«Тропами еврейской книжности»

То, что является, безусловно, одной из самых интересных пластин Боденшаца, насколько я заметил, не появляется в Encyclopedia. Я имею в виду празднование Пятидесятницы, где Боденшац показывает нам как срезанные цветы, так и растущие растения в синагогальных украшениях дня. Цветочная кайма этой пластины особенно хорошо задумана. Очень привлекательна также картина Благословения Новой Луны: очертания домов выделяются в смелом рельефе. Боденшац заботится сообщить нам, что любимое время для церемонии — субботний вечер, когда мужчины все еще одеты в свои субботние одежды и, таким образом, производят хорошее впечатление. Священническое благословение также является заметным успехом; Коэн с руками у глаз впечатляет. Более одного раза Боденшац изображает любопытную сцену, когда-то обычную, ныне почти неизвестную. На передней части синагоги находится звезда, вырезанная в камне, и после свадьбы муж разбивает сосуд, бросая его в звезду. Стекло, где обычай сохранен, теперь разбивается под балдахином. Кстати, автор также знакомит нас с более знакомой церемонией того же характера на самой свадьбе или помолвке. Совершенно остроумна пластина, на которой диаграмматически представлены различные формы границ, связанных с законом о субботе.

Разумеется, немалое число этих картин посвящено разного рода диковинкам. Более причудливая сторона еврейских обрядов, очевидно, привлекает художника. Так, здесь мы видим обряд капарот с петухом перед Йом-Кипуром, надписи с именем Лилит над колыбелью новорожденного, микву, башмак для халицы — все они занимают подобающее им место. Однако Боденшац показывает эти вещи не для того, чтобы высмеять их. Он один из самых объективных авторов среди тех, кто еще до наших дней стремился воссоздать сцены из жизни синагоги. Должно быть, он был хорошо знаком с этими сценами; он наверняка видел их своими глазами. Похоже, он хотел, чтобы мы поняли это из одной из его картин, посвященных субботе, а их у него несколько. Я не имею в виду живость штрихов в его изображении вечера пятницы дома — хотя эта иллюстрация предполагает личное знакомство с предметом. И не имею в виду его картины с субботними печами, поскольку их можно было рассмотреть и в лавках. Но я имею в виду вот что. На его картине с интерьером синагоги мы видим идущую субботнюю службу. Справа стоит и наблюдает человек с непокрытой головой. Не намекает ли Боденшац на самого себя, предполагая, что он часто был зрителем там, где остальные были участниками? Возможно. Как бы то ни было, большинство тех, кому приходилось погружаться в литературу подобного рода, испытывают теплое чувство признательности к Боденшацу. Он не всегда был справедлив, но никогда не был недобр; никакие ошибки, которые он совершал (а в целом он удивительно точен), не были продиктованы предвзятостью. Любой ученый, любой художник гордился бы тем, что заслужил такой вердикт.

ПЕРВАЯ ЕВРЕЙСКАЯ ПЬЕСА ЛЕССИНГА

Существуют добродетели поважнее последовательности, и я нашел доброе слово для этого человеческого хамелеона Леона Модены. Но, безусловно, великая карьера становится лишь благороднее, когда через нее проходит последовательная цель. Вордсворт в своем знаменитом стихотворении спрашивал:

Кто этот счастливый воин? Кто тот, / Кем каждый человек, взявший в руки оружие, хотел бы стать?

И первая фраза его ответа гласит:

Это великодушный дух, который, будучи вовлеченным / В задачи реальной жизни, трудился / Согласно плану, радовавшему его детские мысли.

Если это так, то Лессинг был поистине счастливым воином. Ибо религиозная терпимость вплетена в его полную борьбы жизнь. Она была идеалом его юности и его зрелых лет. Ее можно увидеть в его «Натане», шедевре его зрелого гения, и она в равной степени лежала в основе его юношеской драмы «Евреи». Натан Мудрый — это Мендельсон, и он был списан с натуры; но «Путешественник», герой «Евреев», не является конкретным лицом, он был создан Лессингом из его собственного доброго сердца. Тридцать лет разделяют эти две пьесы (написанные, соответственно, в 1749 и 1779 годах). Но они едины по духу.

«Евреи» — это короткое произведение, хотя оно и включает двадцать три сцены. Некоторые из этих сцен очень кратки. Сюжет довольно прост. Барон и его дочь спасены путешественником от разбойников; впечатление, произведенное спасителем, столь велико, что барон склонен видеть в нем будущего зятя. Затем путешественник открывает тот факт, что он еврей. Барон и еврей расстаются с взаимным уважением. С драматической точки зрения пьеса не представляет большой ценности. «Путешественник» — это не столько личность, сколько олицетворение. Он — тип добродетели, чести, великодушия. Он оставляет равнодушным не потому, что, как возражал Михаэлис в 1754 году, он невозможно или, по крайней мере, невероятно совершенен, а потому, что он нарисован грубо и механически. Мендельсон полностью опроверг критику Михаэлиса; но, тем не менее, «Путешественник» обладает малым количеством тех человеческих, личных качеств, которые делают «Натана» столь убедительным и интересным. С другой стороны, барон выписан превосходно. Он не фанатичный юдофоб; он просто движим обыденной неприязнью к евреям. Лессинг даже в студенческие годы был слишком хорошим художником, чтобы накладывать краски слишком вызывающе.

Важность «Евреев» заключается, как мы видели, в предвосхищении «Натана Мудрого». Иногда тождество мыслей поразительно близко. В четвертом акте «Натана» происходит такой диалог:

Монах: Натан! Натан! Вы христианин! Клянусь Богом, вы христианин! Никогда не было лучшего христианина!

Натан: Мы единомышленники! Ибо то, что делает меня в ваших глазах христианином, делает вас в моих глазах евреем!

Сравните (как это сделал Нимейер) обмен репликами в «Евреях»:

Барон: Какими достойными уважения были бы евреи, если бы все они были такими, как вы!

Путешественник: А какими достойными восхищения были бы христиане, если бы все они обладали вашими качествами!

Говорят, что один царь повторил почти те же слова барона сэру Мозесу Монтефиоре. Не зафиксировано, чтобы последний ответил словами путешественника.

Эдмунд Берк в одной из своих речей об Америке протестовал, что невозможно составить «обвинительный акт против целого народа». Он забыл, как часто такие акты составляются против евреев. И если была одна вещь, которая больше всего остального вызывала гнев Лессинга, так это именно стрижка всех евреев под одну гребенку. Можно представить себе ликование, с которым Лессинг писал отрывок, в котором барон совершает именно это оскорбление, не осознавая своего крайне неудачного faux pas, ибо он еще не подозревает, что путешественник — еврей:

Барон: Мне кажется, что сами лица евреев настраивают против них. В их глазах можно прочесть злобу, обман, клятвопреступление. Почему вы отворачиваетесь от меня?

Путешественник: Вижу, вы большой знаток физиогномики — боюсь, сэр, что мое...

Барон: О, вы обижаете меня! Как вы могли допустить такое подозрение? Не будучи знатоком физиогномики, должен сказать вам, что я никогда не встречал более открытого, великодушного и приятного лица, чем ваше.

