«Blackwood's Edinburgh Magazine, Том 67, № 411, январь 1850»

После смерти отца Говард выкупил свою свободу у оптового бакалейщика на Уотлинг-стрит и отправился путешествовать по Континенту. Он не был лишен вкуса к искусству; и именно в это время, предполагает мистер Браун, он привез из Италии те картины, которыми впоследствии украсил свое любимое поместье в Кардингтоне.

Вернувшись из этого тура, он снял жилье в Сток-Ньюингтоне, в доме миссис Лойдор, вдовы, которой было за пятьдесят, довольно скромного положения в жизни и постоянной больной. Она, однако, ухаживала за ним с такой заботой во время тяжелой болезни, которой он был поражен, проживая под ее крышей, что по выздоровлении он предложил ей руку и сердце. «Против этого неожиданного предложения», — говорит мистер Браун, — «леди сделала возражения, главным образом на основании большого различия в их возрасте; но мистер Говард, будучи твердым в своем намерении, союз состоялся, как полагают, в 1752 году, когда ему было около двадцати пяти лет, а его невесте — пятьдесят два. По этому случаю он вел себя с щедростью, которая, по-видимому, была присуща его натуре, передав все небольшое независимое состояние своей жены ее сестре. Брак, таким образом, своеобразно заключенный, был продуктивным для взаимного удовлетворения сторон, которые в него вступили. Миссис Говард была женщиной отличного характера, приятной в своем нраве, искренней в своем благочестии, наделенной хорошими умственными способностями и готовой проявлять их силу в каждом добром слове и деле».

Так гласит трезвое повествование мистера Брауна. Не так мистер Диксон упускает возможность для прекрасного описательного письма. Читайте и восхищайтесь:—

«Когда он стал выздоравливать, его план созрел в форму. Когда опасность полностью миновала, его здоровье восстановилось до привычного состояния; он предложил ей, как единственную достойную награду за ее услуги — игрушку? украшение? кошелек? дом? поместье? или любой из тех щедрых даров, которыми богатые и великодушные выздоравливающие вознаграждают своих любимых слуг? Нет. Он предложил ей свою руку, свое имя, свое состояние! Конечно, добрая леди была поражена зловещей формой благодарности своего пациента. Она начала возражать, будучи старше и имея больше житейской мудрости, чем ее возлюбленный. Говорят даже, что она серьезно отказалась дать свое согласие на этот брак, приводя различные аргументы, которые могли быть справедливо выдвинуты против него, — неравенство в годах, состоянии, социальном положении сторон и так далее — но все безрезультатно. Ум Говарда был решен. Во время своего медленного выздоровления он тщательно взвесил дело — пришел к выводу, что его долг — жениться на ней, и ничто теперь не могло изменить его решимость. Борьба между ними должна была быть чрезвычайно любопытной: чувство долга с обеих сторон, основанное на честных убеждениях, без сомнения, — взаимное уважение без пожирающего огня, — холодное и логическое взвешивание аргументов вместо быстрого мольбы торжествующей страсти; молодой человек без обычных вдохновений юности, с одной стороны; вдова, прошедшая свой расцвет, но простая, бесхитростная, неамбициозная, искренне пытающаяся отвергнуть и отбросить юность, богатство, защиту, честь, социальный ранг, — те самые вещи, ради которых женщин учат одеваться, позировать, интриговать, почти обходить небеса, с другой стороны; — образуют вместе картину, которая имеет свой романтический интерес, несмотря на несоответствие основной идеи. Скромная жизнь не лишена своих героических актов. Цезарь, отказывающийся от римской короны, даже если бы он был действительно серьезен и без задней мысли в своем отказе, — это жалкий кусок великодушия по сравнению с отказом миссис Лойдор от руки Говарда. Наконец, однако, ее сопротивление было преодолено непреклонной волей ее жениха. Один из современных биографов придал налет романтики сцене этой домашней борьбы, которая, если бы леди была молодой и красивой — то есть, если бы элемент страсти мог быть допущен на арену — была бы поистине очаровательной. Как есть, читатель может принять ее с такими модификациями, которые он или она сочтет необходимыми. «При первой же возможности», — говорит этот серьезный, но обладающий воображением летописец, — «мистер Говард выразил ей свои чувства в самых сильных выражениях привязанности, уверяя ее, что если она отвергнет его предложение, он станет изгнанником навсегда для своей семьи и друзей. Леди было за сорок [достаточно верно! ей было также за пятьдесят, добрый мастер-историк], и поэтому она настаивала на несоответствии их лет, а также их обстоятельств; но, после предоставления ей двадцати четырех часов для окончательного ответа, его красноречие преодолело все ее возражения, и она согласилась на союз, в котором благодарность должна была восполнить недостатки страсти!» Критика только испортила бы красивую картину — так пусть она останется».

Критика уже испортила картину, какая она есть. Но это не имеет значения для мистера Диксона. Цитата, которой он счел нужным украсить свои страницы, взята из анонимного памфлета, опубликованного в 1790 году под названием «Жизнь покойного Джона Говарда, эсквайра, с обзором его путешествий». Мистер Диксон, однако, очевидно, извлекает ее из вторых рук из примечания у мистера Брауна, где она процитирована, вместе с некоторыми другими отрывками из того же выступления, с прямой целью опровержения и противоречия. Это то, что мистер Диксон назвал бы художественным — подбирать то, что было отброшено как бесполезное, и, с легким оттенком сомнения, брошенным на его подлинность, использовать его снова.

Примечание мистера Брауна на той же странице его мемуаров (стр. 634) предоставит нам еще один пример этой остроумной процедуры. Это примечание гласит:—

«Мы информированы в мемуарах мистера Говарда, опубликованных в Gentleman's Magazine, что в период его проживания в качестве жильца в доме миссис Лойдор он имел обыкновение выезжать утром на несколько миль с книгой в кармане, спешиваться, поворачивать свою лошадь пастись на общинную землю и проводить несколько часов за чтением. «Однако при очень тщательном наведении справок», — говорит автор «Жизни мистера Говарда», вставленной в Universal Magazine, — «у лиц, очень близких и которые часто выезжали с ним, мы уверены, что они никогда не видели и никогда не слышали о такой практике».

Мистер Диксон использует первую часть примечания, игнорируя вторую.

«Говорят», — пишет он, серьезно приостанавливая свое суждение о подлинности факта, — «говорят в современном биографическом уведомлении, что он часто выезжал на милю или две в сельскую местность, привязывал свою клячу к дереву или отпускал ее пастись на обочине; а затем, бросаясь на траву, под дружелюбную тень, читал и размышлял часами. Это утверждение, если оно верно, указывало бы на более романтический и поэтический темперамент у Говарда, чем обычно спокойный и христианский стоицизм его манеры заставил бы ожидать».

