«Biographia Epistolaris, Том 1»

Что я сделал в Германии? Я выучил язык, как верхненемецкий, так и нижненемецкий, я могу читать на обоих и говорить на первом настолько бегло, что для немца должно быть удачей оказаться в моей компании, то есть у меня достаточно слов и фраз, и я составляю их сносно; но мое произношение ужасно. Во-вторых, я могу читать древнегерманские тексты: франкский и швабский. В-третьих, я регулярно посещал лекции по физиологии, анатомии и естественной истории и старался вникнуть в эти предметы. В-четвертых, я читал и делал выписки для истории «изящной словесности» в Германии до времени Лессинга; и в-пятых, сделал очень большие выписки для «Жизни Лессинга», к чему меня подтолкнули крайне плохие и неудовлетворительные биографии, которые были представлены до сих пор, а также мое личное знакомство с двумя друзьями Лессинга. Вскоре после приезда в Германию я твердо решил ничего не публиковать о своих «путешествиях», как их называют люди; однако вскоре я понял, что при всей возможной экономии мои расходы будут больше, чем я могу оправдать, если не сделаю чего-то, что с моральной уверенностью их окупит. Я выбрал «Жизнь Лессинга» по вышеуказанным причинам, а также потому, что это дало бы мне возможность высказать под более авторитетным именем, чем мое собственное, мнения, которые я считаю чрезвычайно важными. Соответственно, моей главной задачей в Геттингене было прочитать все многочисленные полемические труды, в которых участвовал Лессинг, и произведения всех тех немецких поэтов до Лессинга, которые я не мог позволить себе купить. Последние четыре месяца, за исключением прошлой недели, когда я посетил Гарц, я работал усерднее, чем, уповаю на Всемогущего Бога, мне когда-либо придется работать снова: это бесконечное переписывание — такое изматывающее душу и тело чистилище. Я купил книг на тридцать фунтов, в основном по метафизике, с прицелом на тот единственный труд, которому я надеюсь посвятить в тишине лучшие годы своей жизни; но я верю и, более того, не сомневаюсь, что до Рождества я себя окуплю. [3]

Я никогда, насколько помню, не испытывал страха смерти, кроме одного раза; это было вчера, когда я передавал картину Гамильтону. Я почувствовал, и меня охватила дрожь, что не хотел бы умереть на суше или на воде, прежде чем увижу свою жену и малыша; эта надежда еще остается у меня. Но это было какое-то праздное чувство, и я не хотел бы испытать его снова. Пул вскользь упомянул обстоятельство, которое угнетало меня много дней: что вы и Томас были на грани того, чтобы поселиться рядом со Стоуи, но отказались от этого. «Боже Всемогущий! Какую мечту о счастье это мне сулило!» — пишет Пул. Я почувствовал разочарование, даже не успев надеяться.

Примерно через месяц надеюсь увидеться с вами. До тех пор пусть небеса благословят и сохранят нас! Верьте мне, мой дорогой сэр, со всем чувством любви, уважения и благодарности,

Ваш преданный друг,

С. Т. КОЛЬРИДЖ. (Джозайе Веджвуду, эсквайру.) [4]

[Сноска 1: Мальтус «О народонаселении», 1798 г.]

[Сноска 2: Следует читать: Зюсмильх.]

[Сноска 3: Коттл здесь опускает часть этого письма, касающуюся денежных вопросов.]

[Сноска 4: Письма XCIX-CIII следуют за письмом 85.]

Интересно сравнить это письмо с письмом к Пулу от 6 мая 1796 года; видно, что Кольридж таким образом осуществил свой проект трехлетней давности. Ему удалось убедить Веджвудов в желательности внедрения знаний о немецкой философии в Англию, чтобы опровергнуть философию Юма и разоблачить поверхностность метафизики Локка и теологии школы Пейли. Том Веджвуд сам был философом и увидел в Кольридже поборника новой основы веры, отсюда и дружба между ними, и поддержка, которую Веджвуды оказали Кольриджу в его самообразовании.

Кольридж вернулся в Англию примерно через месяц после Вордсвортов, в июле 1799 года, и прибыл в Стоуи до 29-го числа, когда написал Саути, и они вместе работали над изданием ежегодника, начатого как «Annual Anthology», из которого вышло два тома, один в 1799, другой в 1800 году, причем Кольридж предоставил для последнего некоторые свои стихи. «Мысли дьявола», совместный памфлет, вызвавший некоторый резонанс, был отправлен в «Морнинг Пост» 6 сентября.

Часть осени 1799 года Кольридж провел в Оттери-Сент-Мэри, навещая мать и братьев. Затем Кольридж отправился к Саути в Эксетер, и они вместе посетили ясельные долины вокруг Дартмура («Письма», 305). По пути домой Кольридж также виделся с Джозайей Веджвудом в его поместье Апкотт; и 15 октября мы находим его снова в Стоуи («Письма», 307). Еще позже он отправился на север, чтобы навестить Вордсворта, который гостил в Сокберне на Тисе у Хатчинсонов. Коттл сопровождал их до Грета-Бридж, где к их компании присоединился Джон Вордсворт. Кольридж, Уильям и Джон Вордсворт затем отправились в турне по Озерному краю, посетив Грасмир, где Вордсворт договорился снять дом в Тауненде (ныне известный как Дав-коттедж), и вернулись в Сокберн (Найт, «Жизнь Вордсворта», гл. XII). Именно в Сокберне Кольридж впервые встретил Сару Хатчинсон; и здесь, как предполагается, он написал свое прекрасное стихотворение «Любовь», которое появилось в своей первой форме в «Морнинг Пост» 21 декабря 1799 года, предваряемое следующим письмом.

ПИСЬМО 86. РЕДАКТОРУ «МОРНИНГ ПОСТ» СО СТИХОТВОРЕНИЕМ «ЛЮБОВЬ», ВПЕРВЫЕ ОПУБЛИКОВАННЫМ КАК «ВВЕДЕНИЕ К СКАЗАНИЮ О ТЕМНОЙ ЛЕДИ».

21 декабря 1799 г.

Сэр,

Следующее стихотворение является введением к несколько более длинному, о включении которого я буду просить в ваш следующий открытый день. Использование старого балладного слова «Ladie» вместо «Lady» — единственная архаичность в нем; и поскольку это, по замыслу, сказание о древних временах, я надеюсь, что «любящие почитатели почтенной древности» (как говорит Кэмден) простят меня и, возможно, будут склонны признать в этом силу и уместность. Более серьезное возражение может быть выдвинуто против автора: что в эти времена страха и ожиданий, когда новинки «взрываются» вокруг нас во всех направлениях, он осмеливается предложить публике глупую сказку о старомодной любви; и пять лет назад, признаюсь, я бы признал и почувствовал силу этого возражения. Но, увы! взрыв следовал за взрывом так быстро, что сама новизна перестает казаться новой; и возможно, что теперь даже простая история, совершенно не приправленная политикой или личностями, может найти некоторое внимание среди шума Революций, подобно тому как для тех, кто долго оставался у Ниагарского водопада, самый тихий шепот становится отчетливо слышимым.

С. Т. КОЛЬРИДЖ.[1] [Сноска 1: Письмо CIV следует за 86.]

За этим 10 января 1800 года последовали политические стихи «Талейран лорду Гренвиллю», предваряемые письмом, столь же хорошим, если не лучшим, чем сами стихи.

ПИСЬМО 87. РЕДАКТОРУ «МОРНИНГ ПОСТ». С «ТАЛЕЙРАН ЛОРДУ ГРЕНВИЛЛЮ», МЕТРИЧЕСКИМ ПОСЛАНИЕМ.

10 января 1800 г.

