оставаться в безвестности и страдать от нужды, которую он испытывал. Герцог, таким образом прижатый к стене, пообещал рекомендовать Батлера Его Величеству; и Уичерли, в надежде удержать Его Светлость от отступления от своего слова, убедил его назначить день, когда он мог бы представить скромного и несчастного поэта его новому покровителю. Местом встречи был выбран «Робак». Батлер и его друг явились точно в срок; герцог присоединился к ним, когда, к несчастью, дверь комнаты была открыта, и Его Светлость заметил, как один из его знакомых проходит мимо с двумя дамами; после чего он немедленно оставил свою встречу, и с того времени до дня своей смерти бедный Батлер никогда не получал ни малейшей выгоды от его обещания.

КЛУБ «РУСАЛКА».

Знаменитый клуб в «Русалке», как справедливо заметил Гиффорд, «объединял больше таланта и гения, возможно, чем когда-либо встречалось вместе до или после». Учреждение возникло благодаря сэру Вальтеру Рэли; и сюда в течение многих лет регулярно приходил Бен Джонсон вместе с Шекспиром, Бомонтом, Флетчером, Селденом, Коттоном, Кэрью, Мартином, Донном и многими другими, чьи имена даже в этот отдаленный период вызывают смешанное чувство почтения и уважения. Здесь, в полном потоке и доверии дружбы, происходили живые и интересные «битвы остроумия» между Шекспиром и Джонсоном; и сюда, в вероятном намеке на некоторые из них, Бомонт с любовью позволяет своим мыслям блуждать в своем письме к Джонсону из деревни:

“What things have we seen

Done at the Mermaid? heard words that have been

So nimble, and so full of subtle flame,

As if that every one from whom they came,

Had meant to put his whole wit in a jest.”

Что касается выражения «битвы остроумия», мы должны обратиться к Фуллеру, который в своих «Достойных людях», описывая характер Барда Эйвона, говорит: «Много было битв остроумия между Шекспиром и Беном Джонсоном. Я вижу их как испанский большой галеон и английский военный корабль. Мастер Джонсон, подобно первому, был построен гораздо выше в учености, солиден, но медлителен в своих выступлениях; Шекспир, подобно последнему, меньше по объему, но легче в плавании, мог поворачиваться со всеми приливами, лавировать и использовать все ветры благодаря быстроте своего остроумия и изобретательности». С каким восторгом последующие поколения склонились бы над любыми хорошо подтвержденными примерами этих «битв остроумия»! Но, к сожалению, ничего, на что мы могли бы положиться, до нас не дошло.

ПАМЯТЬ ПОРСОНА.

Профессор Порсон, великий грецист, будучи мальчиком в Итоне, проявлял самые поразительные способности памяти. Однажды, идя на урок, он был остановлен мальчиком из того же класса: «Порсон, что у тебя там?» «Гораций». «Дай посмотреть». Порсон передал книгу своему товарищу; тот, притворившись, что возвращает ее, ловко подменил ее другой, с которой Порсон и продолжил. Будучи вызванным учителем, он очень правильно прочитал и перевел десятую оду первой книги. Заметив, что класс смеется, учитель сказал: «Порсон, мне кажется, вы читаете с одной стороны страницы, в то время как я смотрю на другую; скажите, чье издание у вас?» Порсон замялся. «Дай-ка я посмотрю», — добавил учитель; который к своему великому удивлению обнаружил, что это английский Овидий. Порсону было приказано продолжать; что он и сделал, легко, правильно и быстро, до конца оды. Гораздо более примечательные подвиги памяти, чем этот, однако, были записаны о зрелости Порсона.

УХАЖИВАНИЯ УИЧЕРЛИ.