Путешественник: По правде говоря, я не одобряю обобщений относительно целого народа... Я полагаю, что среди всех наций встречаются как добрые, так и злые люди.

Этих цитат будет достаточно, чтобы передать представление о цели драматурга и о том, как она воплощена. В серьезность основного сюжета внесена некоторая доля комической разрядки. Карманный вор и душитель Мартин Крумм выглядит забавно в роли противника честности евреев. «Христианин дал бы мне пинка под ребра, а не табакерку», — говорит Кристофер, слуга путешественника. Кристофер — забавный плут. Когда хозяин не может его найти и, естественно, жалуется, слуга отвечает: «Я могу быть только в одном месте в одно время. Разве моя вина, что вы не пошли в это место? Вы говорите, что вам нужно меня искать? Конечно, вы всегда найдете меня там, где я есть».

До Лессинга было несколько попыток представить еврея в благоприятном свете на сцене, как показал сэр Сидни Ли. Но между Шейлоком и Натаном простирается зловещая пустыня, прерываемая лишь оазисом «Евреев». Некоторым может прийти в голову, что битва за терпимость, которую вел Лессинг, не закончилась окончательной победой. Сам Лессинг не был бы встревожен таким результатом. Как он выразился, поиск истины, а не обладание ею — высшее человеческое благо. Одна ведущая венская газета несколько лет назад писала, что если бы «Натан Мудрый» был написан сейчас, его освистали бы на немецкой сцене. Это вполне вероятно. К счастью, Лессинг писал до 1880 года! «Натан» не остается без постановок. Я видел, как Поссарт играл заглавную роль в Мюнхене в девяностые годы. Его великолепная дикция проводила длинные речи Натана с удивительным отсутствием монотонности.

Вещь, содержащая истину, — это благо навсегда, потому что она делает дальнейший прогресс в поиске истины неизбежным. Раз был один Лессинг, должны быть и другие. И если «Натан Мудрый» является таким непреходящим источником вдохновения, давайте не будем забывать, что поэт пробовал свои силы и развивал свои способности, написав пьесу, которая послужила предметом этого очерка.

МОЛИТВЕННИК АЙЗЕКА ПИНТО

Именно в Америке появился первый английский перевод синагогального молитвенника (1761 и 1766 гг.). Часто обращали внимание на любопытный факт, что этот последний том был опубликован не в Лондоне, а в Нью-Йорке. Издание 1761 года было обнаружено лишь недавно доктором Пулом; с работой 1766 года мы давно знакомы. Согласно Bibliotheca Anglo-Judaica (стр. 174), «Махамад не разрешил печатать перевод в Англии». Если такой отказ имел место, мы должны, по крайней мере, исправить последние слова и читать «на английском языке» вместо «в Англии». Ибо именно в Лондоне в 1740 году увидел свет испанский перевод молитв на Новый год и День искупления, выполненный Исааком Нието.

Действительно, в предисловии Айзека Пинто этот момент разъясняется вполне ясно. «В Европе, — говорит он, — испанские и португальские евреи имеют перевод на испанский язык, который, поскольку они его в целом понимают, может быть достаточным; но поскольку это не так в британских владениях в Америке, это побудило меня предпринять перевод, не без надежды, что он может способствовать улучшению молитвенного усердия многих моих братьев». Признаем, таким образом, что Пинто предназначал свою работу для американского использования; во всяком случае, возражение Махамада должно было касаться языка, использованного Пинто. Мы знаем, как решительно Бевис-Маркс цеплялся за испанский язык и как неохотно отказывался от некоторых причудливых способов его использования в объявлениях и прочем.

«В этом переводе есть некоторые шероховатости, но мало ошибок, и стиль имеет подлинно молитвенное звучание», — говорит мистер Сингер. Пинто не мог легко ошибиться, видя, что он использовал «элегантный испанский перевод» хахама Нието. Доктор Гастер отмечает, что перевод Пинто «полностью опирается», как заявляет сам автор, на работу Нието. Точные слова Пинто таковы: «Справедливости ради по отношению к ученому и преподобному Х. Х. Р. Исааку Нието я должен признать очень большое преимущество, которое я извлек» из работы Нието. Мистер Г. А. Кохут разделяет высокое мнение мистера Сингера о стиле Пинто. «Перевод, — утверждает он, — кажется полностью свободным от иностранных выражений и характеризуется повсюду достоинством и простотой дикции, которые в целом восхитительны». С этим благоприятным суждением все читатели Пинто без колебаний согласятся. Примечательная особенность, которую Пинто разделяет с Нието, заключается в следующем: перевод появляется без еврейского текста. Комментируя отсутствие иврита, мистер Сингер замечает: «Этот факт, по-видимому, показывает, что должно было быть значительное число лиц, которые, по крайней мере для целей частного богослужения, а возможно, и во время посещения синагоги, полагались только на английский язык в своих молитвах». С другой стороны, возможно, что, поскольку печать на иврите должна была быть дорогой в Лондоне и Нью-Йорке в восемнадцатом веке, отсутствие иврита может быть просто связано с желанием избежать расходов. Переводы могли предназначаться для использования вместе с копиями еврейского текста, напечатанными в Амстердаме и других местах на континенте Европы.

Книга Пинто была формата малого кварто; она содержала 191 страницу. На титульном листе есть некоторые особенности, факсимиле которого можно увидеть в Jewish Encyclopedia, том X, страница 55: «Молитвы на Шаббат, Рош-Хашана и Киппур, или субботу, начало года и День искуплений; с Амидой и Мусафом моадим, или торжественных времен. Согласно порядку испанских и португальских евреев. Переведено Айзеком Пинто. И для него напечатано Джоном Холтом, в Нью-Йорке, А. М. 5526» (= 1766). Будет замечено, что Пинто обозначает айн использованием курсива в словах Amidah и Mo'adim. Также, хотя он использует обычный сефардский термин для Дня искупления (Kippur без приставки Yom), он переводит не единственное, а множественное число, ибо он передает его как «День искуплений», что не совсем является ошибкой (хотя еврейское Kippurim, конечно, на самом деле является абстрактным множественным числом с единственным значением).

Но кем был Айзек Пинто? Это совсем не ясно. Некоторые поспешно говорили о нем так, как будто он был идентичен Джозефу Йешуруну Пинто, который был отправлен лондонскими сефардами в Нью-Йорк в 1758 году. Домашние власти по просьбе нью-йоркской общины Шеарит Исраэль избрали хазана, но выбранный кандидат, «отказавшийся с тех пор ехать по причинам, нам неизвестным», пишет лондонский Махамад через своего казначея Х. Мена да Коста, «мы в этот день (7 июня 1758 г.) перешли ко вторым выборам, и наш выбор пал на мистера Джозефа Йешуруна Пинто, который был проэкзаменован по нашему указанию и найден очень хорошо сведущим в чтении Пятикнижия и в функциях хазана». Этот хазан мог больше: он был способен, как показывает мистер Кохут, писать на иврите, ибо в октябре 1760 года он сочинил молитву для чтения в «День всеобщего благодарения за присоединение Канады к владениям Его Величества». Молитва была написана на иврите, но напечатана на английском языке, будучи переведенной «Другом Истины». Примечание в конце буклета гласит следующее: «N. B. Вышеупомянутую молитву можно увидеть на иврите в квартире сочинителя». Мистер Кохут добавляет: «По-видимому, оригинальная ученость на иврите была диковинкой в Нью-Йорке в 1760 году».