То, что мистер Диксон никогда не консультировался с самим мемуаром в Gentleman's Magazine, мы со временем будем иметь возможность показать. Этот мемуар, бесполезный как авторитет, стал печально известным из-за клеветы, которую он породил. Но этот сопоставитель документов, этот искатель преданий, этот создатель невообразимых исследований никогда не перелистывал страницы Gentleman's Magazine ради того некролога, который из-за своей клеветнической атаки вызвал так много споров во всех биографиях Говарда, включая его собственную.

Эта жена, так своеобразно выбранная, умерла через два или три года после своего замужества. Говард снова свободен и одинок, и снова пускается в путешествие. Мы находимся в 1755 году, и великое землетрясение в Лиссабоне превратило этот город в руины. Он отправляется посмотреть на грандиозное и ужасающее зрелище. Доктор Эйкин называет это возвышенным любопытством. Мы предполагаем, что никакой другой мотив, кроме любопытства, не побуждал его по этому случаю; было бы, безусловно, очень трудно предложить какой-либо другой. Никакие трудности, однако, не пугают мистера Диксона. По его словам, — «Говард, привлеченный сообщениями о беспримерных страданиях выживших, как только оказался в своем собственном распоряжении, решил поспешить со всей возможной скоростью им на помощь!» В одиночку он должен был справиться с землетрясением.

Лиссабона, однако, ему не суждено было достичь. Судно, на котором он плыл, было захвачено французским капером, а он, вместе с остальными пассажирами и экипажем, доставлен в Брест и там удерживался военнопленным. Бедствия заключения он здесь испытал сам, и в не самой мягкой форме: впоследствии, когда другие обстоятельства привлекли его внимание к положению заключенных, воспоминание о его собственных страданиях пришло на помощь его состраданию к другим. «Возможно», — говорит он в предисловии к своему первому отчету, — «то, что я перенес по этому случаю, усилило мое сочувствие к несчастным людям, чей случай является предметом этой книги».

Освобожденный под честное слово, он вернулся в Англию, получил обмен и затем обосновался в своем поместье в Кардингтоне. Здесь он занимал себя планами по улучшению положения своих арендаторов. Научные исследования и изучение медицины, которым он время от времени посвящал себя, также занимали его внимание. Именно в этот период он был избран членом Королевского общества, несомненно, не из-за «ценности, придаваемой» нескольким сообщениям о состоянии погоды, а, как разумно говорит нам доктор Эйкин, «в соответствии с похвальной практикой этого общества — привязывать джентльменов состояния и досуга к интересам знания, включая их в этот орган».

Говард теперь вступил в брак во второй раз. 25 апреля 1758 года он женился на Генриетте Лидс, второй дочери Эдварда Лидса, эсквайра из Крокстона, в Кембриджшире. Этот союз признан всеми его биографами во всех отношениях подходящим. Равенство возраста, гармония чувств и, со стороны леди, прелести личности и приятность характера — все способствовало счастливому союзу. И так оно и было. К сожалению, счастье было таким же кратким, как, по-видимому, было совершенным. Его вторая жена также скончалась через несколько лет — «единственные годы», — сказал сам Говард, — «истинного наслаждения, которые я знал в жизни».

По этому случаю мистер Диксон, после того как влил в Говарда «мягкое и вкрадчивое очарование девственной страсти», приступает к описанию своей Генриетты на самом одобренном языке романиста: «Хотя ее черты не были отлиты в самой изысканной форме греческой красоты, она была очень светлой — имела большие выразительные глаза, широкий лоб, изысканно очерченный рот» и т. д. Неужели мы никогда больше не уберем резец с человеческого лица?

В связи с этим вторым браком Говарда его биографы рассказывают черту характера, которая будет по-разному оцениваться разными умами — мы рассказываем ее словами мистера Диксона:—

«Мы не должны упустить инцидент, который произошел до церемонии, который очень знаменателен для откровенности и твердости Говарда в эту эпоху. Заметив, что многие неприятности возникают в семьях из обстоятельств, пустяковых самих по себе, вследствие того, что каждый индивид желает поступать по-своему во всем, он решил избежать всех этих источников домашнего раздора, установив свою собственную верховную власть в первом же случае. Вполне мыслимо, что его прежний опыт семейной жизни мог привести его к тому, чтобы настаивать на этом условии. Во всяком случае, он договорился с Генриеттой, что во всех вопросах, в которых возникнет разница мнений между ними, его голос должен решать. Это может звучать очень нерыцарственно в терминах, но это оказалось чрезвычайно полезным на практике. Немногие люди имели бы моральную честность предложить такое соглашение своим возлюбленным в такое время; хотя, в то же время, немногие колебались бы сделать самые большие мысленные оговорки в свою пользу. Может быть также, что немногие молодые красавицы были бы склонны относиться к такому предложению иначе, чем с насмешкой и гневом, как бы они ни осознавали, что, как только свадебные церемонии пройдут, их вернейшим средством к счастью будет быстрое принятие принципа, так изложенного.

«Хотелось бы, чтобы мужчины и женщины стали искреннее друг с другом! Великий социальный порок этого века — его недоверчивость».

И мистер Диксон после этого пускается в не знаем какие героические рассуждения об этикете, об английском законе, морали и конституции, все по поводу послушания Генриетты! Со своей стороны, мы не смотрим с большим уважением на это условие, которое вызывает восхищение мистера Диксона и, по-видимому, встречает его сердечное сочувствие. Такое условие, вероятно, было бы простой недействительностью; с ним или без него, более сильная воля преобладала бы; но если мы должны предположить, что это действительно обязывающее обязательство, формирующее основу супружеского союза, оно представляет нам что угодно, только не привлекательный аспект. Это была суровая черта в характере Говарда, или ошибочный принцип, который он принял — эта любовь к власти — это притязание на домашний абсолютизм — который не должен был давать никаких причин и не допускать никаких вопросов.

В справедливости к характеру Говарда мы не должны оставлять это дело полностью в руках мистера Диксона. Все, что он рисует, является, более или менее, карикатурой. Авторитет, на котором основано его повествование, — это следующее утверждение преподобного С. Палмера, данное у Брауна, стр. 55:—

«Правда в том», — говорит мистер Палмер в своей рукописной мемуаре о своем выдающемся друге, — «у него была высокая идея (некоторые из его друзей могут подумать, слишком высокая) об авторитете главы семьи. И он считал правильным, потому что наиболее удобным, поддерживать его ради избежания несчастных последствий домашних споров. На этом принципе я более чем однажды слышал, как он приятно рассказывал о соглашении, которое он заключил с последней миссис Говард до их брака, что, чтобы предотвратить все споры по тем маленьким вопросам, которые, как он заметил, были главными причинами беспокойства в семьях, он должен всегда решать. На это любезная леди охотно согласилась и всегда придерживалась. И она никогда не жалела об этом соглашении, которое, как она обнаружила, сопровождалось счастливейшими последствиями. Таково было мнение, которое она питала как о его мудрости, так и о его доброте, что она полностью соглашалась во всем, что он делал, и ни одна леди никогда не казалась счастливее в супружеских узах».