Уичерли, находясь в Танбридже для поправки здоровья после возвращения из поездки на Континент, расходы на которую покрыл король, гулял однажды со своим другом, мистером Фэрбердом из Грейс-Инн. Как раз когда они подошли к книжной лавке, графиня Дрогеда, молодая, богатая, знатная и прекрасная вдова, подошла к книготорговцу и спросила «Честного человека» — известную комедию Уичерли. «Мадам, — сказал мистер Фэрберд, — раз уж вы за “Честного человека”, то вот он для вас», — подталкивая Уичерли к ней. «Да, — сказал Уичерли, — эта леди может вынести честность; ибо она кажется мне настолько совершенной, что то, что было бы комплиментом, сказанным другим, было бы честным обращением, сказанным ей». «Нет, право, сэр, — сказала графиня; — я не без своих недостатков, как и остальная часть моего пола; и все же я люблю честность и никогда не люблю ее больше, чем когда она говорит мне о них». «Тогда, мадам, — сказал Фэрберд, — вы и “Честный человек”, кажется, созданы Небом друг для друга». Короче говоря, Уичерли гулял с графиней, проводил ее до дома, навещал ее ежедневно, пока она была в Танбридже, а затем, когда она уехала в Лондон; где через некоторое время между ними был заключен брак. Брак не был счастливым.

ПОПОЙКА У БУАЛО.

Буало, знаменитый французский комедиограф, обычно проводил лето на своей вилле в Отёе, которая приятно расположена у входа в Булонский лес. Здесь он любил собирать под своей крышей самых выдающихся гениев века; особенно Шапеля, Расина, Мольера и Лафонтена. Расин-младший приводит следующий рассказ о забавном обстоятельстве, которое произошло за ужином в Отёе с этими гостями. «За этим ужином, — говорит он, — на котором не было моего отца, мудрый Буало был не более хозяином себе, чем любой из его гостей. После того как вино привело их к самому серьезному морализированию, они согласились, что жизнь — это лишь состояние нищеты; что величайшее счастье состоит в том, чтобы родиться, а следующее величайшее — в ранней смерти; и они все как один приняли героическое решение без потери времени броситься в реку. Она была недалеко, и они действительно отправились туда. Мольер, однако, заметил, что такое благородное действие не должно быть погребено в безвестности ночи, а достойно того, чтобы быть совершенным перед лицом дня. Это наблюдение вызвало паузу; один посмотрел на другого и сказал: “Он прав”. “Господа, — сказал Шапель, — нам лучше подождать до утра, чтобы броситься в реку, а тем временем вернуться и допить наше вино”»; но реку больше не посещали.

ЛЕНЬ ТОМСОНА.

Автор «Времен года» и «Замка лени» отдал дань уважения в последней замечательной поэме главной страсти или привычке своей собственной легкой натуры. Томсон был настолько чрезмерно ленив, что, как записано, его видели стоящим у персикового дерева, обе руки в карманах, поедающим плоды прямо с дерева. В другой раз, когда его нашли в постели в очень поздний час дня и спросили, почему он не встает, его ответом было: «Право, человек, я не вижу причин для подъема!»

УЧЕНАЯ БАРЫШНЯ.

Фрейлейн Доротея Шлёцер, ганноверская дама, была признана достойной высших академических почестей Геттингенского университета, и на юбилее 1787 года, когда ей было всего семнадцать лет, ей была присвоена степень доктора философии. Будучи дочерью профессора философии этого университета, она с самых ранних лет обнаружила необычайный талант к наукам. Еще до того, как ей исполнилось три года, ее обучили нижненемецкому языку, который был для нее почти чужим. До шести лет она выучила французский и немецкий, а затем начала изучать геометрию; и после десяти уроков она уже могла отвечать на весьма сложные вопросы. Вскоре с поразительной быстротой были освоены английский, итальянский, шведский и голландский языки; а к четырнадцати годам она знала латынь и греческий и стала хорошим знатоком классической литературы. Помимо знания языков, она ознакомилась почти со всеми отраслями изящной словесности, а также со многими науками, особенно с математикой. Она также достигла больших успехов в минералогии; и во время шестинедельного пребывания в Гарцском лесу она посещала глубочайшие шахты, будучи одетой в обычную одежду рабочего, и изучала весь процесс работы. Поскольку ее удивительные таланты стали предметом всеобщих разговоров, великий востоковед Михаэлис предложил ее кандидатуру как подходящую для получения академических почестей. Философский факультет, деканом которого был ее отец, был сочтен наиболее подходящим; и был назначен день для ее экзамена в присутствии всех профессоров. Ее представил сам Михаэлис, и, как даму, ее удостоили почетного места. Сначала ей предложили несколько вопросов по математике, на все из которых она ответила удовлетворительно. После этого она сделала вольный перевод тридцать седьмой оды первой книги Горация и объяснила ее. Затем ее экзаменовали по различным отраслям искусства и науки, где она продемонстрировала глубокое знание предметов. Экзамен длился два с половиной часа; и в конце ей единогласно была присвоена степень доктора философии, и по просьбе профессоров фрейлейн Михаэлис увенчала ее лавровым венком.