Годом ранее Джозеф Йешурун Пинто ввел ведение записей о тех, кто «имеет право на Ашкабот» (поминальные молитвы), и составил до сих пор используемую таблицу времен начала субботы для меридиана Нью-Йорка; он, должно быть, был человеком различных дарований и занятий.

Каким родственником Айзек Пинто приходился хазану, у нас нет возможности сказать. Отца Джозефа звали Исаак, но это вряд ли мог быть наш переводчик. Айзек Пинто умер в 1791 году в возрасте семидесяти лет; он может быть (как предполагает мистер Кохут) искомым переводчиком; в 1766 году ему было бы сорок пять лет. Штейншнейдер думал, что он идентичен автору работы против Вольтера (Амстердам, 1762) и других трактатов. «Но, — как аргументирует мистер Кохут, — этот разносторонний автор жил в Бордо, в то время как наш переводчик, по всей вероятности, был жителем Нью-Йорка». Мистер Л. Хюнер принимает эту идентификацию и добавляет возможность того, что этот же Айзек Пинто поселился в Коннектикуте еще в 1748 году. Более достоверно то, что Айзек Пинто — это тот самый человек, который появляется в самой ранней книге протоколов нью-йоркской общины Шеарит Исраэль как член-вкладчик и владелец места (1740, 1747 и 1750 гг.).

Айзек Пинто определенно жил в Нью-Йорке в 1773 году. Эзра Стайлз был президентом Йеля с 1778 по 1795 год, и в своем дневнике он делает много ссылок на евреев, как хорошо известно из публикаций Американского еврейского исторического общества. Под датой 14 июня 1773 года у Стайлза есть такая запись: «До полудня я ходил навестить раввина (Каригала) — беседовали о чревовещании, Аэндорской волшебнице и реальности вызова Самуила. Он раньше не слышал о чревовещании и все еще сомневался в нем. Он показал мне письмо на иврите от Айзека Пинто к еврею в Нью-Йорке, в котором мистер Пинто, который сейчас читает Ибн Эзру, просит мнения р. Каригала о некоторых арабских словах у Ибн Эзры». Профессор Ястров, из эссе которого я цитирую последнее предложение, добавляет: «Еще 14 апреля 1790 года Стайлз ссылается на письмо, полученное от Пинто, о котором он говорит как о «ученом еврее в Нью-Йорке», касательно загадочной еврейской надписи, найденной Стайлзом в Кенте осенью 1789 года. К сожалению, нет другой ссылки на эту предполагаемую еврейскую надпись, на которую Пинто не смог пролить никакого света». Стайлз, по-видимому, не предоставил достаточных данных. Мы хотели бы знать больше об этом Айзеке Пинто. Но те крупицы сведений, которые мы получаем о нем, достаточны, чтобы убедить нас в том, что он был человеком незаурядной личности.

«ИЕРУСАЛИМ» МЕНДЕЛЬСОНА

Из сотни тех, кто обсуждает концепцию иудаизма Мозеса Мендельсона, едва ли пять человек читали «Иерусалим», книгу, в которой эта концепция выражена наиболее ясно. Такова обычная судьба некоторых литературных шедевров: их читают в свое время, а потомство лишь говорит о них. Слава Мендельсона, более того, пережила нечто вроде затмения в последнем поколении. Перефразируя то, что Антоний сказал о Цезаре: еще вчера его слово могло противостоять миру, а теперь никто не настолько беден, чтобы воздать ему должное.

Умаление Мендельсона было вызвано двумя противоположными причинами. В течение некоторого времени, хотя большинство евреев не осознавали этого, становилось очевидным, что существуют два, и только два, радикальных решения еврейского вопроса для современной эпохи. Одно можно назвать религиозным либерализмом, другое — территориальным национализмом. Но взгляды Мендельсона не соответствуют ни одной из этих тенденций. Он был настолько далек от того, чтобы быть территориалистом — и я использую этот термин в самом широком смысле, — что его провозглашали и отцом ассимиляции, и осуждали за это. Он был настолько далек от либерализма, что его провозглашали и основателем неоортодоксии, и осуждали за это. Его теория жизни заключалась в том, что эмансипированный еврей мог и должен был продолжать соблюдать в новых условиях весь старый еврейский закон. Это невозможно! — кричат и либерал, и националист. Поэтому либерал утверждает одну половину, а националист — другую половину мендельсоновской теории. Либерал изменил бы закон, националист изменил бы среду. Другими словами, вместо того чтобы невысоко ценить Мендельсона, обе стороны должны признать, что каждая из них черпает половину своего вдохновения в нем.

И хорошо, что евреи в этот момент начинают заново ценить Мендельсона. Наши немецкие братья только что начали замечательную серию маленьких книг, каждая из которых стоит меньше шиллинга. Первый из этих «Памятников еврейского духа» содержит «Иерусалим» и многое другое из работ Мендельсона. Здесь снова читаешь слова, впервые написанные берлинским Сократом в 1783 году: иудаизм не знает ничего о богооткровенной религии, Израиль обладал божественным законодательством. «Мысль свободна», — слышим мы, как гремит Мендельсон (если такой резкий глагол можно применить к столь мягкому духу), — «пусть никакое правительство не вмешивается в то, как люди представляют себе Бога и истину». Государство и религия разделены, как полюса. У Израиля есть свой кодекс, который никоим образом не конфликтует с государством; еще меньше Израиль стремится навязать этот кодекс государству. Мендельсон не верил, что все люди предназначены достичь истины путем иудаизма. «Иудаизм не хвастается никаким исключительным откровением неизменных истин, необходимых для спасения». Отсюда также: «Иудаизм не имеет догматов веры». Из этого следует, что при еврейском режиме наказывалось не неверие, а упорное непослушание. Еврею никогда не приказывали: верь в это, не верь в то; но делай это и не делай того. Иудаизм — это путь еврея к достижению добра, другие люди могут достичь его другими путями. Не единообразие, а многообразие — вот замысел и цель Провидения. «Религиозное единство — это не терпимость, оно диаметрально противоположно ей». Терпимость состоит скорее в следующем: «Не вознаграждайте и не наказывайте никакое учение; не предлагайте никакого соблазна или взятки за принятие теологических мнений». Насколько Мендельсон опередил свой век! Потребовался целый век после его «Иерусалима», чтобы Англия отменила теологические тесты в университетах, тесты, которые действительно «вознаграждали и наказывали» учения. Мендельсон продолжает: «Пусть каждому, кто не нарушает общественное счастье, кто послушен гражданскому правительству, кто поступает праведно по отношению к своему ближнему, будет позволено говорить то, что он думает, молиться Богу на свой манер или на манер своих отцов и искать вечного спасения там, где он думает, что может его найти». Никто, если не считать более раннего еврейского философа Спинозы, никогда не излагал аргументы в пользу терпимости столь убедительно. Будут ли принципы самого Мендельсона согласуемы с его дальнейшим выводом о том, что раз еврей — всегда еврей, всегда будет предметом сомнения. Талмуд (Санхедрин 44а) гласил: Израильтянин, даже если он согрешит, остается израильтянином. Мендельсон скорее сказал: Израильтянин не имеет права грешить. Правда, мир не обязан принимать иудаизм, но еврей никогда не может отвергнуть его. «Я не вижу, — восклицает Мендельсон, — как те, кто родился в доме Иакова, могут добросовестно освободиться от закона. Нам позволено думать о законе, исследовать его дух... но все наши тонкие рассуждения не могут освободить нас от строгого послушания, которое мы ему должны». Я сейчас не критикую Мендельсона. Я пытаюсь его истолковать. Жить по закону государства и в то же время оставаться верным закону иудаизма трудно. Но Мендельсон продолжал: «Несите оба бремени». Это, безусловно, совет, который должен быть начертан золотыми буквами над порталом иудаизма сейчас, даже если мы можем интерпретировать бремена по-разному в наших различных обстоятельствах.