Мистер Редактор,

Неметрическое письмо от Талейрана лорду Гренвиллю уже появилось, и от авторитета, который слишком высок, чтобы его подвергать сомнению: иначе я мог бы привести некоторые аргументы в пользу исключительной подлинности следующего метрического послания. Само название, которое использовали мудрые древние, «aurea carmina» («золотые стихи»), могло бы, как можно было предположить, определить выбор французского министра в пользу стихов; тем более, если вспомнить, что эта фраза «золотые стихи» применяется с ударением к работам того философа, который наложил «молчание» на всех, с кем имел дело. Кроме того, разве не несколько невероятно, чтобы Талейран предпочел прозу рифме, когда только последняя «имеет звон»? Разве не любопытно также, что в нашем официальном ответе нет никакого упоминания о Первом консуле Бонапарте, как будто такого человека вовсе не существует; несмотря на то, что его существование признается довольно широко, более того, некоторые были настолько опрометчивы, что поверили, будто он произвел в мире такой же фурор, как лорд Гренвиль или даже герцог Портленд? Но министр иностранных дел Талейран «признан», что, по нашему мнению, не могло бы произойти, если бы он написал только то незначительное прозаическое письмо, которое, кажется, предшествует письму Бонапарта, как в старых романах карлик всегда бежал впереди, чтобы возвестить о приходе или прибытии рыцаря или великана. То, что характер и методы Талейрана больше напоминают таковые некоторых «регулярных» правительств, чем методы Бонапарта, я признаю; но само по себе это не кажется удовлетворительным объяснением. Однако пусть письмо говорит само за себя. Вторая строка избыточна по количеству слогов, и я не осмелюсь определить, произошло ли это из-за невнимательности переписчика или из-за трепета, который мог овладеть скромным французом, обнаружившим, что он пишет столь «великому» человеку. Несколько примечаний добавлены вашим,

слугой,

ГНОМ. P.S. — Поскольку эпиграфы сейчас в моде, особенно если они взяты из редких книг, вы можете, если угодно, поставить перед текстом следующие строки из Сидония Аполлинария:

Saxa, et robora, corneasque fibras Mollit dulciloquiâ canorus arte!

Кольридж прибыл в Лондон в конце ноября (Дайк-Кэмпбелл, «Жизнь», 105); миссис Кольридж и Хартли также находились на Букингем-стрит, 21, Стрэнд, 9 декабря («Письма», 318). Теперь он был постоянным автором «Морнинг Пост», а Стюарт, владелец, оплачивал все расходы («Письма», 310). [1] Кольридж также познакомился с Годвином («Письма», стр. 316), которого он ранее критиковал в «Уотчмене» и который, по его словам, «не представляет собой ничего особенного в интеллектуальном плане; но сердцем и манерами он стал только лучше от того, что был мужем Мэри Уолстонкрафт» («Письма», 316). Он начал переписку с Годвином, и из восемнадцати писем Кольриджа к нему мы можем представить девять. Лэм был тем, кто сблизил Кольриджа и Годвина, и в письмах Лэма этого периода («Эйнджер», I, 111, 113, 115) мы находим проблески жизни Кольриджа во время работы над переводом «Валленштейна».

Находясь в Лондоне, Кольридж не забывал о своих друзьях в других местах; у нас есть интересные письма к Веджвудам, Пулу и Саути. Следующие три письма написаны из Лондона.

[Сноска 1: Об описании Кольриджа как журналиста см. в книге г-на Г. Д. Трейлла «Жизнь Кольриджа», стр. 79.]

ПИСЬМО 88. ТОМАСУ ВЕДЖВУДУ

Букингем-стрит, 21, Стрэнд, январь 1800 г.

Мой дорогой сэр,

Я сижу у огня в шерстяном пальто. Ваша комната, несомненно, более герметична, чем моя, иначе ваши представления о Тартаре склонились бы к верованиям гренландцев. Стоит варварски холодная погода, и вы, боюсь, можете защититься от нее только вечным заточением. Если бы какое-нибудь место в южном климате находилось в состоянии подлинного покоя и, вероятно, оставалось бы таковым, не почувствовали бы вы склонности к переселению? Бедный Саути, как я подозреваю, от чрезмерного усердия, причем усердия в одиночном сочинительстве, довел себя до ужасного состояния слабости и полон решимости покинуть эту страну, как только закончит поэму, над которой сейчас работает. Это печально, что такой молодой человек, чья жизнь всегда была столь простой и самоотверженной * * *

О, мира и юга Франции! Я почти готов пожелать короля из Бурбонов, хотя бы только для того, чтобы Сьейес и Бонапарт могли закончить свою карьеру старым ортодоксальным способом — через повешение. Слава Богу, «я чувствую себя совершенно здоровым» и много работаю; однако нынешнее состояние человеческих дел давит на меня целыми днями, лишая всякой жизнерадостности. Вероятно, личные связи и интересы человека должны преобладать в его ежедневных и ежечасных мыслях, и что посвящение многих надежд и страхов предметам, которые, возможно, несоразмерны нашим способностям и силам, — это болезнь. Но я болею ею так долго, и мое раннее воспитание было столь несемейным, что я не знаю, как избавиться от нее; или даже как пожелать избавиться от нее. Жизнь была бы столь плоской вещью без энтузиазма, что если он хоть на мгновение покидает меня, у меня возникает своего рода желудочное ощущение, сопутствующее всем моим мыслям, «подобное тем, что следуют за приятным действием дозы опиума».

Теперь я настраиваюсь на своего рода героизм, веря в прогрессивность всей природы, несмотря на нынешнее печальное состояние человечества, и на эту тему «я сейчас пишу»; и ни одна работа, над которой я когда-либо трудился, не делает меня таким счастливым, пока я пишу.

Я останусь в Лондоне до апреля. Расходы прошлого года заставили меня проявить усердие, и многие другие благие цели достигаются одновременно. Где я поселюсь в следующий раз, там и останусь, и это должно быть состояние уединения и деревенской жизни. Поэтому мне полезно иметь опыт общения, причем разнообразного и состоящего из ярких характеров. Кроме того, будучи обязанным писать без особой тщательности, я значительно улучшу свою естественность и легкость стиля, а конкретные темы, на которые я пишу за деньги, тесно связаны с моими будущими планами. Свои утра я отдаю компиляциям, которые, я уверен, не могут быть совершенно бесполезными и за которые к началу апреля я заработаю почти 150 фунтов. Вечера — «театрам», так как я должен вести своего рода драматургию или серию эссе о драме, как о ее общих принципах, так и в отношении нынешнего состояния английских театров. Это я буду публиковать в «Морнинг Пост». Мое посещение театров ничего мне не стоит, а Стюарт, редактор, покрывает мои расходы в Лондоне. Два утра и один целый день я посвящаю этим эссе о возможной прогрессивности человека и о принципах народонаселения. В апреле я перейду к своим более крупным работам — «Жизни Лессинга». Мои немецкие сундуки прибыли, но у меня их еще нет, хотя я жду их из Стоуи ежедневно; когда они придут, я отправлю письмо.

Я довольно много виделся с Годвином, который только что опубликовал роман. Он мне нравится за то, что так высоко ценит Дэви. Он везде говорит о нем как о самом необыкновенном из людей, которых когда-либо встречал. Я не могу сказать того же, ибо знаю «одного», кого считаю превосходящим, но я никогда не встречал столь необыкновенного «молодого человека». Я также обедал с Хорном Туком. Это ясномыслящий старик, каким и должен быть каждый человек, внимательный к подлинному значению слов, но в его манере есть своего рода шарлатанство, которое мне не понравилось. Он создает такую тайну из простых и очевидных вещей и никогда не рассказывает вам ничего, не возбудив и не задержав предварительно ваше любопытство. Но нужно иметь плохое сердце, чтобы не простить худшие недостатки, чем эти, автору «Развлечений Перли».

Верьте мне, мой дорогой сэр, с большой привязанностью

Ваш,

С. Т. КОЛЬРИДЖ. [1] Томасу Веджвуду, эсквайру.

[Сноска 1: Письмо CV следует за нашим № 88.]

ПИСЬМО 89. ДЖОЗАЙЕ ВЕДЖВУДУ

Букингем-стрит, 21, февраль 1800 г.

Мой дорогой сэр,

Здоровье вашего брата (мистера Томаса Веджвуда) перевешивает все остальные соображения. Вне всякого сомнения, он ознакомился со степенью жары, которую ему предстоит испытать там (в Вест-Индии). Единственные возражения, которые я вижу, настолько очевидны, что мне даже неловко их упоминать: полное отсутствие людей, с чьими интересами ваш брат мог бы найти душевную близость; длительность и трудность возвращения в случае разочарования; и необходимость морских путешествий почти при каждой смене обстановки. Я не хочу думать о желтой лихорадке; надеюсь, это совершенно исключено. Поверьте мне, мой дорогой друг, мне трудно подавить все то, что во мне есть от привязанности и горя. Бог знает мое сердце, где бы ни был ваш брат, я буду следовать за ним в духе; следовать за ним своими мыслями и самыми нежными пожеланиями.