БОЛЬНОЙ УКОЛ ДЛЯ ПОУПА.

Однажды вечером Поуп был в кофейне Баттона, где он вместе с группой литераторов корпел над латинской рукописью, в которой они наткнулись на отрывок, который никто из них не мог понять. Молодой офицер, услышавший их обсуждение, попросил позволить ему взглянуть на этот отрывок. «О, — саркастически сказал Поуп, — разумеется; пусть молодой джентльмен взглянет на него». После чего офицер взял рукопись и, немного подумав, сказал, что для того, чтобы сделать все понятным, не хватает лишь вопросительного знака: что, собственно, и было правдой. «А скажите-ка, сударь, — с насмешкой произнес Поуп, — что такое вопросительный знак?» — «Вопросительный знак, — ответил молодой человек с видом крайнего презрения, — это маленькая кривая штучка, которая задает вопросы».

ДРАЙДЕН ПОЛУЧАЕТ ТРЮКОВ.

«Драйден, — пишет Ли Хант, — неразрывно связан с окрестностями Ковент-Гардена. Он председательствовал в кресле на Рассел-стрит (в кофейне «Уиллс»); его пьесы шли в театре в другом конце улицы; он жил на Джеррард-стрит, что неподалеку; и, увы, какой антиклимакс! — он был избит наемными громилами на Роуз-стрит, ныне называемой Роуз-аллея. Это насилие, совершенное над священными плечами поэта, было делом рук лорда Рочестера и возникло из-за ошибки, не делающей чести этому несостоявшемуся великому человеку и подлому распутнику». Драйден, по-видимому, приобрел репутацию автора «Очерка о сатире», в котором лорд Рочестер был сурово раскритикован и который, на самом деле, был написан лордом Малгрейвом, впоследствии герцогом Бекингемширом. Рочестер замышлял против невинного Драйдена низкую и трусливую месть и так хладнокровно выразил свое намерение в одном из своих писем: «Вы пишете мне, что я не в фаворе у некоего поэта, которым я восхищался из-за несоразмерности его самого и его достоинств. Он — диковинка, к которой я не могу не питать привязанности, как к свинье, умеющей играть на скрипке, или поющей сове. Если он набросится на меня с тупым оружием, которое является его лучшим инструментом в остроумии, я прощу его, если хотите, и оставлю ответ Черному Уиллу с дубинкой». «В исполнение этого позорного решения, — говорит сэр Вальтер Скотт, — в ночь на 18 декабря 1679 года Драйден был подкараулен наемными бандитами и жестоко избит, когда проходил по Роуз-стрит в Ковент-Гардене, возвращаясь из кофейни «Уиллс» в свой дом на Джеррард-стрит. Награда в пятьдесят фунтов, предложенная в «Лондон Газетт» и других газетах за обнаружение виновников этого насилия, оказалась тщетной. Горожане, однако, не сомневались, что именно Рочестер был нанимателем громил; общественное подозрение связывало с ним и герцогиню Портсмутскую, в равной степени причастную к мнимому оскорблению, за которое таким образом отомстили... Безусловно, следует признать, что человек, застигнутый в темноте и избитый бандитами, не теряет чести от такого несчастья. Но если бы Драйден получил ту же взбучку от руки самого Рочестера, не ответив на нее, его побои не могли бы чаще ставиться ему в упрек; это, несомненно, признак скудости тем для сатиры в его жизни и характере, раз случай, который мог произойти с величайшим героем, когда-либо жившим, был использован как повод для упрека в его адрес».