Здесь дело имеет гораздо менее отталкивающий аспект, чем в версии мистера Диксона, который, по сути, преувеличил в своем рвении черту характера Говарда, на которую его лучшие друзья, по-видимому, всегда смотрели с большим или меньшим сожалением и неодобрением.

Поскольку единственное другое обстоятельство, связанное с домашней жизнью Говарда, которое у нас будет место упомянуть, также имеет особое отношение к этой черте его характера, мы отойдем от хронологического порядка событий и упомянем его здесь. Его последняя жена оставила ему одного ребенка, сына. Этот сын вырос распутным юношей; его плохо отрегулированная жизнь привела к болезни, а болезнь закончилась безумием. К этому последнему недугу, говорит нам мистер Браун, он уполномочен сказать, что была наследственная предрасположенность — мы предполагаем, он имеет в виду со стороны матери.

Сразу после смерти Говарда среди некрологов Gentleman's Magazine появился мемуар об усопшем, в котором жалкая судьба сына прямо возлагается на строгость отца. Весь мемуар полон ошибок. Для этого крайняя поспешность, с которой он был неизбежно написан, служит оправданием. Но никакое оправдание не может быть дано за извращенный и злобный дух, который он обнаруживает. Самый следующий номер журнала открывается четырьмя или пятью письмами, адресованными мистеру Урбану, все протестующие против и опровергающие эту беспочвенную клевету; и каждый биограф чувствовал себя обязанным заметить и отразить эту клевету.

Дело в том, что писатель или писатели мемуара — ибо несколько человек были заняты составлением этого очень поспешного и жалкого выступления — были совершенно невежественны как относительно образования, которое получил сын, так и относительно распутного курса и последующего расстройства его здоровья, в которое он впал. Они знали только, что сын был в сумасшедшем доме, а отец был строгим дисциплинатором; и они самым неоправданным образом объединили их вместе в отношении причины и следствия. «Все перспективы», — говорят они, говоря о юноше, — «были разрушены отцовской строгостью, которая привела молодого человека в такое несчастное положение, что потребовалось его помещение туда, где он сейчас находится, или недавно находился».

Оправдание Говарда от этой клеветы является полным; происхождение недуга сына ясно прослежено; его привязанность к своему ребенку amply продемонстрирована, и его непрекращающаяся тревога воспитать его в добродетели и благочестии сделана столь же явной. Но его самые близкие друзья придерживались мнения, что его поведение по отношению к сыну не было разумным и что его метод воспитания юноши был отнюдь не так мудро, как добросовестно принят. Это единственное обвинение, если его можно так назвать, которому подвержен отец; ни от этого мы не претендуем оправдать его.

«Согласовано со всех сторон», — говорит мистер Браун, — «что Говард питал самые возвышенные представления об авторитете главы семьи — представления, почерпнутые скорее из библейской истории патриархальных времен, чем из каких-либо наших современных кодексов этики или систем образования». Соответственно, нам говорят, что он воспитывал своего ребенка с самого раннего младенчества к безоговорочному послушанию. Ни разу не ударив ребенка, но проявляя твердость цели, которую было безнадежно думать поколебать, он установил такой авторитет над ним, что сам Говард однажды сказал, что «если бы он сказал мальчику сунуть палец в огонь, он верит, что он бы это сделал». Когда он был младенцем и плакал от страсти, отец брал его, клал тихо себе на колени, ни говорил, ни двигался, но давал ему плакать, пока он не уставал. «Этот процесс, повторенный несколько раз, имел такой эффект, что ребенок, если плакал когда-либо очень сильно, становился тихим в тот момент, когда отец брал его». Когда он стал старше, самым суровым наказанием, которое налагал отец, было заставить его сидеть тихо в его присутствии, не разговаривая, в течение времени, пропорционального характеру проступка. Но эта бесстрастная, похожая на статую твердость должна была исключить всякое приближение к товариществу или доверию со стороны сына. Это было все еще послушание только страха. «Его друзья», — мы цитируем из мистера Брауна, — «и среди них самые близкие из них, преподобный мистер Смит, думали, что в случае с его сыном он завел эти патриархальные идеи слишком далеко и что мальчиком его темперамента (сын описан как живого нрава) его бы больше уважали и он обладал бы большим реальным авторитетом над ним, если бы он попытался убедить его в разумности своих команд, вместо того чтобы всегда принуждать к послушанию им на своем родительском авторитете». Мы, следовательно, можем позволить себе сказать, что мы смотрим на этот аспект характера Говарда как отнюдь не достойный уважения. Как муж он претендовал на несправедливую прерогативу, а как родитель он развелся с авторитетом от убеждения, не позволяя послушанию смешиваться и объединяться с сыновней привязанностью.

Мистер Диксон, конечно, не опускает свою дань возмущения против клеветы Gentleman's Magazine. Мы сказали, что он не дал себе труда взглянуть на сам мемуар, который он осуждает. Вот доказательство:—

«Атроциозная клевета, к которой делается ссылка», — говорит мистер Диксон, — «была обнародована в Gentleman's Magazine в некрологе филантропа. Обвинение было сделано на основании одного утвержденного факта — а именно, что Говард однажды запер своего сына на несколько часов в уединенном месте, положил ключ в карман и уехал в Бедфорд, оставив его там, пока не вернулся ночью. По появлении этой статьи друзья прославленного покойника выступили публично, чтобы оспорить факт и отрицать выводы, сделанные из него. Мередит Таунсенд, один из самых близких друзей Говарда, просеял историю до дна и дал следующее описание ее происхождения».

Это обвинение было выдвинуто не на основании одного лишь этого утверждения — да и вообще не на основании какого-либо факта, — оно было сделано исключительно на авторитете самого автора. Упомянутая история не встречается в некрологе журнала «Джентльменс мэгэзин». Авторы этого некролога никогда не слышали об этой истории, иначе, можно не сомневаться, они бы ею воспользовались. Следовательно, друзья прославленного покойного не могли выступить с опровержением этой статьи, чтобы «оспорить факт и отвергнуть выводы». Если бы мистер Диксон внимательно прочитал мемуары Брауна, он не совершил бы этой оплошности, которая показывает, как мало он читал что-либо другое.

Упомянутая история распространялась еще при жизни Говарда, когда он находился в одном из своих путешествий. Преподобный мистер Таунсенд, «много лет бывший пастором мистера Говарда в Сток-Ньюингтоне», воспользовался первой же возможностью, чтобы упомянуть об этом самому Говарду, который опроверг ее и рассказал ему о случае, который, по его мнению, должен был послужить поводом для этих слухов. После смерти Говарда история была снова оживлена — где и кем, мистер Браун нам не сообщает. Преподобный мистер Палмер после этого получил от мистера Таунсенда объяснение, которое тот услышал от самого Говарда. Письмо, которое последний адресовал преподобному мистеру Палмеру, приведено полностью у Брауна (примечание, стр. 645). Это письмо преподобный мистер Палмер передает редактору «Юниверсал мэгэзин» и упоминает, что выдержки из него, без его разрешения, попали в «Джентльменс мэгэзин».