Я прочитал ваше письмо и сделал так, как вы просили. —— [1] очень холоден со мной. Сохранилось ли во мне еще что-то от «гражданина» и мечтателя — слишком много для его нынешнего рвения, или он неспособен уделять * * * * Что касается его взглядов, то он сейчас отправился в Кембридж, чтобы просить о стипендии в Тринити-холле. Макинтош любезно написал доктору Лоуренсу, который очень близок с магистром, и у него есть другие интересы. Он также усердно пытается получить должность комиссара по делам о банкротстве и намерен заниматься правом со всем рвением и постоянством. Что касается состояния его ума, то оно такое, каким было и будет. Да благословит его Бог! У него неисправимо упрямый лоб. —— [2] зашел к нему и, взглянув на стол, случайно увидел письмо, адресованное ему самому.

Он сказал: «Почему —— [3], что это за письмо для меня? И от ——». [4] «Да, оно у меня уже некоторое время». «Почему ты не отдал его мне?» «О, оно требует предварительного объяснения. Ты не должен читать его сейчас, потому что я не могу дать тебе объяснение сейчас». И ——, [5] который, как вы знаете, человек очень легкого нрава, до сих пор не смог получить свое собственное письмо от него! Что касается его успеха в Кембридже, Колдуэлл сомневается, или более чем сомневается. * * *

Вот и все о ——. [6] Все, что я знаю, и все, что, как я подозреваю, можно узнать. Добрый, джентльменский, сердечный человек, обладающий абсолютным талантом к трудолюбию. Дай Бог, чтобы он никогда не слышал о философии!

Я был три раза в Палате общин; каждый раз раньше, чем в предыдущий; и каждый раз там было ужасно многолюдно. Первые два дня дебаты откладывались. Вчера я пришел в четверть восьмого и оставался до трех часов утра, а затем сидел, записывая и исправляя чужие записи до восьми — добрые двадцать четыре часа неприятной активности! Я до сих пор не чувствую сонливости. Питт и Фокс полностью оправдали мои заранее сформированные представления о них. Элегантность и высокая отточенность периодов Питта, даже в самых внезапных ответах, «любопытны», но это все. Он спорит так себе и совсем не рассуждает. Ничего из того, что он говорит, нельзя запомнить. Фокс обладает всей полнотой и переполняющим красноречием человека с ясной головой, ясным сердцем и порывистыми чувствами. По-моему, он великий оратор; все остальные, кто выступал, были просто марионетками. Я мог бы сам произнести речь лучше, чем любая из тех, что я слышал, за исключением Питта и Фокса. Я сообщил ту часть речи Питта, которую заключил в скобки, не потому, что я сообщаю по должности, но мое любопытство привело меня туда, и я оказал услугу Стюарту, сделав несколько заметок.

Я работаю с утра до ночи, но через несколько недель я завершу свою цель, и тогда прощай, Лондон, навсегда. Мы, газетные писаки, — настоящие каторжники. Когда дуют сильные ветры событий, громкие и частые, тогда паруса подняты, или корабль движется сам по себе. Когда все спокойно и солнечно, тогда мы беремся за весла. И все же не льстит тщеславию человека мысль о том, что то, что он пишет в двенадцать ночи, до истечения двенадцати часов прочтут, возможно, пять или шесть тысяч читателей! Проследить, как удачная фраза, хороший образ или новый аргумент бегут по городу и проскальзывают во все газеты. Немногие виноторговцы могут похвастаться тем, что создают больший резонанс. А потом услышать любимый и часто повторяемый аргумент, повторенный почти вашими собственными фразами, в Палате общин; и тихо, в безмолвном самодовольстве собственного сердца, посмеиваться над плагиатом, как будто вы монополист всех веских доводов. Но если серьезно, учитывая, что я занимался газетным делом лишь как средством к существованию, пока делал другие вещи, мне очень повезло. «Новая конституция», «Предложение о мире», «Ирландская уния» и т. д. — они важны сами по себе и являются отличными проводниками общих истин. Я не стыжусь того, что написал.

Я просил Пула прислать вам все газеты, предшествующие вашей собственной; думаю, вам понравятся различные анализы французской конституции. Я регулярно посещал лекции Макинтоша; он был так любезен, что прислал мне билет, и я не преминул им воспользоваться.

Остаюсь с благодарным и самым нежным уважением,

Ваш верный друг

С. Т. КОЛЬРИДЖ. Джозайе Веджвуду, эсквайру.[7]

[Сноска 1: Бэзил Монтегю.]

[Сноска 2: Джон Пинни.]

[Сноска 3: Монтегю.]

[Сноска 4: Вордсворт.]

[Сноска 5: Пинни.]

[Сноска 6: Монтегю.]

[Сноска 7: Письма CVI-CIX следуют за 89.]

ПИСЬМО 90. ПУЛУ

Март 1800 г.

Если бы у меня была хоть капля любви к деньгам, я мог бы почти наверняка иметь 2000 фунтов в год, ибо Стюарт предложил мне половину акций в двух газетах, «Морнинг Пост» и «Курьер», если бы я посвятил себя им вместе с ним. Но я сказал ему, что не променяю деревню и ленивое чтение старых фолиантов на две тысячи раз по две тысячи фунтов — короче говоря, что свыше 250 фунтов в год я считаю деньги настоящим злом.

Я думаю, есть только два хороших способа писать — один для немедленного и широкого впечатления, хотя и преходящего, другой — для долговечности. Газеты — это первое, лучшее, что можно сделать, — это второе. Тот средний класс переводных книг — ни то, ни другое. Когда я устроюсь «на чисто», я не буду писать ничего за деньги, кроме газет. Вы, конечно, не намекнете ни словом о предложении Стюарта мне. Он вел себя с огромной честью и великодушием.

ГЛАВА IX

КЕСВИК Кольридж решил не жить в Лондоне; свои обязательства перед Стюартом он рассматривал лишь как временную меру, чтобы погасить некоторые долги, которые он нажил во время визита в Германию. После недолгого пребывания у Лэма («Эйнджер», I, 113) и поездки на север, чтобы повидаться с Вордсвортом (Дж. Дайкс Кэмпбелл, «Жизнь», 113), он вернулся в Стоуи, написав Годвину 21 мая.

ПИСЬМО 91. ГОДВИНУ Среда, 21 мая 1800 г.

Дорогой Годвин,

Я получил ваше письмо сегодня утром, и если бы не получил, я все равно почти уверен, что написал бы вам до конца недели. До сих пор перевод «Валленштейна» мешал мне, не то чтобы он поглощал мое время, но он истощал и угнетал мой дух, оставляя чувство усталости и отвращения, которые делали меня неспособным ни на что, кроме сна или непосредственного общения. Я говорю это потому, что должен был написать вам первым; однако, поскольку я не отстаю от вас в нежной привязанности, я не хотел бы, чтобы меня считали отстающим в тех внешних и видимых знаках, которые показывают и подтверждают внутреннюю духовную благодать. Поверьте мне, вы часто приходите мне на ум, и никогда без удовольствия, никогда без того, чтобы я не строил из прошлого маленькую мечту о будущем. Я расстался с Вордсвортом 4-го числа этого месяца; если я не смогу найти подходящий дом в Стоуи, я вернусь в Камберленд и поселюсь в Кесвике, в доме с таким видом, что если, согласно вам и Юму, впечатления составляют наше бытие, у меня будет склонность стать богом, настолько возвышенной и прекрасной будет череда моего визуального существования. Но, останусь ли я здесь или переселюсь туда, я буду в прекрасной стране, и у меня будет место в доме и место в сердце для вас, и вы должны приехать и написать свою следующую работу у меня. Мой дорогой Годвин! Я вспоминаю вас с таким удовольствием, а наши разговоры так отчетливо, что, не сомневаюсь, мы принесли друг другу взаимную пользу; но что касается ваших поэтических и физиопатических чувств, я более чем подозреваю, что дорогая маленькая Фанни и Мэри имели к этому большее отношение, чем я. Хартли передает свою любовь Мэри. [1] «Что, и не Фанни?» «Да, и Фанни, но я буду «иметь» Мэри». Он часто говорит о них.