Шедевр Мендельсона включает многое другое. Но того, что предшествует, должно быть достаточно, чтобы разжечь аппетит читателей к полной трапезе. Однажды, когда у меня был долгий разговор с Уильямом Джеймсом, я говорил с ним о Мендельсоне, и он признал, что его собственные прагматические теории имеют параллели в «Иерусалиме». Он обещал написать на эту тему, но смерть забрала его слишком рано. Соглашаемся мы с Мендельсоном или нет, давайте хотя бы согласимся в признании его гения. Что он делал, и чего мы не делаем, так это бесстрашное обсуждение основ. Читать Мендельсона — значит дышать свежим воздухом. Но вот в чем загвоздка! Читать Мендельсона? Как, если мы не знаем немецкого? Прискорбно, что «Иерусалим» больше не доступен на английском языке. Я говорю «больше не», потому что когда-то он был доступен. И не один раз, а дважды.

В 1852 году Айзек Лизер опубликовал английскую версию в Филадельфии. Неудивительно, что наши американские братья до сих пор питают к Лизеру такое благоговейное уважение. Он хорошо послужил еврейству своей страны. Но перевод Лизера был не первым английским переводом «Иерусалима». В 1838 году М. Сэмюэлс выпустил в Лондоне английскую версию в двух томах; она была посвящена Айзеку Лайону Голдсмиду и содержала многое помимо «Иерусалима». Я ничего не знаю о переводчике, кроме одного, чего он не был, и другого, чем он был. Он не был урожденным англичанином, и он был хорошим ученым. Около дюжины лет спустя (1825) он выпустил том под названием «Мемуары Мозеса Мендельсона» (какая ловушка эта двойная «s» для печатников! Во всей ранней книге М. Сэмюэлса в имени не хватает «s»; в более поздней публикации она была восстановлена). Сэмюэлс заявляет себя «последователем ведущей системы этой работы»; возможно, это объясняет его энтузиазм, проявленный в его добросовестных примечаниях, которые благоухают подлинной еврейской мыслью. С очень небольшой доработкой перевод Сэмюэлса можно было бы переиздать сегодня. Одна из самых насущных потребностей нашего века в англоязычных странах заключается в том, чтобы евреи снова стали знакомы с мыслью восемнадцатого века, и в особенности Мендельсона. Как и многих других моего поколения, меня воспитывали скорее критиковать его. Теперь я узнал лучше и хотел бы призвать других к подобному переосмыслению.

АНТОЛОГИЯ ГЕРДЕРА

Иоганн Готфрид фон Гердер принадлежал к школе Руссо. Последний, из чьей философии черпала Великая французская революция, был влюблен в примитивное и древнее. Природа начиналась гораздо лучше, чем она стала после того, как человек плохо с ней обошелся. Гердер (1744–1803) обыгрывает слово «простота». Он любил еврейскую поэзию, потому что она была такой спонтанной, такой незапятнанной искусственностью. Работа Гердера «О духе еврейской поэзии» (1772–1773) довольно точно охарактеризована Грецем, когда он называет ее эпохальной. Гердер был одним из первых среди современников, кто пробудил интерес к Библии как к литературе. То, что его современник Лессинг сделал в Германии для Шекспира, Гердер сделал для Псалтири.

Теперь трактовка Гердером древней литературы оказала непреходящую услугу, несмотря на его фундаментальное заблуждение. То, что Джеймс Салли называет «чрезмерным и сентиментальным интересом Гердера к примитивной человеческой культуре», подготовило почву для «генетических» теорий нашего времени. Он полностью осознавал природный элемент в национальной поэзии. Он объяснял гений в терминах расы. Ему принадлежит некоторая часть концепции «еврейской культуры», сформулированной современными сионистами школы Ахад ха-Ама. Довольно любопытно, что, хотя, с одной стороны, теории Гердера помогали национальному антисемитизму, с другой стороны, они давали предложения национальному иудаизму. Уделяя чрезмерное внимание естественному, Гердер преувеличивал национальное в человеческом духе. В ранней молодости Гердер думал о том, чтобы учиться на врача. Но он оставил эту идею, потому что не мог вынести анатомического театра. Когда он перешел к обсуждению мирового гения, он довольно свободно пользовался скальпелем. Его тошнило от разрезания тела, но он не чувствовал нежелания препарировать дух.

Более ранние авторы упускали из виду национальный элемент в Библии. Гердер видел в Ветхом Завете только национальные песни. Эта мысль часто вела его в правильном направлении. Он решительно выступал, например, против мистических и аллегорических толкований Песни Песней. Для него это была любовная поэма, чистейшая, нежнейшая любовная поэма древности («den reinsten und zartesten Liebesdichtung des Altertums»). Еврейская литература была национальной, но она раскрывала свою национальность при уникальных условиях, ибо она была отмечена «поэтическим сознанием Бога». Во всем этом Гердер был великолепно прав. Но он не мог оставить хорошее в покое. В одном из своих последних эссе он подытожил еврейскую поэзию как отличающуюся, конечно, религиозностью, но также и простотой («kindliche Naivetät, Religiosität, Einfalt»). Никакой термин не мог быть выбран хуже. Еврейская поэзия демонстрирует совершенное искусство. Если она передает чувство простоты, то это потому, что искусство поэта так тщательно скрывает свои приемы. Гердер совершил эстетически ту же ошибку, которую Велльгаузен совершил теологически. Согласно Велльгаузену, пророки восьмого века до христианской эры внезапно появились как совершенно новое явление на еврейском горизонте, тогда как, по правде говоря, к тому времени, когда мы доходим до Амоса, мы достигли очень продвинутой стадии в религиозной истории Израиля. Так же обстоит дело и с библейской поэзией. Она, даже в своих самых ранних фрагментах, таких как Песнь Деворы, является высококультурной формой. «Простота» — это последнее слово, которое можно к ней применить. Она мощная, она искренняя, но она не наивная. Греческий атлет, победивший на Олимпийских играх, был крепким, но он прошел через долгий процесс тренировок. Сила не является синонимом безыскусности. Тренч написал очаровательную книгу об «использовании слов». Столь же занимательную книгу можно было бы составить о «злоупотреблении словами». В такой книге почетное место можно было бы отвести «простоте» Гердера.