РОДЖЕРС И «ЮНИУС».

Леди Холланд попросила Сэмюэла Роджерса спросить сэра Филипа Фрэнсиса, является ли он автором «Писем Юниуса». Поэт, встретив сэра Филипа, подошел к щекотливой теме так: «Позволите ли вы, сэр Филип, — будет ли ваша любезность столь велика, чтобы позволить мне задать вам один вопрос?» — «На свой страх и риск, сэр!» — последовал резкий и сухой ответ рыцаря. Запуганный бард отступил к своим друзьям, которые с нетерпением спрашивали его об успехе его попытки. «Я не знаю, — сказал Роджерс, — является ли он Юниусом; но если это так, то он, безусловно, Юниус Брут».

ВОЛОСЫ АЛЬФЬЕРИ.

Альфьери, величайший поэт, которого породила современная Италия, находил удовольствие в эксцентричностях, не всегда самого приятного свойства. Однажды вечером в доме принцессы Кариньян он стоял, погруженный в свое обычное молчание, прислонившись к буфету, украшенному богатым чайным сервизом из фарфора, когда от резкого движения его длинных распущенных локонов одна из чашек упала. Хозяйка дома рискнула заметить ему, что он испортил сервиз и лучше бы разбил их все. Не успела она это сказать, как Альфьери, не ответив и не изменившись в лице, смахнул весь сервиз на пол. Его волосам суждено было послужить причиной еще одной его эксцентричности. Однажды ночью он отправился один в театр в Турине; и там, небрежно свесив голову назад через край ложи, он привлек внимание дамы в соседнем кресле по другую сторону перегородки, которая и раньше пыталась привлечь его внимание. Она разразилась бурными и повторяющимися похвалами его каштановым локонам, которые ниспадали прямо к ее руке. Альфьери, однако, не проронил ни слова и оставался в том же положении, пока не покинул театр. На следующее утро дама получила сверток, содержимое которого оказалось теми самыми локонами, которыми она так восхищалась и которые эксцентричный поэт отрезал у самых корней. К подарку не прилагалось никакой записки; но нельзя было сказать яснее: «Если вам нравятся волосы, вот они; но, ради всего святого, оставьте меня в покое!»

ТЯЖЕЛАЯ СУДЬБА СМОЛЛЕТА.

Смоллет, пожалуй, один из самых популярных профессиональных авторов, когда-либо бравшихся за перо, представляет собой печальный пример недостаточности даже самого большого литературного признания в те времена, когда он писал, для обеспечения тех земных благ, от которых так сильно зависит счастье жизни. «Если бы кто-то из тех, — говорит он, — кто любил называть себя моими друзьями, взял на себя труд заслужить это звание и искренне сказал мне, чего ожидать на поприще писателя, когда я впервые причислил себя к этому почтенному братству, я бы, по всей вероятности, избавил себя от невероятного труда и огорчений, которые испытал с тех пор». «Я сыт по горло и похвалами, и порицаниями, — пишет он в другое время, — и молю Бога, чтобы обстоятельства позволили мне предать мое перо забвению». Когда он изнурил себя на службе обществу или книготорговцам, на последнем этапе жизни от всех его скудных вознаграждений едва ли осталось достаточно, чтобы перевезти его в дешевую страну с целебным воздухом на Континенте. Постепенно умирая на чужбине, забытый публикой, которая им восхищалась, не получая никаких средств от книготорговцев, которые извлекали огромные прибыли из его работ, Смоллет выплеснул свои уязвленные чувства в образе Брамбла в «Хамфри Клинке»: его горячая щедрость, но не его гений, казалось, улетучивались вместе с его дыханием. А когда он умер и его вдова на чужбине воздвигала скромный памятник над его прахом, ее любовь и благочестие лишь сделали малое еще меньшим; и она погибла в одиночестве, не имея никого, кто мог бы ей помочь. «Действительно, — говорит Д’Израэли, — у публики есть чувство благодарности к любимому автору; но грозное свидетельство этих чувств, в силу своей постепенности, должно проявиться за гробом! Они посещают колонну, освященную его именем, — и его черты больше всего любимы, больше всего почитаемы в бюсте!»