Мой бедный Лэм, как жестоко обрушиваются на него невзгоды! Я рад, что вы думаете о нем так же, как я: у него нежное сердце, ум «sui generis» (своеобразный); его вкус действует так, что кажется лишенной механики простотой инстинкта; короче говоря, он стоит сотни людей с просто талантами. Разговор с последними подобен использованию свинцовых колокольчиков — устаешь от упражнения. Лэм время от времени «излучает», и луч, хотя и единственный и тонкий, как волос, богат цветами, и я вижу и чувствую это. В Бристоле я много был с Дэви, почти весь день. Он всегда говорит о вас с большой привязанностью и защищает вас с дружеским рвением. Если я поселюсь в Кесвике, он будет со мной осенью, и вы тоже должны: и позвольте мне сказать вам, Годвин, что четыре таких человека, как вы, я, Дэви и Вордсворт, не встречаются вместе в одном доме каждый день в году — я имею в виду четырех людей столь различных, с таким количеством симпатий. Вчера я получил письмо от Саути. Он прибыл в Лиссабон после благополучного плавания в последний день апреля; его письмо ко мне датировано Первым мая. Он подпоясывается для великой истории Португалии, которая будет переведена на португальский язык в первый год Лузитанской республики.

Вы видели миссис Робинсон [2] в последнее время — как она? Передайте ей от меня самые добрые и почтительные слова. Я хотел бы знать подробности ее недуга; ибо Дэви открыл совершенно новую кислоту, с помощью которой он восстановил подвижность конечностей у людей, потерявших ее на многие годы (одна женщина — девять лет), в случаях предполагаемого ревматизма. Во всяком случае, говорит Дэви, это не может повредить в случае миссис Робинсон, и если она захочет попробовать, он соберет небольшую посылку и напишет ей письмо с инструкциями и т. д. Скажите ей, и это правда, что Дэви в высшей степени восхищен двумя стихотворениями в «Антологии».

N.B. Вы получили мою попытку трагедии от миссис Робинсон?

Я собираюсь написать письмо миссис Смит с книгой; будьте так добры, сообщите мне ее адрес.

Миссис Инчболд мне совсем не нравится; каждый раз, когда я вспоминаю ее, она нравится мне все меньше. Этот сегмент взгляда в уголке ее глаза — о Боже на небесах! он такой холодный и хитрый. Через миры пустынь я бы убежал от этого взгляда, этого «выбирающего сердце» взгляда! Для меня удивительно, что вы можете любить эту женщину.

Я останусь здесь около десяти дней наверняка. Если у вас будет досуг и желание в это время, напишите; если нет, я напишу вам, куда я направляюсь, или, во всяком случае, куда я уехал.

Да благословит вас Бог, и

Ваш искренне преданный

С. Т. КОЛЬРИДЖ. Мистеру Т. Пулу,

Нетер Стоуи, Бриджуотер.

Сара просит передать вам добрые пожелания и посылает поцелуй Фанни и «дорогой кроткой маленькой Мэри».

[Сноска 1: Миссис Шелли.]

[Сноска 2: Знаменитая Пердита. Она умерла в следующем декабре.]

В следующем месяце Кольридж написал Дэви.

ПИСЬМО 92. ХАМФРИ ДЭВИ

Субботнее утро, дом мистера Т. Пула, Нетер Стоуи, Сомерсет.

Мой дорогой Дэви,

Я получил очень доброе письмо от Годвина, в котором он говорит, что никогда не думает о вас иначе, как с братским чувством любви и ожидания. Действительно, я уверен, что он так и делает.

Я подумываю о переводе «Руководства по естественной истории» Блуменбаха: оно очень хорошо написано и, я думаю, было бы полезно как студентам, в качестве прекрасного руководства для их занятий, так и другим, поскольку дало бы общее представление о предмете. Я изложу содержание книги: 1. О природных объектах вообще и их делении на три царства. 2. Об организованных телах вообще. 3. О животных вообще. 4. О млекопитающих. 5. Птицах. 6. Земноводных. 7. Рыбах. 8. Насекомых. 9. Червях. 10. Растениях. 11. О минералах вообще. 12. О камнях и земных ископаемых. 13. О минеральных солях. 14. Горючих минералах. 15. О металлах. 16. Окаменелостях. В конце есть алфавитный указатель, так что это одновременно и естественная история, и словарь естественной истории. Для каждого животного и т. д. даны все европейские названия, разумеется, с научными характеристиками. У меня последнее издание, «т. е.» от апреля 1799 года. Теперь я хочу узнать от вас, есть ли уже на английском языке какая-либо работа в одном томе (это составило бы 800 страниц), которая делает эту бесполезной. Короче говоря, прав ли я буду, посоветовав Лонгману взяться за нее? Ответьте мне, как только сможете. Блуменбах не был великим первооткрывателем, хотя и сделал несколько достойных вещей в этом направлении, но он человек огромных знаний и обладает «систематизирующим» умом. Спросите Беддоса, если не знаете. Когда у вас будет досуг, вы оказали бы мне огромную услугу, если бы кратко изложили свою метафизическую систему впечатлений, идей, удовольствий и болей, законы, которые ими управляют, и причины, которые побуждают вас считать их существенно отличными друг от друга. Мой мотив для этой просьбы следующий: как только я «устроюсь», я буду читать Спинозу и Лейбница, и я особенно хочу знать, в чем они согласны с вами, а в чем расходятся. Если вы сделаете это, я обещаю прислать вам результат, а вместе с ним и свое собственное кредо.

Да благословит вас Бог!

С. Т. КОЛЬРИДЖ. Книга Блуменбаха содержит ссылки на всех лучших авторов по каждому предмету. Мой друг Т. Пул просит меня узнать, какие, по вашему мнению, части или свойства дуба дубят шкуры? И является ли холодная вода полным растворителем для этих частей или свойств? Я понял от Пула, что ничто так мало не изучено, как химическая теория дубления, хотя ничто не имеет большего значения в кругу мануфактур; другими словами, отдает ли дубовая кора холодной воде все те свои части, которые дубят?

Кольридж и его семья наконец обосновались в Грета-Холле в июле 1800 года, и он пишет об этом событии Джозайе Веджвуду.

ПИСЬМО 93. ДЖОЗАЙЕ ВЕДЖВУДУ

24 июля 1800 г.

Мой дорогой сэр,

Я нахожу ваше письмо по прибытии в Грасмир, а именно датированное 29 июня, с тех пор и до настоящего времени, за исключением последних нескольких дней, я был более нездоров, чем когда-либо с тех пор, как покинул школу. Много дней я был вынужден не вставать с постели, а когда освободился от этого заточения, я самым мучительным образом страдал от пары опухших век и головы, в которую при малейшем волнении кровь, казалось, приливала и отливала, как шум прибоя на берегу из рыхлых камней. Однако, слава Богу, я теперь поправляюсь.

То, что Том получает такое удовольствие от природных пейзажей, поражает меня так же, как и вас. Полная неспособность, которую я обнаружил в себе, связывать какие-либо, кроме самых вялых чувств, с божественными объектами, которые окружали меня, и тошнотворные усилия заставить мое восхищение служить природе, вызвали у меня сочувствие к его прежнему состоянию здоровья, которого я никогда раньше не мог иметь. Я от всей души желаю, чтобы он наслаждался удовольствиями, подобными тем, которыми я сейчас наслаждаюсь со всей этой новизной ощущений; тем сладострастным соответствием крови и плоти во мне с бризом и солнечным теплом, которое заставляет выздоровление более чем вознаграждать за болезнь.

Я расстался с Пулом с болью и унынием — за него и за себя в нем. Я бы отдал решительное предпочтение Стоуи для проживания. Он был также так удобно расположен, что я был на пути почти всех, кого люблю и уважаю. Но там не было подходящего дома, и не было перспективы найти подходящий дом.

* * * Эти вещи ничего бы не значили, если бы я мог остаться в Стоуи, но теперь они приходят ко мне, чтобы уменьшить мое сожаление. Добавьте к этому решимость Пула провести год или два на континенте в случае мира и смерти его матери. Бог на небесах, благослови ее! Я уверен, она недолго проживет. Это первый день моего прибытия в Кесвик. Мой дом просторный, расположен на возвышенности, в фурлонге от города; перед ним огромный сад, более двух третей которого сдается в аренду как сад для продажи продукции; но прогулочные дорожки — наши. Совсем позади дома — кустарники и склон, засаженный процветающими деревьями десяти- или пятнадцатилетнего возраста, внизу которого находится восхитительная тенистая аллея вдоль реки Грета, длиной в четверть мили. Комната, в которой я сижу, открывает из одного окна вид на озеро Бассентуэйт, леса и горы. Из противоположного — на Дервентуотер и фантастические горы Борроудейла. Прямо перед ним — дикая местность гор, ловящих и пропускающих свет и тени в любое время. Позади дома, входя во все наши виды, — Скиддо.