Объяснение этой истории, приведенное там, вкратце сводится к следующему. Говард однажды занимался со своим ребенком в садовом домике, который также служил беседкой, когда слуга прибежал в большой спешке и сказал, что какой-то джентльмен верхом на лошади хочет немедленно поговорить с ним. Чтобы не терять времени, он велел малышу сидеть тихо и пообещал скоро вернуться. Чтобы тот не натворил бед, он запер дверь. Джентльмен задержал его разговорами дольше, чем он ожидал, и заставил забыть о ребенке. После отъезда гостя, вспомнив, где оставил ребенка, он бросился освободить его и нашел его мирно спящим на циновке на полу.

31 марта 1765 года Говард потерял свою вторую жену. Проведя некоторое время в ставшем теперь печальным уединении в Кардингтоне, он снова покидает Англию и отправляется на континент. Путешествие для него, как и для многих других, — лишь облегчение от тщетной скорби или от изнуряющей болезни невостребованной энергии. Именно во время этой поездки в Италию мы можем проследить, более отчетливо, чем обычно, работу ума Говарда. Некоторые заметки и фрагменты дневника, который он вел, дали нам это понимание.

Он намеревался отправиться на юг Италии. Он останавливается в Турине. Он недоволен собой. Эта жизнь осмотра достопримечательностей, это бродяжничество туриста не удовлетворяют его. Он не поедет дальше. Но мы должны привести саму выдержку из его журнала. Мы цитируем по более верному тексту мистера Брауна — мистер Диксон имеет привычку опускать здесь и там предложения, если они не соответствуют его вкусу, и украшать все тире и необычной пунктуацией.

«Турин, 1769 г., 30 ноября. — Мое возвращение, не увидев южной части Италии, было результатом долгих размышлений, так как я опасался неразумного использования Таланта, потраченного лишь из любопытства, при потере многих суббот, и так как многие пожертвования должны были быть приостановлены ради моего удовольствия, что было бы, как я надеюсь, вопреки общему образу моей Жизни, и что при ретроспективном взгляде на смертном одре вызвало бы Боль, как недостойную Ученика Христа, — чей разум должен быть сформирован в моей душе. — Эти мысли, вместе с расстоянием от моего дорогого мальчика, заставляют меня обуздать свое любопытство и отправиться в обратный путь. — О, почему Суета и Глупость, Картины и Безделушки, или даже величественные (sic) горы, прекрасные холмы или богатые долины, которые вскоре будут поглощены, должны занимать мысли кандидата в вечное царство — червя, которому суждено вечно ползать по Земле, которого Бог возвысил до надежды на Славу, которая вскоре откроется тем, кто омыт и освящен Верой в кровь Божественного Искупителя! Смотри вперед, о моя Душа! как низко, как подло, как мало все, кроме того, что имеет отношение к этому славному Миру Света, Жизни и Любви — Приготовление Сердца от Бога — Приготовь Сердце, О Боже! твоего недостойного Творения, и Тебе да будет вся слава во все безграничные века Вечности.

Подписано Дж. Г.

«Этой ночью моя трепещущая душа почти жаждет совершить свой полет, чтобы увидеть и познать чудеса искупительной Любви — присоединиться к торжествующему Хору — Грех и Скорбь улетели прочь — Бог мой Искупитель — все во всем — О! счастливые Духи, которые в безопасности в тех обителях».

Соответственно, он поворачивает назад. Он летит обратно в Голландию. Он сейчас в Гааге. Это вечер воскресенья, 11 февраля 1770 года. Вот часть его самоанализа. Многие из этих цитат мы не будем приводить; мы знаем, что они выглядят неуместно и производят странное, не самое приятное впечатление, когда встречаются на страницах светской литературы. Но без некоторых выдержек невозможно составить верное представление о характере Говарда.

«О! чудеса искупительной любви! Некоторая слабая надежда, даже у меня! через искупительную милость в совершенной праведности — полная искупительная жертва вскоре станет инструментом богатой свободной благодати и милости Божьей через божественного Искупителя. О, воскликни, душа моя, благодать, благодать — свободная, суверенная, богатая, безграничная благодать! Не я, не я, злозаслуживающее, адзаслуживающее создание! — но где умножился грех, я верю, преизобилует благодать. * * * *

«Пусть не занимают мои мысли, душа моя, интересы момента, и не будут предпочтены моим вечным интересам. Смотри вперед, к той славе, которая откроется тем, кто верен до смерти. Душа моя, ходи с Богом; будь верна, держись, выдерживай, и тогда — какие слова могут это выразить! — Дж. Г.»

Но он не мог оставаться в Голландии. «Пребывание в Голландии», — пишет он, — «или в любом другом месте, угнетает мой дух». Он возвращается в Италию. Он посещает Геную, Пизу, Флоренцию, Рим и продлевает свое путешествие до Неаполя.

Было, и, возможно, до сих пор остается обычаем у определенного круга религиозных людей заключать в письменной форме торжественный завет с Богом и подписывать его собственной рукой. Именно в Неаполе Говард уединяется в своей комнате, составляет и подписывает такой завет. По-видимому, впоследствии он носил его с собой. С той же формальностью, с какой человек переоформляет завещание, он «возобновляет завет, Москва, 27 сентября 1789 года».

Нам нет нужды следовать за ним в остальной части этого путешествия. Он возвращается в Англию, и мы видим, какой человек ступил на ее берега.

Те, кто знаком с религиозным миром и религиозными биографиями, подтвердят наши слова о том, что язык, который мы процитировали из этого журнала, и другие выдержки, которые можно прочитать у Брауна, сами по себе не проявили бы какой-то необычайной степени благочестия или самоотверженности. У определенного круга лиц такой язык стал привычным; у других он на самом деле выражает лишь весьма преходящее состояние возбуждения. Торжественные самообвинения — восторженные упоения — мы слышали и то, и другое из уст самых мирских, эгоистичных, корыстолюбивых людей, которых мы когда-либо знали. Именно дальнейшая жизнь Говарда доказывает, что для него такой язык имел свое первое, подлинное, полное значение. Эти отрывки из его дневника объясняют его жизнь, а его жизнь не менее объясняет их.

По возвращении в Кардингтон он занимался, как и прежде, планами по улучшению положения своих арендаторов; строил для них лучшие дома и возводил школу. Но в конце концов произошло событие, которое наполнило его самопожирающую энергию благородной задачей, которой она жаждала. Избранный верховным шерифом графства Бедфорд, он по долгу службы попал в тюрьму. Он стал свидетелем страданий, вымогательства, несправедливости, многогранной жестокости, которым попустительство законодательства позволяло там царить и бесчинствовать.