УПРЕК ДЖЕРРОЛДА ГРУБОМУ НЕЗНАКОМЦУ.

Дуглас Джерролд и несколько друзей обедали однажды в таверне в отдельном кабинете; но после обеда хозяин, под предлогом того, что в доме идет ремонт, попросил разрешения, чтобы незнакомец мог съесть отбивную в этом помещении за отдельным столиком. Компания дала требуемое разрешение; и незнакомец, человек заурядной наружности, был введен, молча съел свою отбивную, а затем уснул — храпя так громко и нестройно, что разговор с трудом можно было продолжать. Кто-то из присутствующих пошумел; и незнакомец, вскочив со сна, крикнул Джерролду: «Я знаю вас, мистер Джерролд, я знаю вас; но вы не будете делать из меня посмешище!» — «Тогда не приносите сюда свою свиную голову!» — последовал мгновенный ответ острослова.

СТРАННЫЙ ПОДАРОК ШЕНСТОУНУ.

Рассказывают, что один эдинбургский знакомый в 1761 году прислал Шенстоуну в качестве небольшого стимула для их дружбы «небольшой запас лучшего нюхательного табака из Престон-Панс, как обжаренного, так и необжаренного, в четырех бутылках; с одной бутылкой горского снишона и четырьмя бутылками боннелса. Пожалуйста, дайте мне знать, какой сорт вам больше по душе, чтобы я мог вовремя прислать вам свежую партию».

УОЛЛЕР, ПОЭТ-ПРИДВОРНЫЙ.

Уоллер написал прекрасный панегирик Кромвелю, когда тот принял звание Лорда-протектора. После реставрации Карла Уоллер написал еще один в его честь и лично преподнес его королю. После того как Его Величество прочитал поэму, он сказал Уоллеру, что тот написал лучшую о Кромвеле. «Ваше Величество, — сказал Уоллер, как истинный придворный, — мы, поэты, всегда более счастливы в вымысле, чем в правде».

АНЕКДОТЫ О КНИГАХ И АВТОРАХ. Часть II.

Составитель «Анекдотов о юристах, врачах и священниках». — «Изобретения, открытия» и т. д. — «Стандартная книга шуток». — «Железнодорожная книга веселья». — «Новая книга веселья для путешественников». — «Современный Джо Миллер». — «Лучшие изречения лучших авторов». — «Правила жизни». — «Максимы для повседневной жизни» и «Искусство беседы».

ПРИМЕЧАНИЕ.

Пожалуй, нет такой заметной области человеческих усилий и интересов — не исключая саму литературу, — которая предоставляла бы столь восхитительные и обильные материалы для анекдотов и иллюстраций, как искусство и художники. Поскольку мастерские выдающихся живописцев или скульпторов являются излюбленным местом отдыха для людей со вкусом и досугом, то для тех, кому такое удовольствие недоступно, или в отношении тех властителей кисти и резца, которые почивают от своих трудов, существует особое удовлетворение в том, чтобы мысленно оказаться в контакте с творцами бессмертных вещей красоты и силы. Художники, кроме того, были и остаются во многих случаях людьми культуры и остроумия, утонченного вкуса и мощного интеллекта — людьми, примечательными совсем не только своими работами на холсте или в мраморе. Их произведения, более того, обладают тем, что мы почти можем назвать личной историей и жизненной силой: каждое из них уникально и полно характера, подобно человеческим существам; и их странствия и превратности судьбы порой представляют даже больший интерес, чем странствия их авторов, чья жизнь, к тому же, лишь мгновение по сравнению с их жизнью. Эта подборка фактов и анекдотов, относящихся к искусству и художникам, по-видимому, не требует для своего содержания настойчивых рекомендаций к благосклонности читателя; и она представлена с уверенной надеждой, что в ней не будет недостатка ни в разнообразии, ни в интересе.