Что отличало еврейскую поэзию, так это не тот элемент, который она извлекала из сужающих оков местности и эпохи. Почему Библия — самая переводимая книга? Почему она оказалась самой легкой из великих классиков для перевыражения на многочисленных языках человека? Потому что она так независима от тех самых качеств, которыми Гердер пытался ее объяснить! Поэзия Израиля была «естественной» и «национальной» в том смысле, что она соответствовала человеческой природе и была восприимчива к интерпретации в терминах каждой национальности. Над могилой Гердера была начертана легенда «Licht, Liebe, Leben» («Свет, любовь, жизнь»). Гердер мог бы начертать эти или подобные слова над некоторыми жемчужинами еврейской литературы. «Свет, любовь, жизнь» — это более верная характеристика, чем «наивность, религиозность, простота».

Грец думал, что, хотя Гердер мечтал о времени, когда еврей и язычник будут понимать и ценить друг друга, он был недоброжелательно настроен к евреям. Он, правда, не был одним из тех, кто попал под обаяние личности Мозеса Мендельсона. Он был не склонен подвергать себя этому обаянию. Когда Мендельсон искал знакомства с Гердером, последний принял предложение холодно. Это не обязательно было связано с недобротой. Мне кажется, что Гердер, который очень восхищался Лессингом, был скорее обижен на тесную близость между героем и автором «Натана Мудрого». Гердер не желал быть частью ménage à trois. Как добавляет Грец, Мендельсон и Гердер действительно сблизились после смерти Лессинга. Гердер в одном из своих эссе, датированном 1781 годом, тем самым годом, когда скончался Лессинг, делает Мендельсону приятный комплимент, восхваляя его как выразителя еврейских идеалов.

Эссе Гердера было предпослано его «Антологии восточных поэтов» (Blumenlese aus morgenländische Dichtern). Мало кто из нас помнит, что слово «антология» точно соответствует «Blumenlese»; оно означает «сбор цветов». (Сравните «Leket Shoshannim» Греца.) Первыми среди цветочных украшений восточной гирлянды Гердера являются знаменитые подборки из Талмуда и Мидраша. Здесь, как и везде, Гердер был склонен рассматривать раввинистическую легенду и притчу как «наивные». Он был, более того, немного снисходителен к агадистам, когда заявлял, что «люди смеялись над тем, чего не понимали» — имея в виду предполагаемую гротескность некоторых раввинистических способов выражения. Но он был счастливее, когда описывал вандалов вроде Эйзенменгера как людей, которые «грубо обращались с бабочкой и, калеча прекрасное создание своими грубыми пальцами, удивлялись, что все, что они находили на своих руках, — это частица пыли». Никто никогда не переводил раввинистические притчи так успешно, как Гердер. Сама его любовь к незнакомому сослужила ему хорошую службу. Он не говорит нам, откуда он черпал свои знания оригиналов. Вероятно, это было в устном общении с евреями. Такое написание «Lilit» как «Lilis» выглядит так, будто он слышал, как его произносит немецкий еврей.

Как бы то ни было, Гердер проникает в дух раввинистических апологов с редким пониманием. Он выбирал темы с суждением и выполнял переводы с изяществом. В человеке, который так выбирал и так переводил, не могло быть ничего, кроме любви к иудаизму. Грец был чрезмерно суров к нему. Вполне возможно, чтобы человек был привязан к евреям и все же не тяготел к Мендельсону. Последний очаровывал столь многих, что мог позволить себе найти одного человека антипатичным — если он действительно был таковым. Задолго до того, как другие занялись культом раввинистического остроумия и мудрости, задолго до того, как Эмануэль Дойч поразил английский мир в октябре 1867 года своим вопросом в Quarterly Review: «Что такое Талмуд?», Гердер познакомил с ним немецкий мир и частично ответил на вопрос Дойча заранее. С нескольких точек зрения, следовательно, Гердер имеет значение для еврейского исследователя истории девятнадцатого века.

«ТЕОДОР САЙФОН» УОКЕРА

Пьеса Камберленда «Еврей» появилась в 1794 году, а два года спустя был опубликован «Теодор Сайфон». Автором был Джордж Уокер, лондонский книготорговец и плодовитый писатель романов. Его работы представляют собой любопытное соединение диких мелодраматических событий с комментариями, часто довольно проницательными, о социальных и политических реалиях.

«Теодор Сайфон» хорошо представляет метод Уокера. Основной сюжет — утомительная история, рассказанная в ретроспективе, о героизме и несчастьях Теодора в различных сферах жизни, от Минориса до Аравии. Он заканчивает на эшафоте за проступок, который был, по правде говоря, его самым благородным актом рыцарства. Между ними мы имеем довольно способную дискуссию о жестокости применения смертной казни в случаях простого грабежа. Автор завершает свое предисловие опасением, что читатели могут воскликнуть: «Ну, это было очень трагично; но я рад, что герой наконец устроен». Это, по крайней мере, мнение современного читателя.

Этот роман Уокера, однако, привлекает внимание тем, что он помещен в еврейскую рамку. Термин «рамка» используется обдуманно, поскольку основное повествование не зависит от обстановки.

Полное название книги — «Теодор Сайфон, или Великодушный еврей». Было два издания. Первое вышло в 1796 году, второе — в 1823 году. Второе издание Британский музей имеет в полном экземпляре; от первого издания несовершенный экземпляр — состоящий из первого из трех томов — был недавно подарен университетской библиотеке в Кембридже. «Великодушный еврей» — это некий Шехем Бенсади, и он нарисован с более чем симпатией. Шехем ссужает деньги по непомерным ставкам расточительной аристократии и посвящает свои доходы облегчению участи достойных несчастных. Более того, его клиенты не всегда достойны. Когда его грабят, Шехем отказывается преследовать в судебном порядке; он осыпает милостями тех, кто обращается с ним презрительно. Его филантропия распространяется как на евреев, так и на неевреев. Есть одна примечательная сцена в пятой главе, в которой Шехем показан на большом складе, окруженный множеством бедных евреев, которым он поставляет товары, тем самым позволяя им заработать на жизнь. В столь же поразительных главах Шехем играет роль благодетеля и друга для других, а не только для своих единоверцев.

