«Мультяшные грузовики: Письма и зарисовки с фронта»

Примечание транскрибатора:

Новое оригинальное оформление обложки, включенное в эту электронную книгу, передано в общественное достояние.

КАРИКАТУРЫ ГРУЗОВИКОВ

BY

KIRKLAND H. DAY

BOSTON

MARSHALL JONES COMPANY

MDCCCCXIX

COPYRIGHT, 1919

BY MARSHALL JONES COMPANY

All rights reserved

THE·PLIMPTON·PRESS

NORWOOD·MASS·U·S·A

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ ПРИМЕЧАНИЕ

Автор этих писем и создатель этих рисунков отправился за океан с первым подразделением Технологического института; высадился во Франции 4 июля 1917 года; начал службу в составе Резерва Малле и был зачислен в американскую армию 1 октября 1917 года. При подготовке писем и карикатур к печати было решено начать с того момента, когда в переписке впервые появились слухи о неминуемой капитуляции Германии, тем самым ограничив юмористически иллюстрированную историю последними неделями войны. Мистер Дэй писал свои письма без намерения или ожидания их публикации; это целиком заслуга его друзей, которые верят, что его импровизированные наброски станут достаточным оправданием для существования этой книги.

Мистер Дэй служил в Резерве Малле, грузовом подразделении, которому газета «Stars and Stripes» отдала следующую искреннюю и достоверную дань уважения:

«Летом, когда в коммюнике снова и снова появляется историческая фраза “франко-американские войска”, честь быть полным сплавом двух армий принадлежит летучей эскадрилье транспортного обеспечения, этому грохочущему отряду грузовиков, этой атакующей роте грузовиков — Резерву Малле.

Эта организация состоит из 700 пятитонных грузовиков — американских грузовиков, которые ездят по французским дорогам, управляемые то французскими, то американскими водителями, под командованием французских и американских офицеров, перевозящих французские и американские войска, французские и американские боеприпасы.

Резерв Малле назван так потому, что его командиром является майор Малле из французской кавалерии, и называется резервом, потому что он не приписан ни к одному армейскому корпусу, а находится в резерве для экстренных случаев, когда кризис на войне приводит к кризису в транспортном обеспечении.

Это означает, что бесконечная вереница грузовиков с маркировкой Малле неизменно появляется там, где обстановка накаляется сильнее всего, и что грузовики и их водители не знают отдыха круглый год.

Именно так вы видели их на дорогах в районе Камбре прошлой осенью. Когда французские войска были брошены в брешь, образовавшуюся во время немецкого наступления в марте, их везли грузовики Малле, и именно грузовики Малле везли на север французских солдат, которые внезапно и неожиданно появились среди британцев во Фландрии во время апрельских боев. Американские войска и боеприпасы, которые в спешном порядке перебрасывались к линии фронта у Шато-Тьерри, перевозились, многие из них, на отечественных грузовиках Резерва Малле.

Сами грузовики, если присмотреться, рассказывают немало историй о перевозках под артиллерийским огнем, рассказывают о пулеметчиках, доставленных к самому краю битвы, так что стрелкам оставалось только спрыгнуть с грузовика, добежать до поля и открыть огонь».

Когда эта книга была сдана в печать, мистер Дэй все еще находился на службе в составе Американской оккупационной армии.

КАРИКАТУРЫ ГРУЗОВИКОВ

October 6, 1918

Dear Mother—

Сегодня война закончилась! — по крайней мере, так прочитал один из рядовых. Он раздобыл французскую газету и вызвал некоторое волнение, пока один из парней, знающий язык, не конфисковал листок. Во всяком случае, боши начинают визжать. Только подождите, пока несколько деревень бошей получат свое, и начнут поступать мирные ноты...

Ну что ж! Я снова вернулся в лагерь после некоторых скитаний по Франции. Мы выбрались из Экса без проблем, но с того момента начали гадать, удастся ли нам вернуться в лагерь к Рождеству. Поезда здесь терпеть не могут куда-либо доезжать.

Когда мы прибыли в Париж, было уже темно, как обычно, поздно, и так темно, что нам приходилось держаться друг за друга, чтобы не потеряться. Поскольку я уже был здесь раньше, меня выбрали гидом, и я довел ребят до комендатуры, где нам поставили штампы на пропуска, а затем я оставил их и отправился в Университетский союз. Возвращаясь из увольнительной, я не был обременен деньгами, но их хватило, чтобы продержаться одну ночь. В Союзе было полно народу, но я нашел место в соседнем отеле — отличный номер на первом этаже, что меня немало удивило. В сезон бомбежек номера на первом этаже разбирают первыми.