ИСКУССТВО И ХУДОЖНИКИ.

ЛЮБОПЫТНЫЕ ФАКТЫ И ХАРАКТЕРНЫЕ ОЧЕРКИ.

ТИЦИАН И КАРЛ V.

В 1547 году по приглашению Карла V Тициан присоединился к императорскому двору. Император, будучи уже в преклонных годах, позировал ему в третий раз. Во время сеанса Тициан случайно уронил один из своих карандашей; император поднял его; и когда художник выразил, насколько он недостоин такой чести, Карл ответил, что Тициан «достоин того, чтобы ему прислуживал Цезарь». — (См. фронтиспис.) — После отречения Карла V Тициан нашел столь же великого покровителя в лице его сына Филиппа II; и когда в 1554 году живописец пожаловался Филиппу на нерегулярность, с которой ему выплачивалась пенсия в 400 крон, пожалованная ему императором, король написал приказ о выплате губернатору Милана, закончив его следующими словами: «Вы знаете, как я заинтересован в этом приказе, поскольку он касается Тициана; исполните его, поэтому, таким образом, чтобы у меня не было повода повторять его».

Герцог Феррарский был настолько привязан к Тициану, что часто приглашал его сопровождать его на барже из Венеции в Феррару. В последнем городе он познакомился с Ариосто. Но перечислить всех покровителей и друзей Тициана значило бы назвать почти всех людей той эпохи, обладающих положением, талантом и возвышенным характером.

ДЕТСТВО БЕНДЖАМИНА ВЕСТА.

Бенджамин Вест, сын Джона Веста и Сары Пирсон, родился в Спрингфилде, штат Пенсильвания, 10 октября 1733 года. Его мать, по-видимому, отправилась послушать проповедь некоего Эдварда Пекковера о греховности Старого Света и безупречности Нового: напуганная и потрясенная искренним красноречием энтузиаста, она закричала, была доставлена домой и в состоянии волнения и ужаса благополучно родила будущего президента Королевской академии художеств. Когда проповеднику рассказали об этом, он возрадовался: «Запомните этого ребенка, — сказал он, — ибо он пришел в мир необычным образом и непременно станет удивительным человеком». Ребенок рос, и в семь лет начал исполнять предсказание проповедника.

Маленького Веста однажды посадили качать колыбель ребенка его сестры, и он был настолько поражен красотой спящего младенца, что нарисовал его черты красными и черными чернилами. «Клянусь, — воскликнула его изумленная сестра, — он сделал портрет малыша!» Затем его заметила группа диких индейцев, которым понравились наброски птиц и цветов, сделанные Бенджамином, и они научили его готовить красную и желтую краски, которыми они раскрашивали свое оружие; к ним его мать добавила индиго, и так он получил три основных цвета. Также рассказывается, что художественная карьера Веста началась с подарка в виде коробки красок, которую ему, примерно в девятилетнем возрасте, преподнес пенсильванский купец, чье внимание привлекли некоторые из набросков мальчика, сделанных пером и чернилами.

ВРЕМЯ ГВИДО.

Гвидо, когда находился в затруднительном положении из-за своего пристрастия к азартным играм и расточительности, как сообщает Мальвазия, его хорошо осведомленный биограф, продавал свое время за оговоренную сумму в час определенным торговцам, один из которых ставил художнику столь жесткие условия, что стоял рядом с ним с часами в руках, пока тот работал. Так было создано множество голов и полуфигур, которые, хотя и были исполнены с мастерской легкостью, мало что могли предложить, кроме этого. Мальвазия сообщает, что такие работы иногда начинались и заканчивались за три часа и даже меньше.