Мои знакомые здесь приятны, а на некотором расстоянии находится поместье сэра Гилфреда Лоусона с очень большой и дорогой библиотекой, к которой, у меня есть все основания надеяться, я буду иметь свободный доступ. Но когда я проживу здесь еще несколько дней, я напишу вам подробный отчет о своем положении. Вордсворт живет в двенадцати милях. Примерно через год он, вероятно, также поселится в Кесвике. Немалое преимущество здесь в том, что две трети года мы находимся в полном уединении. Оставшаяся треть оживлена и кишит туристами всех форм, размеров и характеров. Это именно то место, которое я бы порекомендовал романисту или автору фарсов. Кроме того, в это время года всегда есть надежда, что друг может оказаться среди этой разношерстной толпы, которую привлекает это место. Вот и все о Кесвике.

Вы видели мой перевод «Валленштейна»? Это скучная тяжелая пьеса, но я питаю надежды, что вы сочтете язык по большей части естественным и хорошим здравым английским языком; на это совершенство, если я могу претендовать на него в какой-либо работе поэзии или прозы, я буду очень необычным писателем, по крайней мере. Я сейчас работаю над своим «Введением к Жизни Лессинга», которое, я надеюсь, будет в печати до Рождества, то есть «Введение», которое будет опубликовано первым. Да благословит вас Бог,

С. Т. КОЛЬРИДЖ. Джозайе Веджвуду, эсквайру.

На следующий день Кольридж написал Дэви.

ПИСЬМО 94. ДЭВИ

Кесвик, вечер пятницы, 25 июля 1800 г.

Мой дорогой Дэви,

Работай усердно, и если успех не запляшет, как пузырьки в соли (со спиртовой лампой под ней), пусть дьявол и его мать заберут успех! Мой дорогой друг! из окна передо мной — великий «лагерь» гор. Великаны, кажется, разбили там свои палатки. Каждая гора — это палатка великана, и как свет струится из них. Дэви! я «страдаю», чтобы ты был с нами.

У. Вордсворт такой ленивец, что я сам себя ставлю в неловкое положение, давая за него обещания: как только я получил ваше письмо, я написал ему. Надеюсь, он немедленно напишет Биггсу и Коттлу. В любом случае, эти стихи пока не должны быть им переданы, потому что то прекрасное стихотворение «Братья», которое я читал вам на Пол-стрит, я забыл вам передать, а оно должно открывать сборник. Однако я верю, что призвал спящего барда заклинанием столь могущественным, что он проснется и вручит тот меч Аргандира, который должен сразить чародея «Gaudyverse» с головы до пят.

Что вы думаете о том случае, который я перевел для вас с немецкого? Что я был благонамеренным сапожником, который судил выше сапога[1] с большим рвением, чем мудростью!! Я приписываю себе авторство этого слова «ultra-crepidated», оно возникло в моем мозгу, как творение. С этой почтой я пишу Тобину. Годвин отправился в Ирландию, в гости к Каррану, сообщает «Morning Post»; к Граттану, пишет Ч. Лэм.

Мы пили чай в тот вечер, прежде чем я покинул Грасмир, на острове посреди того прекрасного озера; наш чайник раскачивался над огнем, подвешенный к ветке ели, а я лежал и видел, как леса, горы и озеро дрожат и словно идеализируются сквозь тонкий дым, поднимающийся от чистых красных углей еловых шишек, которые мы собрали: позже мы развели великолепный костер на берегу, у кустов бузины, чьи ветви вздымались и всхлипывали в устремленном вверх столбе дыма, и отражение костра, и нас, танцующих вокруг него, румяные, смеющиеся лица в сумерках; отражение этого в озере, гладком, как то море, чьим волнам Сын Божий сказал: «Утишись!» Пусть Бог и все Его сыновья любят вас так же, как я.

С. Т. КОЛЬРИДЖ. Сара передает вам свои добрые пожелания. Хартли — это дух, танцующий на листе осины; воздух, которым дышит вон тот желтолицый и зевающий турист, для моего малыша — вечная закись азота. Никогда не рождалось более радостного существа. Боль для него настолько полностью пресуществляется радостями, которые текли до нее и устремлялись после, что зачастую через пять минут после того, как мать его высекла, он подходит и просит ее высечь его снова.[2]

[Сноска 1: «Ne sutor ultra crepidam» (Суди, дружок, не свыше сапога).]

[Сноска 2: Письмо CX следует за № 94.]

Кольридж теперь был так же очарован Озерным краем, как когда-то Стоуи. 22 сентября он написал Годвину.

ПИСЬМО 95. ГОДВИНУ

Понедельник, 22 сентября 1800 г.

Дорогой Годвин,

Я получил ваше письмо, а вместе с ним и приложенную записку[1], которая будет в точности возвращена вам первого октября.

Ваша трагедия[2] будет поставлена на Рождество! Я, признаться, лишь бегло просмотрел ваше письмо; поэтому неудивительно, что мое сердце продолжает биться не в такт. В самом деле, в самом деле, Годвин, такой поток надежды и страха нахлынул на меня, когда я читал эту фразу, какой вы сами себе не позволили бы почувствовать! Если есть что-то еще, о чем не мечталось в нашей философии; если это так, или если возможно, что мысль может вытолкнуть мысль за обычные пределы человеческого черепа и сердца; если скопление идей, составляющих личность, когда-либо соединяется и объединяется в нечто большее; если чувства могли бы когда-либо распространяться без рабского посредничества колеблющегося воздуха или отраженного света; я, кажется, чувствую внутри себя силу и мощь желания, которые могли бы направить модифицирующий, повелевающий импульс на целый театр. Что все это значит? Увы! Что трезвый рассудок не знает иного способа истолковать все это, кроме как сухой фразой: желаю вам успеха! То, о чем сообщил вам Лэм, основано на правде. Мистер Шеридан через Стюарта передал просьбу Вордсворту представить трагедию для его сцены; а мне — заявление, что провал моей пьесы произошел из-за моего упрямства в отказе от каких-либо изменений. Я рассмеялся, а Вордсворт улыбнулся; но моя трагедия останется в Кесвике, а трагедия Вордсворта вряд ли эмигрирует из Грасмира. Драма Вордсворта в ее нынешнем состоянии не подходит для сцены, а он недостаточно здоров, чтобы подчиниться каторжному труду по приведению ее в надлежащий вид. Моя же ни на что не годится, кроме как возбудить в умах добрых людей надежду, что «молодой человек, вероятно, сделает лучше». В первые моменты я думал переписать ее и с этой целью послал Лэму за копией. Я прочитал один акт, изменил свое мнение, а вместе с ним и свое желание.

Ваши чувства относительно крещения, полагаю, во многом схожи с моими! Порой я размышляю о Человеке с таким благоговением, свожу все его безумства к таким великим первоначальным законам интеллекта и таким образом созерцаю их как вечно меняющиеся воплощения Вечной Жизни, что навозный шарик ламы или коровья кисточка, которую судорожно сжимает умирающий брамин, становятся освященными и возвышенными чувствами, которые группируются вокруг них. В этом настроении я восклицаю: мои мальчики должны быть крещены! Но затем на меня находит другой приступ мрачной философии. Я смотрю на своего обожаемого Хартли — он движется, он живет, он находит импульсы изнутри и снаружи, он — любимец солнца и бриза. Природа, кажется, благословляет его как свое собственное дитя. Он смотрит на облака, горы, живых существ земли, прыгает и ликует! Торжественные взгляды и торжественные слова до сих пор связывались в его сознании только с великими и величественными объектами: с молнией, с громом, с водопадом, пылающим в лучах заката. Тогда я говорю: позволю ли я ему видеть серьезные лица и слышать серьезные акценты, пока его лицо окропляют? Должен ли я сам быть серьезным и солгать ему? Или я должен смеяться и учить его оскорблять чувства своих ближних? К тому же, разве мы все в этот час не изнемогаем под бременем Надежды? От таких мыслей я встаю и даю обет написать книгу строгого анализа, в которой я выскажу «все», что считаю истиной, на самом обнаженном языке, на каком это только можно сказать.