«Бедственное положение заключенных», — говорит он в предисловии к своему первому отчету, — «стало более непосредственно предметом моего внимания, когда я был шерифом графства Бедфорд; и обстоятельством, которое побудило меня к деятельности в их пользу, было то, что я видел некоторых, кто по вердикту присяжных был признан невиновным; некоторых, в отношении которых большое жюри не нашло таких признаков вины, которые подвергли бы их суду; и некоторых, чьи обвинители не явились против них; после того как они были заключены на месяцы, их волокли обратно в тюрьму и снова запирали, пока они не выплатят различные сборы тюремщику, клерку суда и т. д. Чтобы исправить эту несправедливость, я обратился к мировым судьям графства с просьбой о назначении жалованья тюремщику вместо его сборов. Суд был должным образом тронут этой жалобой и готов был предоставить желаемое облегчение; но им требовался прецедент для возложения расходов на графство. Поэтому я проскакал по нескольким соседним графствам в поисках прецедента; но вскоре узнал, что та же несправедливость практикуется и там; и, заглядывая в тюрьмы, я видел сцены бедствия, которые я с каждым днем все больше стремился облегчить».

Эти притеснения, эти бедствия он вытащил на свет. Можно сказать, что он открыл их — настолько равнодушен в то время был один класс общества к страданиям другого. Его официальное положение дало ему именно ту высоту, которая была необходима, чтобы его голос был услышан. Внимание парламента было привлечено. Он был допрошен перед комитетом всей Палаты; он получил благодарность парламента; и был принят законопроект о вознаграждении тюремщика жалованьем вместо сборов — тем самым исправляя одну из самых необычайных злоупотреблений, которые, безусловно, когда-либо терпели в цивилизованном обществе.

Вот, значит, была задача, чтобы напрячь все его силы и поглотить все его человеколюбие. Здесь было бедствие, которое нужно облегчить, и несправедливость, которую нужно исправить, и нация, которую нужно было пробудить от ее преступной небрежности. Доброжелательный, либеральный, систематически и настойчиво благотворительный, не чуждый осуществлению власти и цензуры, с неугомонной и неукротимой энергией, с исключительным постоянством и твердостью цели, эта задача задействовала все его добродетели и то, что в других жизненных обстоятельствах могло бы оказаться его недостатками. Даже его любовь к путешествиям — его новое занятие подходило ему. Удивительно ли, что со всеми этими способностями религиозный человек, снедаемый желанием совершить какое-то доброе и великое дело, посвятил ему свою жизнь и свое состояние, свои дни и свои ночи, и каждую способность своей души. Он нашел свой путь. Его нога была на нем; и он шел по нему до своего смертного часа.

После инспекции тюрем Англии, Шотландии и Ирландии он в 1775 году совершил первое из тех путешествий на Континент, единственной целью которых была инспекция тюрем. И впредь во всех своих путешествиях он настолько поглощен этой единственной целью, что не обращает внимания ни на что другое. Ни дворец, богатый живописью и скульптурой; ни прекрасные холмы и долины — только тюрьма и лазарет могут удержать его на мгновение. Однажды он соблазняется послушать прекрасную музыку — она отвлекает его внимание — он отказывается от музыки. Язык Берка в его известном панегирике так же верен, как и красноречив.

«Он посетил всю Европу — не для того, чтобы обозревать роскошь дворцов или величественность храмов — не для того, чтобы производить точные измерения остатков древнего величия, или составлять шкалу любопытства современного искусства — не для того, чтобы собирать медали или сличать рукописи — но для того, чтобы погрузиться в глубины темниц, окунуться в заразу больниц, обозревать обители скорби и боли, измерить масштаб и размеры нищеты, угнетения и презрения, вспомнить забытых, позаботиться о пренебрегаемых, посетить покинутых, и сравнить и сопоставить бедствия всех людей во всех странах. Его план оригинален, и он полон гениальности, как и человечности. Это было путешествие открытий, кругосветное плавание милосердия. Уже польза от его труда ощущается в большей или меньшей степени в каждой стране. Я надеюсь, он предвосхитит свою окончательную награду, увидев все ее последствия полностью реализованными в своей собственной».

Но благо — ибо великая задача такого рода была настоящим благом для такого духа, как у Говарда — было почти упущено. Прежде чем он отправился за границу в свое первое филантропическое путешествие, он рисковал сам оказаться в заключении в стенах Палаты общин как член парламента от города Бедфорд. Город ранее находился под контролем дома Расселов. Откликаясь на призыв «Уилкс и Свобода!», корпорация восстала против своего лорда. Чтобы освободиться от его контроля, они смело создали пятьсот почетных свободных граждан, словом, выдумали пятьсот голосов, которые должны были быть в их собственном распоряжении. Мера, кажется, прошла бесспорно. Они, конечно, победили. Кого они избрали в первом порыве патриотизма, мы не знаем; но через несколько лет корпорация вознаградила свои собственные патриотические усилия, продав город тому, кто предложит больше. Таково, по крайней мере, было обвинение, выдвинутое против них в самом городе Бедфорд, где возникла сильная партия, которая предприняла энергичные усилия, чтобы вырвать выборы из их рук. Этой партией Уитбред и Говард были выдвинуты кандидатами. Кандидатами корпорации были сэр У. Уэйк и мистер Спэрроу. После ожесточенной борьбы на выборах и в комитете Палаты общин выборы были решены в пользу Уитбреда и Уэйка. Говард проиграл свои выборы — к счастью, как мы думаем — с перевесом всего в четыре голоса.

По возвращении с Континента он опубликовал свой первый отчет о состоянии тюрем. Мы намеревались дать некоторое описание этого и последующих публикаций Говарда, но наше место абсолютно не позволяет этого. Возможно, представится другой случай, когда мы сможем рассмотреть историю наших тюрем, для которой тома Говарда являются наиболее ценным вкладом. Мы должны ограничиться несколькими общими замечаниями о его трудах и самым кратким возможным описанием этого великого и знаменательного периода его жизни.