На следующий день после обеда я отправился с лейтенантом, которого встретил в Союзе, посмотреть на гробницу Наполеона. Мы пошли пешком — кошелек лейтенанта, должно быть, был таким же пустым, как мой. Я никогда не пожалею, что пошел, и никогда не забуду тот трепет, который испытал, стоя в дверях часовни и видя, как золотой свет заливает крест.

Этот золотой свет, этот живой крест и бледно-голубовато-серые лучи, падающие из боковых окон, заставили меня почувствовать себя за много миль от всех.

Сама гробница была заложена мешками с песком. Помню, как я был у гробницы, когда приезжал сюда с тобой до войны; но как я мог забыть это вдохновляющее зрелище, ума не приложу.

Времени на осмотр достопримечательностей больше не было, так как я не мог рисковать опоздать на поезд.

После возвращения я услышал новость, что наш ротный писарь уходит, и что я должен взять на себя его работу, а также отвечать за довольствие. Зимой это будет довольно неплохо, но я ненавижу работу в помещении и предпочел бы водить грузовик.

October 12

Dear Mother—

Сегодня был еще один день слухов. Те, кто возвращается из конвоев, точно имеют горячие новости с фронта. «Вильгельм Гунн» согласился, боши сложили оружие и гусиным шагом маршируют обратно в Германию. Если бы это было правдой! И все же, судя по тому, как сейчас идут дела у бошей, у них нет времени на гусиный шаг, это больше похоже на фокстрот.

Прилагаю один билет на визит Санта-Клауса. Скажи ему, чтобы аккуратно упаковал сигареты и жвачку. Не бегай в поисках вещей, чтобы заполнить коробку — просто набей ее сигаретами и отправляй. Не клади рождественскую открытку, она занимает место.

October 18

Dear Mother—

Однажды я был в церкви, и там пели песню о «покое, покое для усталых». Когда я вернусь домой, я заберусь в постель и позволю им убаюкать меня этой песней. Усталость! Сон! Я мог бы заставить спящего медведя выглядеть так, будто у него бессонница.

Я хоть раз написал письмо, в котором не сказал бы: «Мы переехали»? Если так, то это было, должно быть, когда еще были маленькие яблоки. Мы переехали! Судя по тому, как боши отступают, мое следующее письмо должно быть озаглавлено «Где-то в Германии». Этот переезд был к лучшему в плане жилья. Немцы не особо свирепствовали в этой деревне. Несомненно, у них не было времени. Во всяком случае, дома стоят на своих местах, и крыши в основном целы.

Германия повержена. Везде это заметно и видно. Французы тычут их носом в поражение. До этого замечательного наступления вы нигде не видели света. Теперь они повсюду. Автомобили проезжают мимо, включая фары, словно показывая нос. В лесах, в полях, в домах и казармах нет никаких попыток скрыть свет.

October 31

Dear Mother—

Я только что оправился от «гриппа». Поверьте мне, восьми дней с ним для меня достаточно, и я не хочу видеть его снова. Чувствую себя таким же полезным, как пижама в армии. Грипп настиг меня, когда я не ожидал, и свалил с ног раньше, чем я понял, что произошло. Меня отвезли в лазарет и уложили в постель. Когда ты уже в постели, у тебя нет желания вставать. Если все же встанешь, обнаружишь, что ноги больше не слушаются и отказываются работать вместе.

Сейчас я снова в своей старой комнате и гадаю, к чему все это было. В лазарете я большую часть времени спал и видел прекрасные сны. Толкать бревна и съезжать на грузовиках с обрывов — были моими любимыми. Иногда мне снилось, что я снова дома, но каждый раз, когда я должен был увидеться с тобой, меня заставляли заводить грузовик и ехать куда-то еще. Надеюсь, когда-нибудь я смогу видеть сны без участия грузовика. Я все еще не чувствую особого желания садиться за еду. Вчера впервые побрился с тех пор, как меня забрали. Это меня чуть не убило, и я оставил усы, пока рука не станет немного сильнее. В лагере нет парикмахера, иначе я бы позволил кому-то другому сделать эту работу. Если мы скоро не найдем парикмахера, я начну заплетать волосы в косы...

Здесь ничего не крадут, не присваивают и не утаскивают. Это всегда «система Д». Насколько я понимаю, во французской армии есть три правильных способа получения вещей. Либо по системе А, Б или В. Если вы не можете получить то, что хотите, по этим трем каналам, вы используете «систему Д». Все, что угодно, от угля до пианино, было получено с помощью этого метода «пусть левая рука не знает, что делает правая». Кто-то сказал, что к концу войны мы все станем первоклассными мошенниками. В этом может быть больше правды, чем поэзии. Во всяком случае, можно поспорить, что мы не умрем с голоду, пока идет война. Вы бы подумали, что «Gott Mit Uns» сделано в Соединенных Штатах, а не в Германии, если бы посмотрели на ремни. Я думал, пока не пошел в увольнительную, что только парни из Резерва Малле носят ремень гуннов. Насколько я видел, практически каждый «янки» имеет и носит один из этих ремней. Столько же штанов в американской армии во Франции держатся на «Gott Mit Uns», сколько на уставных ремнях.