Первое издание «Теодора Сайфона» было, очевидно, подсказано успехом Камберленда. Любопытно, что подзаголовок «Великодушный еврей» используется в листе, касающемся пьесы Камберленда, напечатанном в VII томе Transactions of the Jewish Historical Society of England, стр. 177. Не исключено, что второе издание «Теодора Сайфона» было обязано популярности «Айвенго» Скотта, который был опубликован в декабре 1819 года. Недостатка в поверхностных параллелях между шедевром Скотта и более ранним и умеренным произведением Уокера нет. Ева, дочь Шехема, ухаживает за героем Уокера, точно так же, как дочь Исаака Ревекка ухаживает за героем Скотта. Самая интересная параллель — возможно, единственная реальная — представлена в двух сценах, одна в «Айвенго», другая в «Теодоре Сайфоне». Первая — это случай, когда Ревекка поет свой знаменитый гимн. Скотт описывает свою поэму как «перевод» гимна, которым завершался вечерний ритуал синагоги. На самом деле это оригинальное сочинение, вдохновленное различными библейскими текстами, и, в свою очередь, оно могло подсказать некоторые великие строки в «Recessional» Киплинга. Возможно ли, что идея Скотта о гимне Ревекки была подсказана Уокером? Ибо во второй сцене, упомянутой выше, Еву тоже подслушивают, когда она поет песню под «музыку дикую, но такую мягкую».

Уокер дает нам только последнюю строфу песни Евы, которая звучит так (стр. 46 первого тома издания 1796 года):

Странники Израиля, рассеянные по народам, / Снова будут жить в безопасности, снова отдыхать в мире; / И арфа, что так жалобно повторяла наши печали, / Затрепещет от новых удовольствий, по мере того как удовольствия растут; / Сладкие, пряные кустарники, что колышутся над холмами, / Не тронутые симумом, вечно цветут, / Ладан и мирра из их недр источаются, / И любовь будет сопровождать наш путь, куда бы мы ни шли.

У Скотта, конечно, были другие модели, помимо Уокера. «Еврейские мелодии» Байрона вышли как с музыкальным сопровождением Натана, так и без него, в 1815 году, за четыре года до того, как был написан «Айвенго». Любопытно, кстати, отметить, что Рудольф Эрик Распе, оригинал персонажа, которого Скотт так беспощадно карикатурит как Дустерсвивеля в своем романе «Антикварий», был не только автором «Барона Мюнхгаузена», но и первым переводчиком на английский язык «Натана Мудрого» Лессинга (Лондон, 1781). Скотт, по-видимому, не был знаком с пьесой Лессинга ни в оригинале, ни в переводе. Долг Скотта Марло, с другой стороны, уже был указан автором этих строк.

Обратив внимание на параллель между Уокером и Скоттом, будет полезно отметить столь же поразительный контраст. На страницах 110–112 «Теодора Сайфона» встречается отрывок:

«Его главная забота была об Еве, которую он видел, несмотря на предполагаемые обязательства Теодора и ограничения религии, все еще поощряющей чувства, которые подрывали фундамент ее счастья и которые никакое средство не предлагало устранить, кроме как расставанием с объектом или допущением их брака вопреки религии и закону.

«Хотя он был евреем, сведущим в изучении Талмуда и Моисеева закона, он был лишен тех предрассудков, которые сопутствуют суеверию. Он ясно видел, что, когда эти предписания были впервые установлены, они были задуманы как предотвращение общения между израильтянином и язычником, чтобы под влиянием и обменом со стороны прекрасного пола они не были вовлечены в практику идолопоклонства. Тем не менее сейчас, рассматривая аргумент в религиозном плане, опасность больше не существовала; и еврей, и христианин соглашались в главном предмете поклонения, хотя и были разделены в том, что понимание ни одного из них не может постичь. В гражданском свете человек был создан для общества человека. Различие королевств и народов было детским и подходило только для того, чтобы оскорбить понимание. Но пока он предавался этим размышлениям, он избегал намекать Еве, что существует возможность того, что она когда-нибудь станет женой Теодора, чтобы недостижимость объекта не могла притупить или разрушить пыл надежды: ибо как бы он ни желал такого персонажа (насколько позволяло судить наблюдение) в качестве своего зятя, при нынешних обстоятельствах он не мог бы допустить этого, даже если бы привязанности Теодора были направлены на нее, что, как он полагал, было далеко от истины, поскольку наблюдение, которое он сделал, когда вошел в его комнату внезапно, и слова «О Элиза», которые слышала его дочь, привели его к выводу, что какое-то прежнее обязательство удерживало его».

Продолжение показывает, что Теодор уже женат на Элизе. Со взглядом Уокера, однако, на такой брак плодотворно сравнить благородный отрывок на ту же тему, которым Скотт завершает предисловие к изданию «Айвенго» 1830 года:

«Характер прекрасной еврейки нашел столько благосклонности в глазах некоторых прекрасных читательниц, что автор подвергся порицанию, потому что, устраивая судьбы персонажей драмы, он не назначил руку Уилфреда Ревекке, а не менее интересной Ровене. Но, не говоря уже о том, что предрассудки эпохи делали такой союз почти невозможным, автор может вскользь заметить, что он считает характер высокодобродетельного и возвышенного склада скорее приниженным, чем возвышенным попыткой вознаградить добродетель земным процветанием. Таково не то воздаяние, которое Провидение сочло достойным страдающей заслуги, и это опасная и фатальная доктрина — учить молодых людей, самых частых читателей романов, что прямота поведения и принципов либо естественно связаны с, либо адекватно вознаграждаются удовлетворением наших страстей или достижением наших желаний. Одним словом, если добродетельный и самоотверженный персонаж отпускается с земным богатством, величием, рангом или потаканием такой опрометчиво сформированной или плохо сочетающейся страсти, как страсть Ревекки к Айвенго, читатель будет склонен сказать: «Воистину, добродетель получила свою награду». Но взгляд на великую картину жизни покажет, что обязанности самоотречения или жертвы страстью ради принципа редко вознаграждаются таким образом; и что внутреннее сознание их высокодумного исполнения долга производит в их собственных размышлениях более адекватное воздаяние в форме того мира, который мир не может дать или отнять».

С художественной точки зрения роман Уокера не имеет больших достоинств. Но он заслуживает того, чтобы быть лучше известным с исторической точки зрения. Это было еще одно выражение нового отношения к еврею, которое начало отличать английскую литературу во второй половине восемнадцатого века.

ГОРАС СМИТ ИЗ «ОТВЕРГНУТЫХ АДРЕСОВ»

Горас Смит и его брат Джеймс знамениты как соавторы самой успешной пародии, когда-либо совершенной. Театр Друри-Лейн был вновь открыт 10 октября 1812 года, будучи перестроенным после пожара, который уничтожил его примерно тремя годами ранее. Комитет объявил конкурс на лучший адрес, который должен был быть произнесен при открытии. Легко представить, что произошло. Массы стихов были присланы, и в отчаянии все они были отвергнуты, а Байрон был приглашен написать пролог. Смитам пришло в голову создать серию пародий в стиле поэтов их времени. Они притворились, что все или большинство из них были кандидатами на приз, и в самый день открытия был опубликован том «Отвергнутых адресов», который, будучи задуманным, исполненным, напечатанным и опубликованным в течение шести недель, продолжает оставаться, по общему суждению критиков, лучшим jeu d’esprit в своем роде.