Вести наших читателей по многочисленным, утомительным и часто опасным путешествиям, которые Говард теперь предпринял для этой национальной и филантропической цели улучшения наших тюрем и исправительных домов, было бы совершенно невыполнимо. Но чтобы сразу дать им некоторое адекватное представление о его непрестанной деятельности, мы поместили в примечание резюме, взятое у доктора Эйкина, того, что можно считать его общественными трудами. [10]

Эти долгие, непрестанные и часто повторяющиеся путешествия — были ли они необходимы, некоторые будут искушены спросить, для цели, которую он имел в виду? Конечно, нескольких примеров, хорошо обоснованных, было бы достаточно, чтобы направить нас на правильный путь к реформированию наших тюрем. Но следует учитывать, во-первых, что Говард учил народ, выдающийся практически по своему интеллектуальному характеру, народ, который требует обучения на примере и прецеденте. Самые философские рассуждения, самая красноречивая диатриба не помогли бы и наполовину так сильно взбудоражить общественное мнение, как, с одной стороны, эти детали, которые Говард бросал перед ним, факт за фактом, беспощадно, неоднократно — детали жестокости и несправедливости, совершаемых или допускаемых нашими собственными законами; а с другой стороны, это простое утверждение, привезенное из-за границы, что в Генте, что в Амстердаме, что даже в Париже многие из зол, которые мы позволяли оставаться неизлечимыми, были излечены или никогда не допускались к существованию. Многого стоило сказать гражданину Лондона, что во Фландрии и в Голландии есть тюрьмы и работные дома, которые должны заставить его покраснеть.

И, во-вторых, пусть будет учтено, что сам Говард был выдающимся практиком. Он не писал книг умозрительных и не мыслил умозрительным образом. Именно от детали к детали его ум медленно продвигался к принципам и обобщениям. Эти тюрьмы — они были его книгами; эти повторяющиеся круги, которые он совершал по тюрьмам Европы, — они были его курсом чтения. Он перечитывал каждую испачканную страницу человеческого страдания, пока не убеждался, что понял все, чему она могла научить. Он не был Беккариа, чтобы провозглашать принцип из недр своей библиотеки (хотя следует упомянуть мимоходом, что он читал Беккариа — что человек умозрительного таланта стимулировал человека административного таланта, и они сотрудничали по всей Европе по одному и тому же великому предмету уголовного законодательства); его взгляд всегда был устремлен на практику, он получал мудрость в конкретном, принцип и пример неразрывно соединены: он так учился и так учил.

Опять же, в самой Англии не было системы, которая одинаково регулировала бы все тюрьмы страны; или, говоря более правильно, не было единообразия в злоупотреблениях, которые существовали среди них. Устройства были найдены в одной, следов которых нельзя было обнаружить в другой. Все были плохи, но зло в каждой было разным или принимало разные пропорции. В некоторых не было разделения между должником и преступником; в других они были должным образом классифицированы, но преступная сторона могла быть более позорно запущена, чем обычно. В некоторых не уделялось внимания больным; в других лазарет мог быть единственной частью тюрьмы, которая не была совершенно заброшена. Там мог быть хороший запас лекарств и никакой еды. В некоторых разделение двух полов прилично поддерживалось; в других нет. Было невозможно сделать какое-либо общее заявление, которое не вызвало бы многочисленных противоречий. Обвинение, строго справедливое в отношении Йорка, могло быть отвергнуто с негодованием Бристолем; в то время как по какому-то другому обвинению Бристоль мог быть виновником, а Йорк принять вид оскорбленной невинности.

Некоторые тюрьмы были частной собственностью; они сдавались в аренду тюремщику, и он должен был извлекать арендную плату и свою прибыль путем вымогательства, которое он мог практиковать на своих несчастных пленниках. Это были тюрьмы, принадлежащие свободам, поместьям и мелким судам, о существовании которых мало кто знал. В некоторых из них заключенный лежал, забытый своим кредитором — лежал там, чтобы голодать или жить на скудную и ненадежную благотворительность тех, кто давал несколько пенсов «голодающему должнику». Во многих случаях тюремщику — за все вознаграждение и привилегию — было разрешено держать кабак. Конечно, все, что подавалось заключенному благотворительностью, тратилось на пьянство. Злоупотребления были всех видов, странные и бесчисленные. Говард выслеживал их, одну за другой — записывал их — помещал в свою книгу — публиковал их миру.

Добавьте ко всему этому, что через некоторое время он стал наделен характером цензора тюрем. Он просматривал их, чтобы убедиться, что когда был принят хороший закон, он соблюдался. Никогда не было комиссара, которого так повсеместно уважали. Люди не настолько плохи, но все они восхищались его великим человеколюбием и его справедливостью, столь же великой. Никакое взяточничество, никакие комплименты и никакие угрозы не могли помочь. Напрасно тюремщик намекал ему, что тюремная лихорадка свирепствует в нижних палатах: хитрый чиновник так отпугнул многих посещающих магистратов, которые вежливо поблагодарили его за предупреждение и удалились. Говард вошел и не нашел тюремной лихорадки; но он нашел грязь и голод, которые были заперты там годами от глаз всех людей. Никакая опасность не останавливала его. Зараженная камера, куда даже хирург не хотел входить — из которой он вызывал больного человека, чтобы осмотреть его — была самой последней, которую он пропустил бы посетить. Этот характер общественного цензора он носил с собой за границей, так же как и дома. Иностранные властители искали его хорошего мнения об их учреждениях — консультировались с ним — съеживались от его упрека — упрека, который могла услышать вся Европа. Великий герцог Тосканский, Император Германии, Императрица России — все были обеспокоены тем, чтобы увидеть и услышать его. У него не было лести для них; отчет, который он давал, был так же верен, как страница из его записной книжки.

Поскольку популярное заблуждение преобладало в отношении характера Говарда, приписывая ему человеколюбие почти как единственный мотив, так и подобное популярное заблуждение преобладало относительно природы и целей этого человеколюбия. О нем иногда говорят так, как будто посещение больных и пленников и облегчение их индивидуально было главной целью его благотворительных путешествий и его непрестанных инквизиций. Если бы, действительно, он не сделал ничего больше, чем искал тех несчастных людей, которые на дне своих зараженных логовищ лежали, покинутые всем миром, он был бы достоин нашего восхищения и всех заслуг героической благотворительности. Но он сделал больше, чем это. Он стремился к постоянному улучшению положения заключенного. Он стремился еще дальше. Его цель была той же, что вызывает так много внимания в настоящий момент: посредством хорошей системы заключения как наказывать, так и реформировать преступника. «Сделать их лучшими людьми» — фраза, часто звучащая в его устах, когда он говорит о заключенных; и он думал, что это может быть достигнуто путем сочетания заключения с трудом, с полным воздержанием от опьяняющих напитков и другими хорошими правилами. Те, кто будет читать его отчеты с вниманием, будут удивлены, обнаружив, как часто он предвосхищал выводы, к которым привел более широкий опыт рефлексирующих людей нашего собственного века. Есть его заметка об одиночном заключении, которая могла бы быть принята как резюме тех взглядов, на которых остановились просвещенные люди после многих испытаний различных систем. Никакая ложная чувствительность не сопровождала человеколюбие Говарда. В некоторых отношениях он был более строгим дисциплинарием, чем это было бы общепринято.