November 9

Dear Mother—

Разве новости не чудесны! Один из парней принес французскую газету и перевел условия перемирия, предъявленные Австрии. Союзники определенно не стали подавать их на серебряном блюдечке, когда вручали их. Хотел бы я быть там, когда гунн выбежит с белым флагом, чтобы вызвать генерала Фоша. Мы все говорим: «Когда двинемся, давайте совершим поездку в Австрию». Это может быть как в случае с тем парнем, который сказал: «Зачем учить французский, если мы скоро будем говорить по-немецки в Берлине». Только это будет Вена, если мы двинемся в Австрию. Только подумайте, что они в восьмидесяти минутах от Берлина по воздуху. Скоро в авиационном отчете будет сказано: «Столько-то тонн бомб сброшено на “Унтер-ден-Линден”». Разве гунны не завопят!

Один из парней, который пришел после того, как я начал это письмо, только что вышел, чтобы купить бутылку вина, чтобы мы могли отпраздновать славные сообщения. Если мы начнем праздновать все такие новости, это будет — «Vin tous les jours» (вино каждый день). Италия показала, что у нее есть удар в каждой руке. Печальные новости с фронта — «Нет вина». Кто-то другой, должно быть, решил отпраздновать...

Все разговоры в эти дни о том: «Когда я вернусь домой». Я слышал, что каждый человек собирается есть, носить и делать, когда попадет на ту сторону. У каждого свой вкус в отношении еды. В одежде популярно все, кроме формы. Что касается дел — боюсь, колеса прогресса не будут двигаться очень быстро. Все парни собираются просто сидеть или спать.

В городе появился парикмахер — француз. Хотя мне очень нужна стрижка, думаю, я воздержусь. Судя по работе, которую он проделал над несколькими парнями, я пришел к выводу, что могу сделать работу не хуже сам. Здесь лысый человек имеет преимущество. Ничего не поделаешь с машинкой, однако, одного раза с головой каторжника мне хватило...

Последнее относительно того, что станет с нами после объявления мира, заключается в том, что мы будем в составе Оккупационной армии. Это звучит совсем не хорошо. Хорошо, что в большинстве случаев слухам не верят, иначе я бы все время был как на иголках.

November 10

Dear Mother—

Позавчера ночью в лагере было дикое волнение. Весь день мы слышали последние новости с фронта, и война заканчивалась как минимум каждые пять минут. В ту ночь один из парней вернулся с задания и сказал, что лейтенант сказал ему, что в этом нет сомнений, Германия сдалась. Меня там не было, я спал в постели, но они разбудили меня и сказали между икотами, что война окончена. Пианино в доме одной роты играло всю военную музыку, которая когда-либо была написана, и воздух звенел от криков, хлопанья пробок, песен и прочего. Вскоре нашу дверь распахнули. Нас позвали и сказали, что война fini (закончилась), и чтобы мы выходили и присоединялись к вечеринке. Боюсь, они не получили от нас особого отклика, так как мы оба были очень уставшими. Однажды они не будут кричать «волк», и мы пропустим вечеринку. Французы просто сходят с ума, и кто может их винить? Когда придет конец, а он придет раньше, чем кто-либо из нас осознает, вы в Штатах почувствуете, что все кончено, задолго до нас. Для нас, водителей грузовиков, все будет идти так же, как сейчас, и только когда обе ноги будут твердо стоять на другой стороне пруда, guerre (война) будет для нас действительно закончена.

November 11

Dear Mother—

Я бодрствую или это сон? Кажется невероятным, что война ОКОНЧЕНА. Когда до меня дошло, что перемирие подписано, я не заплясал от радости, а оцепенел. Это казалось невозможным, и теперь, два часа спустя, я только начинаю ликовать. Подумайте о миллионах, которые счастливы в эти дни, и подумайте о тех, чьи сыновья никогда не вернутся. Около двух недель назад лейтенант, который был у меня в роте C, был убит. Он был моим братом по братству и одним из лучших парней, которых я имел удовольствие знать. Я рад, что у меня была привилегия быть одним из Великой Армии Справедливости. Мое единственное сожаление в том, что я не мог приехать года на три раньше.