ХАРАКТЕР ГЕЙНСБОРО.

Вскоре после смерти Гейнсборо сэр Джошуа Рейнольдс, тогдашний президент Королевской академии, выступил с речью перед студентами, темой которой был «характер Гейнсборо». В ней он упоминает метод работы Гейнсборо — его привычку делать «царапины». «Все эти странные царапины и метки, — отмечает он, — которые при внимательном рассмотрении так заметны на картинах Гейнсборо и которые даже опытным художникам кажутся скорее результатом случайности, чем замысла, — этот хаос, этот нескладный и бесформенный вид — благодаря своего рода магии на определенном расстоянии обретают форму, и все части, кажется, встают на свои места; так что мы едва ли можем отказать себе в признании полного эффекта усердия под видом изящной и поспешной небрежности».

ПОЛЬЗА СОПЕРНИЧЕСТВА.

Джорджоне в некоторых своих портретах до сих пор непревзойден. Дю Френуа замечает о нем, что он удивительно хорошо одевал свои фигуры; и можно с полным правом сказать, что, если бы не он, Тициан никогда не достиг бы того совершенства, которое стало следствием соперничества и ревности, царивших между ними.

БАКХЕЙЗЕН.

Любимыми темами Бакхейзена были кораблекрушения и штормовые моря, которые он часто зарисовывал с натуры в открытой лодке, подвергая себя и лодочников великой опасности. Он сделал много конструктивных чертежей кораблей для царя Петра Великого, который брал уроки у художника и часто посещал его мастерскую. Среди прочих своих занятий Бакхейзен также давал уроки письма, в которых внедрил новый и одобренный метод. Он был человеком веселой эксцентричности. За несколько дней до смерти он заказал несколько бутылок отборного вина, на каждой из которых поставил свою печать. Затем на его похороны были приглашены определенное количество его друзей, каждому из которых он завещал золотую монету, прося их потратить ее весело и выпить вино с такой же сердечностью, с какой он передал его им.

ДЖОРДЖ МОРЛАНД.

Джордж Морланд, знаменитый живописец сельской и низменной жизни — великий, но распутный гений, — когда покинул отчий дом, имел в качестве учителя ирландца на Друри-лейн, который держал его постоянно за мольбертом, никогда не отходя от его локтя. Еду ему приносил мальчик из лавки; его обед обычно состоял из говядины на шесть пенсов из кулинарии и пинты пива. Если он просил пять шиллингов, его надсмотрщик ворчал: «Думаешь, я сделан из денег?» — и давал ему полкроны. Морланд написал для этого человека столько картин, что ими можно было заполнить комнату, за вход в которую взималась плата в полкроны. От этого рабства его освободило приглашение в Маргит от состоятельной дамы писать портреты в сезон; он ускользнул со своего чердака и начал прибыльную работу. Зимой он вернулся в Лондон. Он настолько поднялся в репутации, что гравюры с его картин имели поразительный успех. Вскоре спрос на все, что выходило из-под его руки, стал таким, что, хотя ему часто плохо платили, он мог зарабатывать от семидесяти до ста гиней в неделю. Но никто не мог быть более беспечным в отношении денег; и он почти никогда не знал, что значит не нуждаться. Он постоянно выдавал векселя, и когда наступал срок их оплаты, у него редко были наличные, чтобы их погасить. Известно, что для продления векселя на 20 фунтов на две недели он отдавал картину, которая тут же в его присутствии продавалась за 10 фунтов. Его мольберт всегда был окружен соратниками самого низкого пошиба — торговцами лошадьми, жокеями, сапожниками и т. д. У него в комнате был установлен деревянный барьер с поднимающейся перекладиной, чтобы пропускать тех, с кем у него были дела или кто пользовался его особой благосклонностью. Можно было сказать, что он находится в академии среди моделей. Он заставлял одного позировать для руки, другого для головы, позы или фигуры, в зависимости от того, насколько их внешность или характер ему подходили. Так он написал некоторые из своих лучших картин, пока его низкие компаньоны пировали вокруг него джином и копченой сельдью.