Об этом аспекте его характера остается добавить только одно замечание: его ум никогда не был поглощен великими объектами общественной филантропии до забвения своих близких обязанностей и своих частных благотворительных дел: он был до последнего справедливым, внимательным, доброжелательным домовладельцем, точно так же, как он был Говардом-филантропом.

«Во время его отсутствия в одном из его туров», — говорит доктор Эйкин, — «очень респектабельно выглядящий пожилой джентльмен верхом на лошади, со слугой, остановился у гостиницы, ближайшей к дому мистера Говарда в Кардингтоне, и вступил в разговор с хозяином относительно него. Он заметил, что характеры часто кажутся очень хорошими на расстоянии, но не выдерживают пристального осмотра; поэтому он приехал к резиденции мистера Говарда, чтобы убедиться в нем. Джентльмен затем, в сопровождении хозяина гостиницы, пошел в дом и осмотрел его, вместе с хозяйственными постройками и садами, которые он нашел в идеальном порядке. Он затем навел справки о характере мистера Говарда как домовладельца, который был справедливо представлен; и несколько опрятных домов, которые он построил для своих арендаторов, были показаны ему. Джентльмен вернулся в свою гостиницу, объявляя себя теперь удовлетворенным правдой всего, что он слышал о Говарде. Этот респектабельный незнакомец был не кто иной, как лорд Монбоддо; и мистер Говард был очень польщен визитом и хвалил здравый смысл его светлости в принятии такого метода достижения истины, так как он считал это стоящим своих усилий».

Путешественник, который предпринял все эти филантропические путешествия, был человеком хрупкого телосложения, худым и скорее ниже среднего роста. Каждая черта и каждое движение провозглашали энергию и решимость. «Глаз», — говорит доктор Эйкин, — «живой и проницательный, сильные и выдающиеся черты лица, быстрая походка и оживленные жесты обещали пылкость в формировании и живость в исполнении его замыслов». «При всем том была мягкая улыбка», — говорит другой из его биографов, — «всегда готовая играть на его губах». «Я», — продолжает Эйкин, — «равным образом видел, как слеза чувствительности выступала на его глазах при воспоминании о некоторых из печальных сцен, свидетелем которых он был; и дух негодования вспыхивал в них при рассказе о случаях суровости и угнетения». В своей одежде и внешности он был удивительно опрятен, а в своих омовениях, как нам говорят, пунктуален, как мусульманин; — гораздо более, подозреваем мы. В остальном он свел свои потребности к самому низкому возможному масштабу. Воды и простейших овощей было достаточно. Животную пищу и все винные и спиртные напитки он совершенно отбросил. Молоко, чай, масло и фрукты были его роскошью; и он был одинаково скуп в количестве пищи и безразличен к установленным временам ее приема.

От заключенного и предмета тюремной дисциплины, как известно, внимание Говарда было направлено на меры по борьбе с чумой. Это была грандиозная идея — что он возглавит путь к какой-то общей схеме, которая будет принята по всей Европе и прилегающих частях Азии для сдерживания вторжений и, возможно, окончательного искоренения чумы. Ни ради какой цели он не страдал так сильно и не подвергал себя таким большим опасностям; намеренно садясь на судно с нечистым свидетельством о здоровье и подвергаясь опасному заключению в лазарете, чтобы каждая практика карантина могла быть ему тщательно известна. Нигде его поведение не было более героическим. Однако нельзя сказать здесь, что его цель была одинаково хорошо выбрана или что его труды увенчались каким-либо хорошим результатом. В то время как было бы трудно переоценить ценность его службы в качестве генерального инспектора тюрем Европы, мы не можем обнаружить в этой последней схеме ничего, кроме прискорбной траты героического человеколюбия. Имея дело с тюрьмами и исправительными домами, он имел дело со злом, природу которого он и все люди могли хорошо понять; но, имея дело с эпидемией, он был совершенно в неведении относительно самой природы бедствия, с которым он сталкивался. Очень вероятно, что если бы он реализовал свои самые смелые желания и построил лазарет по самому совершенному плану, сочетающему каждое ценное правило, которое он наблюдал в каждом лазарете Европы, это оказалось бы лишь дополнительной помехой.

Этот период его жизни более полон поразительных инцидентов, чем любой другой, но мы должны быстро пробежать по нему.

«Точка», — говорит мистер Браун, — «в которой он хотел начать свои новые исследования, был Марсель; но крайняя ревность французского правительства в отношении их левантийской торговли долгое время держала лазарет этого порта тщательно скрытым от глаз каждого иностранца; но, поскольку цель мистера Говарда была такой, которая не должна была пробудить ни политической, ни коммерческой ревности ни в ком, лорд Кармарден, тогдашний государственный секретарь по иностранным делам, обратился к французскому министру за разрешением для него осмотреть это знаменитое здание. После ожидания некоторое время в Гааге, в ожидании его прибытия, он отправился в Утрехт, чтобы навестить своего друга доктора Брауна, в доме которого он получил письмо от его светлости, информирующее его не только о том, что просьба, которую он предпочел, была категорически отклонена, но и о том, что он не должен даже думать о въезде во Францию, так как, если он это сделает, он будет рисковать быть заключенным в Бастилию. Говард, однако, не собирался отступать. Он немедленно отправился в Париж. В Париже, «легши спать, согласно своему обычному обычаю, около десяти часов, он был разбужен между двенадцатью и часом ужасным стуком в дверь своей комнаты, который, вскочив в некотором испуге, он немедленно открыл; и, вернувшись в постель, он увидел горничную, входящую со свечой в каждой руке, за которой следовал человек в черном пальто, со шпагой на боку, и руками, окутанными в огромную муфту. Эта странная особа немедленно спросила его, не Говард ли его имя. Раздраженный этим прерыванием, он поспешно ответил: «Да — и что с того?» Его снова спросили, не приехал ли он в Париж в брюссельском дилижансе, в компании с человеком в черном парике? На этот вопрос он дал какой-то такой раздраженный ответ, что не обращает внимания на такие пустяки; и его посетитель немедленно удалился в молчании. Немало встревоженный этим приключением, хотя и не теряя самообладания, и будучи не в состоянии успокоиться для сна, мистер Говард встал; и, оплатив свой счет накануне вечером, взял свой маленький сундук и, переехав из этого дома, в обычный час отправления занял свое место в дилижансе и отправился в Лион».

Таково повествование мистера Брауна. Предполагалось, что этот полуночный посетитель был офицером полиции и что, если бы Говард остался на несколько часов дольше в своем отеле, он был бы арестован. Но некоторая тайна все еще висит над этим приключением. Говард, в одном из своих писем, намекая на него, говорит, что с тех пор узнал, кем был его странный посетитель, и добавляет, что «он был на волосок от гибели»; и его биограф мистер Браун говорит нам, что —

«Он узнал, что человек в черном парике был шпионом, посланным с ним в Париж французским послом в Гааге, и что он сам был бы арестован тогда (в Париже), если бы мистер Ле Нуар не был в Версале в день его прибытия; и, поскольку несколько человек были недавно арестованы по весьма ложным или легкомысленным основаниям, он оставил приказы не производить арестов до его возвращения, которое было не раньше позднего вечера следующего дня, когда его преследовали, но не догнали».