Помню, когда я впервые попал сюда, в начале июля 1917 года, как мы ждали того дня, когда у Америки будет своя армия в поле. У нас не было сомнений в том, что они что-то покажут. Когда они вступили в бой, они действительно что-то показали, они показали больше, чем что-то. Это был случай, когда «лучшее — не слишком хорошо».

Мы переезжали дважды с тех пор, как я писал в последний раз. Глядя на вывески в этом месте, можно подумать, что вы в Германии. Немецкие названия улиц и немецкие вывески повсюду. Это не первый случай такого рода, с которым мы столкнулись, но здесь это было заметнее, чем в других. Мы находимся на огромной ферме, которая раньше предназначалась только для офицеров гуннов. В ее крыше нет ни дыры, и у нас нет ни одного разбитого стекла в окнах. У нас лучшая комната, и камин, в который можно положить дерево вместе с корнями. Боши превратили соседнюю ферму в баню, и это чудо. Душевых beaucoup (много) и кафельные ванные комнаты с эмалированными ваннами. Они двигались так быстро, что большого ущерба не нанесли. Однако они оставили свой товарный знак. Есть замок, который снаружи выглядит совершенно нормально, но внутри это полная потеря. Они заложили мину и разрушили его. Мины заложены по всей дороге. Вчера днем две взорвались. Последняя выбила наши окна.

Понимаю, что мы на пути куда-то в Германию.

Мы будем в движении, я полагаю, некоторое время, поэтому мои письма могут быть редкими. Постараюсь, чтобы они продолжали приходить.

November 20

Dear Mother—

Войны могут приходить и уходить, но мы продолжаем вечно. Поверьте мне! Когда мы услышали, что перемирие подписано, вы бы подумали, что мы все внезапно сошли с ума. Потребовалось некоторое время, признаюсь, чтобы хорошие новости дошли до нас, но когда дошли — о боже!

Мы сейчас на пути к Германии. Почти наверняка мы будем путешествовать вместе с одной из французских оккупационных армий, доставляя им Ravitaillement (снабжение — еду для людей и животных). Говорите о переездах, с тех пор как был выпущен последний снаряд, это все, что мы делаем. Вы бы подумали, что мы игра в шашки. Не могу сказать, что мы были в восторге от новостей об «Оккупационной армии», так как ожидали отправиться в Штаты в течение пары месяцев.

November 22

Dear Mother—

Говорят, что буксир или какое-то другое водное животное собирается бросить вызов опасностям и доставить почту людям на родину. Поэтому я краду несколько моментов от своих солдатских обязанностей, чтобы выплеснуть немного чернил. Я бы предпочел занять место этого письма и позволить им переправить меня на ту сторону, но так как мы выбраны в качестве части отряда зачистки, это невозможно.

Это печально, но правда, мы являемся частью одной из французских оккупационных армий и сейчас «Nach Berlin» (на Берлин). Мы продвигаемся по плану рассрочки — остановились здесь сегодня и двинемся завтра. Наша работа — перевозка «Ravitaillement», и мы так же заняты сейчас, как и во времена выстрелов, снарядов и бомб. Так же заняты, но это гораздо утомительнее без всякого волнения.

То есть, это утомительнее для водителей и некоторых сержантов. Обязанности писаря такие же, хотя мне сказали, что я должен взять на себя работу сержанта по довольствию и снабжению вместе с тем, что я уже делаю, а это вообще ничего. Думаю, они решили, что я изнашиваю слишком много стульев и рисую слишком много картинок для «Soldat deuxième classe» (солдата второго класса). С прежним сержантом по довольствию было достаточно криков, и я предвижу королевскую битву, когда начну раздавать еду. Что касается получения одежды, это невозможно. Некоторые из людей бегают в штанах, скрепленных проволокой, булавками и веревками.

Зима будет холодной, и я надеюсь, что те, кто на другом конце, проявят немного бодрости и начнут разматывать мистера Красную Ленту (бюрократию).

Весь день здесь проходят войска, направляющиеся вверх; часть армии, к которой мы приписаны, так что я не удивлюсь, если мы скоро снова будем в пути.

Видел тысячи возвращающихся пленных, беженцев, полных духа, но таких изможденных и голодных на вид, одетых в лохмотья и даже в форму солдата бошей. Мы кормили некоторых на нашей кухне однажды ночью, и они были истощены.