Моя жена сейчас чувствует себя вполне хорошо. Конечно, вы могли бы приехать и провести здесь ближайшие четыре недели, не без пользы для нас обоих. Сама слава этого места приближается; местный гений только что облачается в свои высшие атрибуты. Но, прежде всего, я настаиваю на этом, потому что мой ум был занят размышлениями, которые тесно связаны с теми занятиями, что до сих пор составляли вашу полезность и значимость: и, как бы я ни желал вам успеха на сцене, я все же не могу смириться с мыслью, что вы перестанете выступать как смелый мыслитель-моралист. Я хочу, чтобы вы написали книгу о силе слов и процессах, посредством которых человеческие чувства формируют с ними связи — короче говоря, я хочу, чтобы вы «философски осмыслили» систему Хорна Тука и решили великие вопросы: есть ли основания полагать, что действие, носящее видимость преднамеренного сознания, может быть просто органическим, и возможна ли серия таких действий — и по пятам за этим вопросом последовал бы старый: «Является ли логика сущностью мышления?» — иными словами: «Возможно ли мышление без произвольных знаков? Или насколько слово «произвольный» является неверным названием? Не являются ли слова и т. д. частями и ростками растения, и каков закон их роста?» В некотором роде я попытался бы разрушить старую антитезу Слов и Вещей, возвышая, так сказать, Слова до Вещей, причем живых вещей. Весь вздор о вибрациях и т. д. вы, конечно, отбросили бы.

Если то, что я здесь написал, покажется вам бессмыслицей или здравым смыслом в арлекинаде «запредельных» выражений, приостановите свое суждение, пока мы не увидимся.

Искренне ваш,

С. Т. КОЛЬРИДЖ. Я был в деревне, когда был опубликован «Валленштейн». Лонгман прислал мне полдюжины — обратная перевозка книги не стоила того.

[Сноска 1: Заем в десять фунтов.]

[Сноска 2: «Антонио».]

Кольридж попросил Годвина стать крестным отцом его ребенка, на что Годвин ответил отказом. Отсюда и отрывок в вышеприведенном письме о крещении.

Дэви теперь занимал значительную часть внимания Кольриджа. 9 октября он написал:

ПИСЬМО 96. ДЭВИ

Вечер четверга, 9 октября 1800 г.

Мой дорогой Дэви,

Я был очень рад, рад с «дрожью» в сердце, снова увидеть ваш почерк. Много раз я замирал, забыв обо всем любопытстве к Франции и Англии, вглядываясь в переднюю колонку объявлений «Morning Post Gazetteer» в поисках «Гальванических привычек древесного угля мистера Дэви...» Клянусь душой, я верю, что нет ни одного слова в этих строках, вокруг которого не вращался бы целый мир образов; ваша комната, сад, холодная ванна, залитые лунным светом скалы, Барристед, Мур и простодушный Фрер, и мечты о чудесных вещах, связанных с вашим именем — и Скиддо, и Гламара, и Игл-Крэг, и вы, и Вордсворт, и я на их вершинах! Умоляю вас, напишите мне немедленно и скажите, что вы имеете в виду под возможностью принятия вами нового занятия[1]; добились ли вы успеха в той мере, в какой ожидали, в ваших недавних химических исследованиях?

В вашем стихотворении[2] «impressive» (впечатляющий) употреблено в значении «impressible» (восприимчивый) или пассивный, не так ли? Если так, то это не по-английски; жизнь «diffusive» (диффузная) также не по-английски. Последняя строфа вносит «смятение» в мой ум и уныние — и, кроме того, это уже так часто говорилось материалистами и т. д., что не стоит повторять. Если бы стихотворение закончилось более оригинально, короче говоря, если бы не последняя строфа, я рискну утверждать, что никогда не было столько строк, которые так непрерывно сочетали бы естественные и красивые слова со строгими философскими истинами, т. е. научно философскими. Насчет второй, третьей, четвертой, пятой, шестой и седьмой строф я сомневаюсь, какая из них самая красивая. Не думайте, что я цепляюсь за нежную любовь к будущей идентичности, но мысль, которую вы выразили в последних строфах, могла бы быть более величественно и, следовательно, более утешительно проиллюстрирована. Я забыл сказать, что «sameness» (одинаковость) и «identity» (идентичность) — слова слишком этимологически одинаковые, чтобы ставить их так близко друг к другу.

Что касается меня, я делаю мало достойного упоминания. Я пишу для Стюарта в «Morning Post» и вынужден богом Пекунией, который был одним из имен верховного Юпитера, выпустить том писем из Германии, который будет приличной книгой для «праздного чтения», и не более того. «Кристабель» разрослась до 1300 строк и так понравилась Вордсворту, что он счел нескромным печатать два тома со своим именем, в которые включено так много чужого; и, что было важнее, поэма находилась в прямом противоречии с самой целью, ради которой были опубликованы «Лирические баллады», а именно — эксперимент, чтобы увидеть, насколько те страсти, которые одни только придают ценность необычайным происшествиям, способны заинтересовать сами по себе в происшествиях обыденной жизни. Поэтому мы намерены опубликовать «Кристабель» вместе с длинной поэмой Вордсворта белым стихом под названием «Коробейник»[3]. Уверяю вас, я очень иначе думаю о «Кристабель». Я предпочел бы написать «Руфь» и «Леди Природы»[4], чем миллион таких поэм. Но почему я клевещу на собственный дух, говоря, что предпочел бы? Бог знает, мне так же приятно, что они «написаны». Я «знаю», что в настоящее время это так, и я «надеюсь», что так будет и впредь; мой ум «дисциплинировал» себя для добровольного проявления своих сил, без какой-либо привязки к их сравнительной ценности.

Я не могу отозваться благоприятно о здоровье У., но, право, он не воздал должного добрым предписаниям доктора Беддоса. Я видел, как его лицо темнело, а все надежды исчезали, когда он видел «предписания» — его «скептицизм» относительно лекарств! Нет, это не просто «скептицизм»! И все же теперь, когда горох и бобы отошли, у меня есть надежда, что он всерьез предпримет честную и полную попытку. Я искренне радуюсь выздоровлению Беддоса.

Вордсворт опасается, что вы были сильно измучены печатниками из-за него, но вы можете посочувствовать ему. Работы, за которые я собираюсь взяться, как только позволят денежные дела, — это «Жизнь Лессинга» и «Эссе о поэзии». Последнее еще ближе моему сердцу, чем первое: его заглавие было бы «Эссе об элементах поэзии» — в действительности это была бы «замаскированная» система морали и политики.

Когда будете писать, а пишите скорее, скажите мне, как я могу получить ваше эссе о закиси азота. Если бы вы попросили Джонсона отправить экземпляр Лэкингтону, чтобы его поместили в ежемесячную посылку мистера Кросвейта для Кесвика, я бы его получил. Важны ли ваши гальванические открытия? К чему они ведут? Все это «ultra crepidation» (суждение выше сапога), но хотел бы я иметь столько же знаний, сколько у меня сочувствия! Моя жена и дети здоровы; ребенок умирал несколько недель назад, поэтому добрые люди настояли на его крещении; его зовут Дервент Кольридж, назван в честь реки, ибо перед нашим домом Грета впадает в Дервент. Если бы это была девочка, имя было бы Грета. Кстати, Грета, или, вернее, Гриета, — это в точности Коцит греков; слово, буквально переведенное на современный английский, означает «Громко плачущая»; «to griet» на камбрийском диалекте означает громко реветь от горя или боли, и она действительно «ревет» со страшной силой!

Я ничего не скажу о Весне — жаждущий человек пытается думать о чем угодно, кроме ручья, когда знает, что до него десять миль!

Да благословит вас Бог! Ваш самый преданный

С. Т. КОЛЬРИДЖ.[5] Другое письмо Годвину в это время указывает на то, что Кольридж все еще рассчитывал завершить «Кристабель», которая, как подсчитал Кольридж, как мы уже видели, в законченном виде составила бы 1300 строк.

[Сноска 1: Несомненно, уход из Пневматического института в Королевский.]

[Сноска 2: То, что озаглавлено «Написано после выздоровления от опасной болезни». Его можно найти в «Мемуарах его жизни», том I, стр. 390. Критические замечания Кольриджа относятся к нему в том виде, в каком оно было написано впервые; слова, вызвавшие возражения, не встречаются в нем в исправленном печатном виде.]