Морланд, действительно, ни в студии, ни за ее пределами не упускал возможности, которую мог обратить себе на профессиональную пользу. Природа была великим источником, из которого он черпал все свои образы. Он боялся стать маньеристом. С другими художниками он никогда не поддерживал никаких отношений, у него не было никаких гравюр; и он часто заявлял, что не перешел бы через улицу, чтобы увидеть самое прекрасное собрание картин, которое когда-либо выставлялось. Однажды, правда, его уговорили пойти посмотреть коллекцию лорда Бьюта; но, пройдя через одну комнату, он отказался смотреть дальше, заявив, что не хочет созерцать работы другого человека, чтобы самому не стать подражателем.

После смерти отца Морланду посоветовали претендовать на спящий титул баронета, который был пожалован одному из его прямых предков Карлом II. Обнаружив, однако, что с титулом не связано никаких доходов, он отказался от этого отличия, сказав, что «простой Джордж Морланд всегда может продать свои картины, и в том, чтобы быть хорошим художником, больше чести, чем в том, чтобы быть титулованным джентльменом; что он снес бы тщеславие титула, если бы к нему прилагался доход; но при нынешнем положении дел он не будет носить никаких глупостей своих предков». Он умер в 1804 году, находясь в заключении из-за своего пристрастия к спиртному.

БЕСКОРЫСТИЕ АНГЛИЙСКИХ ХУДОЖНИКОВ.

В истории живописи нет примеров такого благородного бескорыстия, какое всегда проявляли английские исторические живописцы. Хогарт и другие украшали Воспитательный дом бесплатно; Рейнольдс и Вест предлагали украсить собор Святого Павла бесплатно, и все же им отказали! Барри расписал Адельфи без вознаграждения; но, как прекрасно говорит Берк, «храм чести должен быть расположен на возвышенности. Если он открыт благодаря добродетели, пусть также помнят, что добродетель никогда не испытывается иначе, как через трудности и борьбу». — Лекции Хейдона.

ДВОЙНОЙ ПОДБОРОДОК.

Один из прекраснейших примеров сохранения красоты, даже в зрелости, дан в образе Ниобы, матери.

«В ранней молодости, на вечеринке, — говорит Хейдон, — я восхищался и следовал весь вечер за матерью и ее дочерьми, отличавшимися своей красотой. Мать не выглядела старой, и все же выглядела матерью. Присматриваясь и сравнивая мать и дочерей, я обнаружил, что у матери был небольшой двойной подбородок, который выделял ее, не умаляя ее красоты. Вернувшись в свою студию, я сразу же подошел к Ниобе-матери и обнаружил эту самую отметину у нее, которую никогда раньше не замечал под ее подбородком».

СОЧУВСТВИЕ И РАСЧЕТ.

Когда сэр Ричард Филлипс в своей книге «Утренняя прогулка от Лондона до Кью» посетил церковь на Кью-Грин, он остановился у могилы Гейнсборо и сказал помощнику могильщика: «Ах, друг, это священное место — здесь лежит один из любимых сынов Британии, чей гений помог возвысить ее среди народов земли». — «Возможно, так оно и было, — сказал человек, — но мы ничего не знаем о людях, похороненных здесь, кроме того, что нужно следить за их памятниками, если семья платит; и, возможно, сэр, вы принадлежите к этой семье; если так, я скажу вам, сколько причитается». — «Да, поистине, друг, — сказал сэр Ричард, — я из той великой семьи, которая обязана сохранять памятник Гейнсборо; но если вы принимаете меня за одного из его родственников, вы ошибаетесь». — «Возможно, сэр, вы можете быть из семьи, но не были включены в завещание; следовательно, не обязаны». Сэр Ричард не мог не посмотреть с презрением на этого парня; но, поскольку место требовало лучших чувств, дал ему немного денег и так избавился от него.