В городе, из которого я отправил свое последнее письмо, сын людей, чей дом мы заняли, заглянул осмотреть место. Это был первый раз за четыре года, когда он видел дом своих родителей. Его мать, шестидесяти четырех лет, и отец, шестидесяти восьми лет, были увезены гуннами в феврале. Их ждали обратно почти каждый день, и он хотел посмотреть, что осталось. Дом был в идеальном состоянии, и там было несколько предметов мебели, но боши забрали мясо и не оставили ничего, кроме костей. Его родителям повезло больше, чем многим, у них был дом с крышей, но даже тогда двум старым людям довольно тяжело вернуться в свой дом и обнаружить, что он лишен вещей, которые они любили.

От стрельбы вокруг можно подумать, что война все еще продолжается. Почти каждый, у кого есть ружье, ходит и палит, и время от времени взрывается мина и сотрясает дом. Итальянцы, расквартированные здесь, раздобыли ракеты, и каждую ночь они усеивают небо красными и зелеными огнями. Каждый день — Четвертое июля, но не «безопасное и разумное».

Итальянцы были спасителями, так как у них была переносная парикмахерская, первый раз за долгое время мы наткнулись на хорошую парикмахерскую. Один из парней в нашей роте попробовал свои силы в этом деле, но после того, как он испытал удачу на нескольких головах, его бизнес прогорел.

Грузовики уже почти на последнем издыхании. Этого следовало ожидать, так как они ездят «tous les jours» (каждый день), и они не находятся в лагере достаточно долго, чтобы водители могли с ними поработать. Из наших восемнадцати машин у нас около десяти, которые способны ехать. Если они продолжат в том же духе, ничего не останется водить, и им придется отправить нас домой.

Американская армия так давно забыла, что мы, в Резерве Малле, являемся ее частью, что мы не ожидаем, что они внезапно вспомнят о нас на этом этапе игры.

Увольнительные все еще продолжаются, и никто, кажется, не спешит возвращаться. Те, кто был в Париже во время подписания перемирия, рассказывают дикие истории.

November 27

Dear Mother—

Крышка снята, наконец мы можем выйти из окопов и пойти в атаку в наших письмах. Старику Цензору подстригли усы, и мы можем бросать чернила из бутылки на бумагу без всяких забот.

Как вы знаете, я перепрыгнул из низшей лиги (Американская полевая служба) в высшую (Армия США) 1 октября 1917 года. После совершения прыжка нас отправили в Суассон (Эна), который должен был стать нашим домом на некоторое время. Суассон был еще тем городом! Боши были там до нас, но оставили большую часть города стоять. С его отелями, кафе, чайными, магазинами и баней мы жили припеваючи.

Наш лагерь располагался прямо на окраине города на берегу реки Эна, и в лагере я получил свой первый урок по рытью канав, кухонному наряду, строевой подготовке, дроблению камней и нескольким другим подобным вещам.

Все шло довольно гладко для нас до 21 марта, когда наступил гранд-финал, насколько это касалось Суассона. До этой даты у нас было несколько воздушных налетов, которые заставляли близнецов лаять, а нас — бежать в укрытия. Близнецы были парой «семьдесят пятых» на поле прямо за лагерем.

21 марта дела начали оживляться. Все утро я таскал камни и еще камни, и ближе к полудню я был уставшим, грязным, и мне было все равно, продолжается ли учеба или нет. Я вошел в наши казармы и поставил кипятиться воду, чтобы смыть свой макияж от таскания камней (насколько я знаю, эта вода все еще кипит). Лежал на своей койке, когда пришло сообщение, что мы должны собрать свои вещи и быть готовыми к переезду в любой момент. Это было как гром среди ясного неба. «Быть готовыми к переезду», а мы думали, что обосновались до конца войны!

Не потребовалось много времени, чтобы свернуть одеяла, свалить вещи в вещмешок и дотащить всё это до грузовика. Я начал сворачивать одеяла, как только дотащил их до грузовика, когда раздался свист, взрыв, и на меня посыпался град земли, камней и веток. Снаряд упал на другом берегу реки. Не успел я собраться с мыслями, как раздался еще один свист. В этот раз я оказался под грузовиком еще до взрыва — снова земля, камни и ветки. Неудивительно, что они решили сменить лагерь! Прямо передо мной, метрах в сорока, был мост. Эти два снаряда едва не попали в дальний от меня конец, и я понял, что если мост — это главная цель, то мне здесь делать нечего. Мои одеяла так и остались развернутыми, и я снова принялся за них. Снова свист, снова нырок, и на этот раз настоящий ливень. Снаряд упал на моем берегу реки, прямо у моста. Следом за ним прилетел еще один, и этот уже целился в мой путь к отступлению. Я побежал в сторону лагеря, но не успел далеко уйти, как прогремел взрыв. Ударная волна сбила меня с ног, а когда я пришел в себя, то увидел, что ребята столпились вокруг чего-то под деревом, в которое попал снаряд.