[Сноска 1: Название, измененное на «Прогулка» (The Excursion).]

[Сноска 2: «Три года росла она под солнцем и дождем».]

[Сноска 5: Письмо CXI — это наше 96-е.]

ПИСЬМО 97. ГОДВИНУ

Понедельник, 13 октября 1800 г.

Дорогой Годвин,

Я сам слишком часто был тяжким грешником в вопросах переписки, чтобы чувствовать хоть малейшее желание упрекать своих друзей, когда они, возможно, долго молчат. Но, не говоря уже об этом, я не ожидал более быстрого ответа; ибо я предвидел обстоятельства, которые вы называете причинами вашей задержки.

Попытка закончить мою поэму для включения во второй том «Лирических баллад» отбросила меня так далеко назад в моих занятиях ради хлеба насущного, что я едва ли смогу оправдать себя, подвергая вас расходам на те несколько строк, которые я, возможно, смогу нацарапать на этой бумаге — но некоторые части вашего письма глубоко заинтересовали меня, и я хотел сказать вам об этом. Во-первых, вы знаете Кембла, а я нет. Но мои предположительные суждения относительно его характера побуждают меня настаивать на абсолютном пассивном подчинении его мнению, и это еще и потому, что я хотел бы оставить каждому человеку его собственное ремесло. «Ваше» ремесло заключалось в данном случае, «во-первых», в том, чтобы доставить мудрое удовольствие вашим ближним в целом, и, «во-вторых», дать мистеру Кемблу и его соратникам возможность радовать ту часть ваших ближних, что собралась в театре. Что касается того, что относится к первому пункту, я был бы очень огорчен, если бы люди более великие, чем мистер Кембл, могли побудить вас изменить «но» на «все же» вопреки вашим собственным убеждениям. Прежде всего, автор должен быть искренним перед публикой; и когда на титульном листе стоит Уильям Годвин, это подразумевает, что У. Г. одобряет то, что следует далее. Кроме того, ум и тонкие чувства притупляются от такой угодливости. Но в театре это Годвин и К° «ex professo» (по долгу службы). Я рассматривал бы это почти в том же свете, как если бы я написал песню, которую должен сочинить Гайдн, а спеть Мара; я, конечно, знаю, что такое поэзия, но я не знаю так хорошо, как он и она, что подойдет к его нотам или ее голосу. То, что актеры и менеджеры часто ошибаются, — правда, но все же их ремесло есть «их» ремесло, и презумпция в пользу того, что они правы. Что касается печати, я хотел бы, чтобы вы были заботливо щепетильны; потому что вы должны выступать перед более многочисленной и более респектабельной толпой, чем та, которую представляет вам театр, и в новой роли — поэта, практически применяющего свои философские знания. Если возможно, приезжайте поэтому, и давайте обсудим каждую страницу и каждую строку.

Теперь о чем-то, что, я хочу верить, еще важнее, а именно о целесообразности ваших будущих философских размышлений. На ваше второе возражение, вытекающее из нынешнего «отлива» мнений, лучше всего ответит тот факт, что Макинтош и его последователи находятся на «приливе». Это в значительной степени в вашу пользу, ибо человечество в настоящее время — грубые спорщики. Они рассуждают в постоянной антитезе; Макинтош — оракул, а Годвин, следовательно, дурак. Теперь морально невозможно, чтобы Макинтош и софисты его школы могли придерживаться этого мнения. Вы можете с полным правом воскликнуть вместе с Иовом: «О, если бы мой противник написал книгу!» Когда он опубликует ее, с ним будет покончено, и тогда умы людей сильно склонятся к тем, кто укажет в интеллектуальных восприятиях источник морального прогресса. Каждый человек в глубине души поддерживает ваши общие принципы. Группа недопеченных демократов с состоянием устала быть отделенной от своих богатых собратьев. Они хотят сказать что-то в защиту своего поворота. Макинтош вкладывает это «что-то» им в уста, и некоторое время они будут восхищаться им и превозносить его. Через некоторое время эти люди вернутся в ряды, из которых они вышли, а жизнь — слишком печальная вещь для людей в целом, чтобы доктрина непрогрессивности оставалась популярной. Люди не могут долго сохранять свою веру в Небеса «над» голубым небом, но Небеса у них будут, и тот, кто лучше всех рассуждает на стороне всеобщего желания, будет самым популярным философом. Что касается вашего первого возражения, что вы логик, позвольте мне сказать, что ваши привычки аналитичны, но вы недостаточно читали путешествий, странствий и биографий — особенно жизнеописаний, написанных самими людьми — и вы слишком рано представили свои идеи на суд других людей в разговорах. Человек должен долгое время вынашивать свои мнения в уединении и самолюбовании, и искать сочувствия и любви, а не разоблачения или порицания. Отбросьте, мой дорогой друг, вашу теорию Столкновения Идей и примите теорию Взаимного Продвижения. Я хочу написать больше и изложить вам одно прибыльное дело, которое, я думаю, было бы в высшей степени полезно для вашего собственного ума и для которого у вас здесь была бы всякая возможность. Я выражаю теперь серьезное желание, чтобы вы приехали и присмотрели дом. Перевел ли вам Стюарт 10 фунтов на мой счет?

С. Т. КОЛЬРИДЖ. Я бы с радостью написал любые стихи, но к прологу или эпилогу я абсолютно неспособен.

Кольридж был потрясающим ходоком и альпинистом. Следующее письмо повествует о любопытном приключении во время шторма в горах.

ПИСЬМО 98. ДЭВИ

18 октября 1800 г.

Мой дорогой Дэви,

Наши горы на севере заканчиваются горой Каррок — огромной, крутой, массивной грудой камней, пустынно испещренной вереском; у ее подножия течет река Колдер, а между ней и горой Боускейл лежит узкая долина, настолько узкая, что в самом широком месте она не более фурлонга. Но эта узкая долина «так» зелена, «так» прекрасна, что бывают настроения, когда человек мог бы заплакать, глядя на нее. На этой горе Каррок, на вершине которой находятся остатки огромного друидского круга из камней, я бродил, когда нашло густое облако и окутало меня такой тьмой, что я не видел десяти ярдов перед собой, а вместе с облаком — шторм с ветром и градом, подобного которому я никогда раньше не видел и не чувствовал. На самой вершине находится конус из камней, сложенный пастухами и называемый «Человек Каррока». Такие конусы есть на вершинах почти всех наших гор, и все они называются «людьми». У подножия «Человека Каррока» я сел в поисках укрытия, но ветер стал таким страшным и тираническим, что я опасался, как бы некоторые камни не обрушились на меня, поэтому я на ощупь пробрался дальше вниз и наткнулся на три скалы, расположенные таким образом 1/3\2***, каждая из которых поддерживала другую, как детский карточный домик, и в углублении и заслоне, который они создали, я просидел долгое время, укрытый, как будто я был в своем собственном кабинете, в котором сейчас пишу: там я сидел с полным чувством поклонения силе и «вечной связи» энергии. Тьма исчезла, как по волшебству; далеко, далеко, далеко на юге горы Гламара и Грейт-Гейбл и их семейство предстали отчетливо, в глубочайшем, чернейшем «синем» цвете. Я встал, а позади меня была радуга, яркая, как самая яркая. Я спустился по краю потока и прошел, или, скорее, прополз (ибо я был вынужден спускаться на четвереньках), мимо многих обнаженных водопадов, пока, утомленный и голодный (и с почти сломанным пальцем, который остается распухшим до размера двух пальцев), я не достиг узкой долины и одинокого дома, приютившегося в ясенях и платанах. Я вошел, чтобы потребовать всеобщего гостеприимства этой страны; но вместо жизни и комфорта, обычных в этих одиноких домах, я увидел грязь и всяческое проявление нищеты — бледную женщину, сидящую у торфяного огня. Я попросил у нее хлеба и молока, и она послала маленького ребенка принести их, но сама не встала. Я очень сытно поел черного, кислого хлеба и выпил миску молока, и попросил ее позволить мне заплатить ей. «Нет, — говорит она, — мы не настолько скудны — вы желанный гость; но не знаете ли вы какого-нибудь средства от ревматизма, ибо я так долго болею, что почти готова умереть?» Поэтому я посоветовал ей есть побольше горчицы, так как видел в рекламе что-то об эссенции горчицы, излечивающей самые упорные случаи ревматизма. Но напишите мне и скажите какое-нибудь средство от ревматизма; он у нее в плечах и пояснице, главным образом. Я очень хочу отправиться с несколькими бутылочками снадобья к этой бедной женщине. Я бы прошел десять миль как десять ярдов. С любовью и почтением,

Мой дорогой Дэви, ваш,

С. Т. КОЛЬРИДЖ.[1] [Сноска 1: Письмо CXII — это наше 98-е.]