Довольно интересно было бы задержаться на общих аспектах этой книги. Мы должны, тем не менее, сопротивляться искушению вспомнить чудесные имитации того нашего доброго друга, автора «Айвенго», или того сварливого врага еврейской эмансипации Уильяма Коббетта. Замечателен также скетч на Томаса Мура. Ева и яблоко входят в это излияние как нечто само собой разумеющееся. Для Мура Ева была как голова Карла для мистера Дика. Можно было бы составить довольно объемный том из аллюзий ирландского сентименталиста на первую пару в раю. Мур использовал аллюзию серьезно и юмористически. В «Жизнях ангелов» Адам изгнан не из рая, а в рай, ибо, поскольку Еве пришлось уйти, для него было бы противоположностью блаженства остаться позади в Эдеме. В другом стихотворении Мур обыгрывает раввинистическое предположение, что женщина была сделана из хвоста мужчины, и поэтому, комментирует поэт, человек с тех пор всегда следовал первоначальному плану и оставляет свою жену позади, когда только может. Снова и снова Мур в своих стихах претендует на близкое знакомство с раввинистическими знаниями, о которых, на самом деле, он знал лишь несколько обрывков из вторых рук.

Так мы могли бы продолжать собирать мысли из «Отвергнутых адресов». Это требует собирания, потому что прямых ссылок на современных евреев очень мало. Этот негативный момент не лишен интереса. Драматический пасквиль в наши дни почти наверняка содержал бы выпады против евреев. Смиты только один раз ссылаются на еврея — несчастного Лиона Леви или Леви, который совершил самоубийство, бросившись с Лондонского монумента. Он был купцом с Хейдон-сквер, и газеты от 19 января 1810 года фиксируют событие как произошедшее накануне. Неудивительно, что инцидент был свеж в памяти людей, когда Смиты писали три года спустя. Ибо спустя тридцать семь лет мы снова находим упоминание о нем в «Легендах Ингoldsby». Леви был не первым и не последним, кто бросился с вершины колонны Рена; в конце концов, вершина была огорожена клеткой, чтобы удержать других от подобного искушения.

Выше уже отмечалось, что «Rejected Addresses» были абсолютно свободны от антиеврейских насмешек. Поступить иначе братья Смиты просто не могли. Гораций, в частности, был горячим поклонником Ричарда Камберленда, автора пьесы «Еврей», которая в конце XVIII века сделала так много для восстановления доброго отношения англичан к евреям. Мы можем увидеть склонность Горация Смита к негативному подходу в одном из других его стихотворений. В «Преступнике и судье» он рассматривает случай порчи монеты в средневековой Франции. Как и все стихи Горация, оно полно удачных моментов. Судья объявил преступление, состоящее в опиливании изображения доброго короля Пипина, осквернением и приказал наказать преступника обезглавливанием. Вот остроумный ответ преступника:

«Что до оскорбления сил небесных», — Воскликнул преступник, — «молчите: Ваша вина глубже моей. Я взял часть от головы изображения Короля; вы же, о страшная разница! Сносите всю голову сразу с изображения Божьего!»

Задаешься вопросом, слышал ли автор когда-нибудь о близкой по смыслу идее древнего раввина, который осуждал убийцу как того, кто умаляет божественный образ, по которому был создан человек. Заметьте, однако, как Гораций Смит воздерживается от того, чтобы дешево заработать на шутке, описав преступника как еврея. Смит слишком хорошо знал правду. Он знал, что, хотя некоторые евреи и занимались порчей монет, было много преступников, не являвшихся евреями. Для Горация Смита абсолютно характерно, что он воздержался от очернения всех евреев за грехи некоторых.

Гораций Смит, как уже было сказано, руководствовался в своем филосемитизме знанием. И именно по этой причине, хотя его брат Джеймс написал некоторые из лучших пародий в «Rejected Addresses», данная статья посвящена в большей степени Горацию, чем ему. Ибо то, что последний знал и понимал иудаизм, можно доказать самыми ясными свидетельствами. В 1831 году он опубликовал прозаический том, который должен был бы быть лучше известен английским евреям, чем это есть на самом деле. Название его — «Фестивали, игры и развлечения, древние и современные». Вторая глава посвящена древним евреям. Она обнаруживает почти идеальное понимание еврейской концепции жизни. Лишь один или два отрывка требуют поправки, чтобы стать совершенно безупречными. Мне не нужно ничего разъяснять, достаточно будет процитировать один отрывок:

«Примечательно, что правительство, которое он (Моисей) установил, единственное, претендующее на божественного автора, было основано на самых демократических и даже уравнительных принципах. Это было теократическое содружество, имеющее Самого Божество своим Царем. Земледелие было основой Моисеева государственного устройства; все земледельцы находились в положении полного равенства; богатство не давало постоянного превосходства; не было ни крестьянства, ни дворянства, если только левитов нельзя считать своего рода священнической аристократией, ибо они по праву рождения имели определенные привилегии. Но это не относится к нашей цели. Самыми отличительными чертами правительства были бдительные, самые заботливые меры, принятые для интересов, удовольствий и праздников нации; и та расширенная мудрость и глубокое знание человеческой природы, которые побудили вдохновенного основателя еврейского содружества возвысить и освятить удовольствия народа, соединив их с религией, в то же время утверждая и делая религию дорогой сердцу, сочетая ее со всеми народными радостями».

Когда сэр Вальтер Скотт увидел стихи, приписанные ему в «Rejected Addresses», он воскликнул: «Я, безусловно, должен был написать это сам, хотя и забыл, по какому случаю». Некоторые из нас могли бы сказать то же самое о некоторых фразах из только что процитированного отрывка. Радостность иудаизма не была утверждена с большей уверенностью ни одним еврейским писателем, чем Горацием Смитом. В другой части своей книги он неверно истолковал отношение Пятикнижия к нееврею, но в остальном он хорошо понимал Моисея и Закон.

ЧАСТЬ IV

Часть IV «ЕВРЕЙСКИЕ МЕЛОДИИ» БАЙРОНА

Ни одна подборка поэзии Байрона не является полной, если она не содержит некоторые из «Еврейских мелодий». Мэтью Арнольд включил пять из двадцати трех произведений; Бульвер-Литтон принял их все. Суинберн, правда, дал нам том избранных произведений без единой еврейской мелодии, но, как ни странно, он допускает стихи, начинающиеся со слов: «Говорят, что надежда — это счастье», которые, по-видимому, предназначались для мелодий, хотя и не появляются среди них. Натан должным образом добавляет эти строки в свою коллекцию, где они составляют последний пункт четвертого и последнего «Номера». Музыкант также включает «Франческу» и, с другой стороны, опускает «Песнь Саула перед его последней битвой».