Этим «чем-то» оказался один из наших парней, раненый в ногу. То, что никто больше не был ранен или убит — настоящее чудо, ведь снаряд попал прямо туда, где, казалось, были все. Несомненно, из-за того, что снаряд разорвался так высоко, осколки пролетели над нашими головами. Раненый парень сейчас в Штатах. Нога у него теперь в порядке, но он навсегда останется хромым.

В тот же день в обед еще два снаряда упали в реку, рядом со столовой. Казалось, будто они преследуют нас. Позже, когда мы развернули грузовики и отвели их от лагеря подальше от моста, снаряды начали падать на том конце. Однако ночью гунны подняли стволы своих орудий и начали перебрасывать снаряды через наши головы в сторону железнодорожной станции. Всю ночь мы слышали свист пролетающих над головой снарядов и взрывы вдали, где они падали.

На следующий день мы выехали из Суассона на «Парижскую дорогу». Мы были прямо за городом, и всю ночь, и большую часть дня стоял грохот: бах, бах, бах. Гунны определенно засыпали город снарядами, и это не добавляло бодрости, когда приходилось ездить туда за водой, на склад или на железнодорожную станцию за припасами. Все то время, что мы там находились, работы было «beaucoup». Мы перевезли огромное количество войск с одного фронта на другой и мили снарядов. По сути, с того момента работа не прекращалась.

После недолгого пребывания там мы отправились в Вилла-Элон, что примерно в двух километрах от Лонпона. Этот городок был просто жемчужиной, и уезжать оттуда было очень тяжело. В день нашего отъезда, кажется, 28 мая, дороги города были забиты прибывающими и убывающими войсками.

Мы выдвинулись около полуночи, и гунны устроили нам прощание в виде бомбежки. Французы устанавливали свои знаменитые 75-миллиметровые пушки позади шато, когда мы выезжали. Это чудесное шато сейчас, без сомнения, груда руин.

Беженцы были повсюду. Повозки, нагруженные скарбом, люди пешком, на телегах, на велосипедах — все двигались в сторону Парижа, запрудив дороги.

Из Вилла-Элона мы двинулись в Барси, пару раз останавливаясь на ночь в каких-то городках. Барси находится прямо за городом Мо, именно там, где Франция остановила немцев в 1914 году.

Находясь в этом городе, мы возили снаряд за снарядом туда, где шли самые ожесточенные бои. Именно в Шато-Тьерри мы впервые увидели американские войска в большом количестве.

Каким же изменившимся стал Шато-Тьерри, когда оттуда выбили бошей! Он был не так сильно разрушен, как я ожидал, но его изрядно потрепало.

Из Барси мы перебрались в Ардивиллер. Этот небольшой городок расположен между Бретейем и Кревкёр-ле-Гран, недалеко от Амьена. В последнем и дальше мы впервые увидели британцев. Именно в Амьене и его окрестностях бомбежки были самыми частыми. Местность была настолько открытой, что ночной конвой всегда был приглашением для бомбы. Между Морейем и Анже они выпустили по нам двенадцать снарядов, но не попали. Однако в ту же ночь они накрыли другую секцию, ранив пару человек и убив еще одного.

Нашей следующей остановкой был Бюс, город без крыш и с немецкими блиндажами, а в близлежащем лесу расположились немецкие хижины. Бюс находится между Мондидье и Руа. Первый город — самый разрушенный из всех, что я видел. Он стоит на вершине холма и просто стерт в пыль. Не осталось ни одной стены, ни одного дерева. В Руа можно было бы жить без особого восстановления, но там остались только стены. Ам не был разрушен, но сгорел. Пока мы были в Бюсе, пришло мое разрешение на увольнительную, и я покинул ребят, не зная, где найду их, когда вернусь.

Я нашел их в Порт-а-Бенсоне. Вы, наверное, читали, как немцы пытались прорваться в Эперне, поскольку это был центр снабжения. Порт-а-Бенсон находится недалеко от Эперне, на берегу реки Марны. Здесь я взял на себя обязанности клерка — то, что я запомню навсегда.

Когда мы снова двинулись в путь, это был Жоншери, между Фисмом и Реймсом. Пока я был в полевой службе, я часто проезжал через Фисм; сейчас вы бы его не узнали, руины — это еще мягко сказано. Оттуда мы покатили в Мальмезон. Здесь мы получили известие о подписании перемирия. С тех пор как мы покинули тот город, мы останавливались на ночь в нескольких других деревнях, пока не оказались здесь.

Этот рассказ — более или менее просто набор названий. Я не много сказал о работе, которая большую часть времени заключалась в перевозке снарядов. И не поделился подробностями о некоторых волнующих моментах, которые нам довелось пережить. Поверьте, у нас было немало волнений из-за бомб, а время от времени — и снарядов.