Следующее письмо рассказывает о том, как Кольридж написал Вторую часть «Кристабель», которая была сочинена до 4 октября («Журналы» Дороти Вордсворт, I, 51).

ПИСЬМО 99. ДЖОЗАЙЕ ВЕДЖВУДУ

Кесвик, 1 ноября 1800 г.

Мой дорогой сэр,

Я хотел бы верить, что эксперимент, который ваш брат провел в Вест-Индии, не является полностью обескураживающим. Если теплый климат не сделал ничего, кроме того, что предотвратил ухудшение его состояния, это, безусловно, свидетельствует о некоторой силе; и, возможно, климат, столь же благоприятный в стране с более разнообразными интересами, в Италии или на юге Франции, может побудить вашего брата сделать более длительную попытку. Если (дисциплинируя себя до безмолвной бодрости) я мог бы быть хоть каким-то утешением для него, будучи его спутником и помощником в течение двух или трех месяцев, в предположении, что он пожелает путешествовать и будет нуждаться в более подходящем спутнике, я бы поехал с ним с охотной привязанностью. Вы легко поймете, мой дорогой друг, что я говорю это только для того, чтобы расширить круг выбора вашего брата — ибо даже в выборе есть некоторое удовольствие.

Часто случаются маленькие странные совпадения во времени, которые возвращают мгновенную веру в понятие симпатий, действующих на расстоянии. Я впервые услышал о возвращении вашего брата в прошлый понедельник, в день, которым датировано ваше письмо, от Стоддарта. Если бы дождь лил на мою обнаженную кожу, я не мог бы чувствовать себя более странно. 300 или 400 миль, которые разделяют нас, казались превращенными в моральную дистанцию; и я знал, что за все это молчание я сам несу ответственность; ибо я закончил свое последнее письмо обещанием последовать за ним вторым и более длинным, прежде чем вы сможете ответить на первое. Но сразу по прибытии в эту страну я взялся закончить поэму, которую начал, под названием «Кристабель», для второго тома «Лирических баллад». Я пытался выполнить свое обещание, но глубокое невыразимое отвращение, которое я испытал при переводе проклятого «Валленштейна», казалось, поразило меня бесплодием; ибо я пытался и пытался, и ничего из этого не выходило. Я отступился с более глубоким унынием, чем мне хочется помнить. Ветер со Скиддо и Борроудейла часто был таким громким, как только может быть ветер, и много прогулок в облаках в горах я совершил; но все было тщетно, пока однажды я не обедал в доме соседнего священника и каким-то образом выпил так много вина, что мне потребовались усилия и ловкость, чтобы удержаться на краю трезвости. На следующий день мои способности к стихосложению вернулись ко мне, и я продолжал успешно, пока моя поэма не стала такой длинной и, по мнению Вордсворта, такой впечатляющей, что он отверг ее из своего тома как несоразмерную как по размеру, так и по достоинству, и как диссонирующую по своему характеру. Тем временем я запутался в старом сорите старого софиста — прокрастинации. Я позволил своим необходимым делам накопиться так ужасно, что пренебрегал писать кому-либо, пока боль, которую я испытывал от того, что не пишу, не заставляла меня тратить столько часов на мечты об этом, сколько хватило бы на переписку всей жизни. Но для написания письма требуется нечто большее, чем время — по крайней мере, у меня. Моя ситуация здесь действительно восхитительна; но я чувствую то, что потерял — чувствую это глубоко — это повторяется чаще и болезненнее, чем я ожидал, настолько, что я почти никогда не чувствую себя побуждаемым, то есть с удовольствием побуждаемым писать Пулу. Я привык чувствовать себя более как дома в его большой ветреной гостиной, чем в своем собственном коттедже. Мы хорошо подходили друг другу — мой животный дух исправлял его склонность к меланхолии; и было что-то как в его понимании, так и в его привязанностях, такое здоровое и мужественное, что мой ум освежался в его компании, а мои идеи и привычки мышления день за днем приобретали все больше субстанции и реальности. В самом деле, в самом деле, мой дорогой сэр, со слезами на глазах и со всем сердцем и душой, я желаю, чтобы нам всем было так же легко встретиться, как тогда, когда вы жили в Апкотте. И все же, когда я пересматриваю сделанный мною шаг, я не знаю, как я мог бы поступить иначе, чем поступил. Все, что я обещал себе в этой стране, оправдалось далеко за пределами моих ожиданий. Комната, в которой я пишу, открывает шесть различных пейзажей — два озера, долина, река и горы, туманы, облака и солнечный свет создают бесконечные комбинации, как будто небо и земля вечно разговаривают друг с другом. Часто, будучи в глубоком раздумье, я подходил к окну и оставался там, глядя, не видя; внезапно озеро Кесвик и фантастические горы Борроудейл в его верховьях входили в мой разум с такой внезапностью, как будто меня вырвали из Чипсайда и впервые поместили в то место, где я стоял — и это восхитительное чувство — эти приступы и трансы новизны, полученные от давно известного объекта. Река Грета течет за нашим домом, ревя, как необузданный сын холмов, затем огибает и скользит прочь спереди, так что мы живем на полуострове. Но помимо этого эфирного питания для глаз у нас есть очень существенные удобства. Мы близко к городу, где у нас есть респектабельные и дружелюбные знакомые, и самый разумный и поистине превосходный врач. Наш сад является частью большого питомника, который для нас так же приватен, как если бы весь он был нашим собственным, и таким образом у нас есть восхитительные прогулки, не выходя за ворота нашего сада. Мой домовладелец, который живет в соседнем доме, ибо два дома построены так, чтобы выглядеть как один большой, — скромный и добрый человек, с необычным характером. Самой строгой экономией он поднялся из возчика до обладания комфортной независимостью. Он всегда очень любил читать и собрал почти 500 томов наших самых почитаемых современных писателей, таких как Гиббон, Юм, Джонсон и т. д. Его привычки экономии и простоты остались с ним, и все же более бескорыстного человека я едва ли знал. Недавно, когда я хотел рассчитаться с ним за аренду нашего дома, он выглядел очень тронутым, сказал мне, что мое проживание рядом с ним и то, что он так много общается с Хартли, — это большое утешение для него и его экономки, что у него нет детей, которых нужно обеспечивать, и он не собирается жениться; и, короче говоря, что он вообще не хочет с меня никакой арендной платы. Конечно, я отшутился от этого; но он категорически отказался получать какую-либо плату за первые полгода под предлогом, что дом не полностью обставлен. Хартли живет прямо в этом доме, и, как вы можете себе представить, немалая радость для моей жены иметь добрую, любящую, материнскую женщину, отделенную от нее только стеной. В восемнадцати милях от нашего дома живет сэр Гилфред Лоусон, у которого есть роскошная библиотека, главным образом по естественной истории — добрый и щедрый, но слабый и тщеславный человек, который был чрезвычайно любезен со мной. Среди прочих диковинок он держит пару диких зверей, несколько орлов и т. д. Хозяин зверей в Эксетер-Чейндж прислал ему большого медведя — а с ним длинное письмо с инструкциями относительно питания и т. д. животного, и много просьб относительно других приятных четвероногих, которых он желал прислать баронету по умеренной цене, и заканчивающееся таким образом: «и остаюсь вашего благородия самым преданным покорным слугой, Дж. П. Позвольте мне, сэр Гилфред, прислать вам буйвола и носорога». Такой же аккуратный постскриптум, как я когда-либо слышал — торговая невозмутимость, с которой эти милые маленькие животные пришли ему на ум как раз в конце письма! Через три недели вы увидите письма о «Возвышении и состоянии немецких крестьян». Я счел удобным составить том из моего путешествия и т. д. по Северной Германии — и письма (ваше имя, конечно, стерто) находятся в руках печатника. Я так устал переписывать и сочинять, что, когда обнаружил, что они написаны более тщательно, чем остальные, я даже отправил их как есть.