Если это то, что узнал Говард, мы думаем, что его информатор должен был обмануть его. Атмосфера большой невероятности висит над этой историей. Французское правительство представлено как настолько желающее арестовать Говарда, если он въедет во Францию, что оно посылает шпиона путешествовать с ним из Гааги; если так, личность Говарда была достаточно известна полиции по его прибытии в Париж. Тем не менее, нам дальше говорят, что офицер посещает Говарда в полночь, только чтобы убедиться, что это Говард; — наносит визит, короче говоря, который не может иметь иного эффекта, кроме как дать тревогу его предполагаемому пленнику. В дополнение к этому мы должны предположить, что этот человек, которого французское правительство так стремится арестовать, продолжает свое путешествие беспрепятственно и проводит пять дней в Марселе, посещая именно тот лазарет, в который, как было известно, он направлялся, и инспекцию которого это правительство было так озабочено предотвратить.

Что касается других мотивов, которыми мистер Браун объясняет эти враждебные действия французского правительства, мы не можем придать им никакого веса. Во время предыдущего визита в Париж Говард был чрезвычайно желающим осмотреть внутренности Бастилии. Не будучи в состоянии получить разрешение, он смело постучал во внешнюю дверь и, приняв вид официального авторитета, вошел. Он проник в некоторые из внутренних дворов, прежде чем эта маленькая хитрость была обнаружена. Его, конечно, вывели. Он был вынужден довольствоваться описанием Бастилии, написанным на французском языке, публикация которого была запрещена правительством. Он получил копию и перевел ее на английский язык. Трудно предположить, что за это и за другую причину оскорбления гораздо более легкого характера Говард возбудил особую враждебность французского правительства.

Говард посетил лазарет Марселя, однако, под полным впечатлением, что полиция ищет его. Из Марселя он отправился в Тулон и осмотрел арсенал и состояние каторжников. Чтобы получить доступ в арсенал, он оделся, говорит мистер Браун, «по последней французской моде», так как англичанам было строго запрещено осматривать его вообще. Нам говорят, что эта маскировка была легка для него, «так как он всегда имел вид и внешность иностранца и говорил на французском языке с беглостью и правильностью». Мистер Диксон, верный своей системе карикатурного изображения всего, описывает его как «одетого как изысканный денди из Фобур Сент-Оноре!» Мы предполагаем, что это был французский джентльмен того периода, а не французский денди, которого имитировал Говард.

Затем он посетил несколько лазаретов Италии — отправился на Мальту — в Смирну — в Константинополь, везде совершая опасные инквизиции в отношении чумы. В Смирне ему «посчастливилось» встретить судно, направляющееся в Венецию с нечистым свидетельством о здоровье, и он садится на него. По пути судно подвергается нападению пиратов. «Люди», — говорит мистер Браун, — «защищались в течение значительного времени с большой храбростью, но в конце концов были сведены к альтернативе сдаться или быть перерезанными маврами, когда, имея на борту одну очень большую пушку, они зарядили ее всем, что могли достать под руку, и, наведенная самим мистером Говардом, она была разряжена среди команды корсаров с таким эффектом, что большое их число было убито, а другие сочли благоразумным убраться прочь». Наведенная самим мистером Говардом! Мы можем хорошо понять это. Бесстрашный, энергичный человек, член Королевского общества, посмотрел бы на возвышение пушки и протянул бы руку помощи, чтобы настроить ее.

Мы помещаем в примечание прощальный образец манеры мистера Диксона. Не удовлетворенный простой и вероятной картиной, которую представляет нам мистер Браун, он заставляет Говарда заряжать пушку, а также наводить ее — делает его единственным канониром на борту; и чтобы улучшить свою картину, после того как он провоевал половину битвы, он начинает ее заново, чтобы он мог разрядить свою пушку с большим эффектом. [11] Мистер Диксон рекламирует как свою следующую предстоящую работу историю наших тюрем. Мы сожалеем, что столь хороший предмет попал в такие плохие руки. Если он значительно не улучшится, у нас будет книга, обязательно изобилующая популярным и интересным материалом, ни на одной странице которой повествование не будет строго заслуживающим доверия.

В Венеции его ведут в лазарет, чтобы пройти карантин. Он заперт в тесной отвратительной комнате, сами стены которой источают гнилостные и зловонные запахи. Конечно, никогда ценная жизнь не была так героически поставлена на кон ради столь тщетной цели. Лежа здесь, пораженный легкой лихорадкой, он получил — мы цитируем мистера Брауна — «известие из Англии о двух обстоятельствах, которые произошли там, каждое из которых было поводом глубочайшего огорчения для его ума. Первым было создание фонда для возведения статуи в его честь; вторым — проступок его единственного сына».

Мы можем хорошо поверить, что они оба были огорчениями. Те, кто вник в характер Говарда, сразу почувствуют, что проект оказания ему какой-либо общественной чести был бы, на его собственном языке, «наказанием, а не наградой». Это было смешивание с его поведением и мотивами того самого сплава тщеславия и внимания к мнению людей, от которого он так стремился их очистить. Если великодушный человек совершил добрый поступок ради доброты, как это портит все, если вы платите ему за это! Вы унижаете его сразу. Он отказывается от вашей оплаты; он отрицал бы, если бы мог, свое предыдущее действие; он просит, во всяком случае, чтобы оно было совершенно забыто. Платить Говарду похвалой было, по его мнению, столь же великим несоответствием. Он съеживался от обесценивающей монеты. Он отрицал бы свою филантропию: «Скажите, что это мое хобби, если хотите», — слышно, как он в одно время бормочет. Умирая, он говорит своему другу: «Положите меня тихо в землю, поставьте солнечные часы над моей могилой, и пусть я буду забыт». Дитя Времени — разве этого было недостаточно?

Когда он сбежал из лазарета и вернулся в Англию, он написал письмо джентльменам, которые взялись собирать подписки, прося их отложить свой проект. Собранные деньги были частично возвращены, часть была потрачена на освобождение определенного числа бедных должников, а остаток был применен к возведению, после его смерти, статуи ему в соборе Святого Павла.

Своего сына он был вынужден передать на попечение сумасшедшего дома. Теперь он опубликовал информацию, которую получил с таким риском, о лазаретах и способе выполнения карантина, вместе с дополнительными наблюдениями о тюрьмах и больницах дома и за рубежом. В связи с этой публикацией рассказывается инцидент, который показывает чрезвычайную ценность, которую Говард придавал материалам, которые он собрал, а также исключительную настойчивость и решимость человека. Мы приводим его словами мистера Брауна: —