Я писал о бошах и их планах с маскировкой. Это произошло в Шези-о-Орсуа между Шато-Тьерри и Марёй-сюр-Урк. В тот день мы везли снаряды, и моя машина была последней, поэтому в ней были запалы. Сами понимаете, под моей машиной было совсем не то место, которое можно использовать как укрытие.

Прилагаю немного немецкой пропаганды, той чепухи, которую они раньше сбрасывали с самолетов. Должно быть, они были в бреду, если рассчитывали, что кто-то купится на это. Их умы работают странным образом.

Один из парней, который работал в мастерской, когда у нас были французские рабочие, заходил к нам на днях. Он только что вернулся из увольнительной и от своей жены и сына, которые были в плену. Гунны отрезали указательный палец на каждой руке его жены. Это было еще мягко по сравнению с некоторыми другими вещами, которые они творили.

На днях мы устроили вечеринку. Результат — мой рисунок «Месье Легкое Вино». Больше никогда.

Ходят слухи. Последний — что все люди вернутся в свои первоначальные роты. Это все хорошо, но что будет с людьми из полевой службы? Если начальству все равно, я бы лучше отправился домой.

December 19

Dear Mother—

Зима наконец-то сняла замок. Дождь, который шел последние несколько дней, теперь превратился в снег, и температура поднялась с подвального уровня до уровня первого этажа. Резиновые сапоги и шинель сейчас очень в моде — как и красный нос.

Сейчас мы стоим в деревне Бульзикур недалеко от городов Мезьер и Шарлевиль. Седан тоже совсем рядом. Позавчера я ездил в Шарлевиль: цель — баня. Удалось поймать попутный грузовик.

После бани встретил пару ребят, и мы засуетились, чтобы устроить ужин. Ни одно из кафе или ресторанов еще не начало подавать еду, поэтому мы пошли на рынок и купили стейк и картошку. Цены заоблачные, но есть-то надо. Мы принесли все это в небольшое кафе и попросили приготовить. Стейк был жестким, но «кулинар» приготовил его самым восхитительным способом — с Пинаром. Картошка, как обычно, была жареная по-французски. Мы принесли свое вино, иначе остались бы ни с чем.

После ужина мы побрели на танцплощадку. Там было полно народу, примерно десять мужчин на одну девушку, так что мы не стали испытывать судьбу во французских танцах. Все, что они делают — это кружатся, всегда в одну сторону, и никогда не делают обратный поворот. Иногда видишь, как кто-то пытается танцевать старый «индейский шаг». Потолкавшись там недолго, мы отправились домой. В этот раз без поездки — не повезло, так что пришлось отмахать десять километров пешком.

Вчера я был в Седане. Шел такой сильный дождь, что я не особо бегал по городу. Из двух городов Шарлевиль более живописный, с его длинными покатыми крышами и причудливым старомодным французским видом. Седан выглядит более современно, больше похож на Штаты.

В день нашего переезда пятеро из нас остались позади. То есть в оставшемся грузовике не хватило места — остальные уехали, а мы думали, что они ждут где-то по пути. Мы знали, что первая остановка должна быть в Бульзикуре, поэтому отправились пешком. Все мы были одеты довольно тепло, так как рассчитывали сидеть в кабине грузовика. Шел дождь, и вскоре наши шинели стали весить почти тонну. Пройдя около трех миль, я обнаружил, что два письма для одного из парней забыли в суматохе. Мне пришлось вернуться, и один из парней сказал, что пойдет со мной. Мы вернулись и спасли почту. Мы снова двинулись в путь и на этот раз нам повезло запрыгнуть в санитарную машину, которая ехала прямо до места. Она не ехала, она летела, даже не замечая кочек. На полпути мы обогнали остальных трех птиц, ехавших в кузове грузовика. Мы въехали в Бульзикур и обнаружили, что грузовик уехал в место под названием Флиз, которое находится по дороге в Седан.