«Мелодии» впервые вышли с аранжировками еврейского музыканта Исаака Натана. Мелодии, частично заимствованные из синагоги, были выбраны не очень удачно; поэтому, хотя стихи сохранились, аранжировки забыты. В том же году (1815) Джон Мюррей также опубликовал стихи без музыки. Прежде чем согласиться на этот шаг, Байрон написал Натану за разрешением сделать это. Он хотел, сказал он, угодить мистеру Мюррею, но «вы знаете, Натан, против всякой хорошей моды давать и брать обратно. Поэтому я не могу предоставить то, что не в моем распоряжении». Натан охотно согласился, и том стихов был выпущен с таким предисловием: «Последующие стихи были написаны по просьбе друга автора, достопочтенного Д. Киннэйрда, для подборки еврейских мелодий и были опубликованы с музыкой, аранжированной мистером Брамом и мистером Натаном». На самом деле Брам не имел никакого отношения к музыкальной аранжировке. Хотя его имя связано с именем Натана на титульном листе оригинального издания, оно удалено в переизданиях.

ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ ПЕРВОГО ИЗДАНИЯ «ЕВРЕЙСКИХ МЕЛОДИЙ» БАЙРОНА

Выше было сказано, что музыкальное оформление не сохранило своего влияния на общественный вкус. Преподобный Фрэнсис Л. Коэн (в «Jewish Encyclopedia», том ix, стр. 179) говорит о нем как о «заслуженно канувшем в Лету». Недавно мне проиграли несколько из них, и мой вердикт совпадает с вердиктом мистера Коэна. Сами по себе мелодии иногда достаточно хороши, «Маоз Цур» появляется среди них. Но слова и мелодии редко подходят друг другу, и Натан упустил возможности, проигнорировав сефардскую музыку. Однако современники Натана были более высокого мнения о работе. Возможно, это было потому, что композитор пел свои песни так хорошо; Брам, кажется, не включал их в свой репертуар. Но слушатели Натана были очарованы его исполнением. Сам Байрон был больше всего тронут «Она идет во всей красе» — для современного уха это обыденная и неуместная аранжировка Натана — и «он нередко присоединялся к ее исполнению». Стихи действительно были написаны для мелодий, и поэт часто советовался с музыкантом относительно стиля и метра строф. Натан (в своих «Fugitive Pieces», 1829) записывает многие разговоры во время совместной работы. Он рассказывает нам, например, как Байрон отказался изменить конец «Дочери Иеффая». Как читал Писание Натан, и как многие другие также читали его, дочь Иеффая не погибла в результате обета отца; но Байрон заметил: «Не пытайтесь эксгумировать леди». В другом случае Натан хотел знать, какие библейские отрывки были в уме поэта, когда он писал некоторые стихи, такие как «О, похищенная в расцвете красоты!». Байрон смутно ответил: «Каждый ум должен делать свою собственную отсылку». Местный колорит стихов, помимо их содержания, на самом деле иногда ошибочен. «Каждый цветок, который роса слегка намочила» — это не палестинский штрих; росы там примечательны своей тяжестью.

На этом месте давайте на мгновение прервем воспоминания Натана о самом Байроне и процитируем то, что он рассказывает нам об оценке «Мелодий» другим знаменитым поэтом. «Когда еврейские мелодии были впервые опубликованы», — говорит Натан, — «сэр Вальтер, тогда мистер Скотт, удостоил меня визитом в моей бывшей резиденции на Поланд-стрит. Я спел ему несколько мелодий — он повторил свой визит и попросил, чтобы я позволил ему представить свою леди и свою дочь. Они пришли вместе, когда я имел удовольствие спеть им «Дочь Иеффая» и еще одну или две любимые арии: они прониклись духом музыки со всем истинным вкусом и чувством, столь свойственными шотландцам». Другой поклонницей пения Натаном мелодий была леди Кэролайн Лэм, сама автор того, что условности того периода назвали бы «элегантными стихами». Однажды она написала Натану: «Я очень больна, и была таковой; возможно, меня бы вылечило, если бы вы могли прийти и спеть мне «О, Мариамна» — ну же, придете? Умоляю вас, как только получите это письмо, приходите и навестите меня». Та же леди перевела для него еврейскую элегию, которую он написал на смерть своей жены. Натан, очевидно, должен был быть приятным компаньоном и очаровательным исполнителем своей собственной музыки, иначе он не заслужил бы аплодисментов этих выдающихся судей.

Как видно из записанных выше разговоров, Байрон и Натан стали очень близки в ходе своего сотрудничества над «Еврейскими мелодиями». Именно эта работа свела их вместе, хотя они были современниками в Кембридже около 1805 года, Байрон был студентом Тринити-колледжа, а Натан — учеником в еврейской школе Соломона Лайона в городе Кембридже. Но они, естественно, не познакомились тогда. Дуглас Киннэйрд (по словам мистера Протеро) представил их друг другу. Киннэйрд был банкиром Байрона и кембриджским другом. Это упоминание мистера Протеро напоминает мне, что в своем издании писем Байрона он цитирует записку, написанную поэтом, чтобы поблагодарить Натана за «своевременный дар» посылки мацы. Байрон, должно быть, очень привязался к Натану. Услужливый друг поэта увещевал музыканта выпустить мелодии в хорошем стиле, чтобы имя его светлости «не пострадало от скудости их публикации». Байрон подслушал это замечание и на следующий вечер сказал Натану: «Не позволяйте этому капризному дураку вводить вас в большие расходы, чем это абсолютно необходимо; выпускайте книгу на свой вкус. У меня нет амбиций, которые нужно удовлетворить, кроме желания быть вам полезным». Поэт был, действительно, так возмущен, что великодушно предложил разделить расходы на производство, предложение, от которого Натан так же великодушно отказался.

Читатели «Еврейских мелодий» должны были быть поражены появлением двух стихотворений, основанных на 137-м псалме. Байрон сначала написал: «Мы сели и заплакали у вод», а позже другую версию, начинающуюся со слов: «В долине вод мы плакали». Байрон сам заметил дублирование и хотел подавить первую копию. Хорошо, что он уступил настояниям Натана, ибо первая версия, безусловно, лучше. Но инцидент показывает тесную связь между стихами и музыкой. Ибо Байрон закончил обсуждение этими словами: «Должен признаться, я отдаю предпочтение моей второй версии этой элегии; и поскольку ваша музыка так сильно отличается от прежней, я не вижу причин, почему она также не должна появиться на публике».

Такова тесная связь между поэтом и музыкантом, тем более прискорбно, что последний не воспользовался своей возможностью более компетентно. Лучшая судьба постигла более раннее сотрудничество, которое (в 1807 году) привело к «Ирландским мелодиям» Томаса Мура — название, которое подсказало то, что было дано серии Байрона. Стивенсон послужил Муру лучше, чем Натан смог послужить Байрону. И все же кажется жаль оставлять вещи в таком состоянии. Такие стихи, как те, о которых уже упоминалось — и другие, такие как «Саул», «Видение Валтасара» и «Разрушение Синаххериба» — все несут самые ясные следы своего замысла; они были написаны, чтобы их пели, а не просто читали или декламировали. Джеффри говорил об их сладости; Литтон об их глубине чувства; сам Натан осознавал, что «О! плачьте о тех» достигает апогея эмоционального сочувствия к преследуемому Израилю. Здесь, значит, есть шанс для современного еврейского музыканта. С. Манделькерн в 1890 году дал нам вдохновенный перевод стихов на еврейский язык. Пусть теперь лучший художник, чем Натан, переведет их музыкально на еврейский дух.