Мимо проезжал грузовик, и мы запрыгнули в него. Конечно, он ехал не в ту деревню, но мы не волновались — всегда можно поймать попутку. В Мезьере грузовик остановился, и мы выпрыгнули. Все еще шел дождь, и нас нельзя было назвать сухими. Голодные, а из еды ничего не достать. В магазинах пусто, но нам удалось раздобыть кофе. Ближе к ночи мы наткнулись на француза, который угостил нас отличным ужином с вином и ромом. Примерно в это время мы решили, что пора бы уже отправляться в лагерь. Дождь лил как из ведра, и было так темно, что мы решили оставить эту затею. Вместо этого мы сняли комнату над кафе. Женщина, которая держала это место, приехала еще при царе Горохе. Она оставалась здесь все годы, пока боши удерживали город, и, как следствие, постоянно вставляла немецкие слова в свою французскую речь — то, что довольно часто случается в этих краях. Наша комната была чудом. Кровать могла похвастаться семью матрасами; напомнило мне сказку о том, как распознать настоящую принцессу — когда куча девиц претендовала на корону, и чтобы проверить их, их уложили спать на стопку матрасов. Внизу была горошина. Фальшивки спали как убитые, а та, что из королевской крови, не могла уснуть вовсе, и утром она была вся в синяках от шишки, которую набила горошина. Мы либо не королевских кровей, либо под матрасами ничего не было, потому что мы спали как убитые. Как раз перед тем, как мы легли, раздался ужасный стук в дверь мадам и крики на французском, немецком и, кажется, санскрите. Она заперлась изнутри. Мы вышли и обнаружили ключ, торчащий в замке ее двери. Мы повернули его, но дверь осталась закрытой. Мы повернули еще пару раз и попробовали другие комбинации — дверь все равно не открывалась. Тем временем старушка кричала «nicht’s» и «ja’s» и французские ругательства. Мы ожидали, что сбежится весь город. Наконец, Биллу пришла в голову блестящая идея посмотреть, как работает наша дверь. Мы пошли попробовать, и при возне с ней дверная ручка осталась у меня в руках. Я подошел, вставил ее в дверь мадам, и «Voilà», птичка в клетке была свободна. Утром мы отправились во Флиз.

Все еще шел дождь, и попутку мы не поймали. Мы шли и шли, а лагеря не было видно. Мое пальто промокло насквозь, резиновые сапоги изводили мои ноги, а от ходьбы я взмок, как в турецкой бане. Мы добрались до Флиза, но лагеря и в помине не было. Пока мы решали, ждать ли попутку до Седана, где была Миссия, или искать жилье, мимо пропыхтел один из наших грузовиков. Лагерь был в Бульзикуре. Они заезжали во Флиз, пробыли там два часа и уехали в Бульзикур. Мимо пролетела штабная машина, мы поймали попутку, и вот мы здесь.

Этот город довольно большой. Наши квартиры очень удобные. Мы расквартированы во французском доме. Четверо из нас живут в передней комнате, и если когда-нибудь выглянет солнце, нам достанется его доля. Наш камин работает постоянно, и мы заняты тем, что добываем дрова, чтобы поддерживать огонь в домашнем очаге.

Мадам приглашала нас на кофе на днях. Она была здесь, пока гунны удерживали город. Естественно, она их не любит. Что они не могли украсть, то забирали, и она осталась практически ни с чем. Ее сын был взят в плен под Верденом, но сейчас он дома.

Город еще не ожил. Когда это произойдет, здесь будет достаточно кафе, чтобы накормить и напоить нас всех. Открыты две танцплощадки с этими механическими пианино. Десять сантимов — и музыка заиграла. У них всего девять мелодий, среди которых «Веселая вдова» — видите, насколько современная музыка. По вечерам эти места переполнены французскими войсками и итальянскими дорожными рабочими. Всего я видел трех девушек, и то одновременно, в этих местах.

Вчера пришла моя рождественская посылка. Сигареты оказались как нельзя кстати, так как три дня я курил кукурузную трубку. В «ИМКЕ» закончились курево, а они почти никогда не навещают нас в последнее время. Нож был просто чудом — слишком хорош, чтобы им пользоваться.

На днях некоторые из наших грузовиков возили шампанское. Они проезжали через нас, остановились на ужин, а потом поехали дальше. Они оставили несколько ящиков, так что вода сейчас не очень популярна.

Есть шанс, что мы вернемся в течение года — просто шанс. Не хочется думать об еще одной зиме здесь. Думаю, к тому времени, как я вернусь, в Штатах ничего не будет происходить, война к тому времени станет уже неактуальной.

December 26

Dear Mother—

Конечно, у нас был большой пир. Армия не расщедрилась на какие-то излишества, но, прочесав окрестности на мили вокруг, наша рота, да и все роты, впрочем, устроили себе обед. Вот наше меню: суп из сельдерея, ростбиф, картофельное пюре, макароны с сыром и помидорами, салат, пирог, сливовый пирог, сельдерей и какао. Кроме того, Красный Крест прислал сигареты, конфеты и крекеры.

Днем мы поехали на грузовике в Седан, где «ИМКА» устраивала для нас какое-то представление. После долгих подпрыгиваний на каждой кочке мы прибыли и обнаружили, что шоу уже идет — крутили кино — французские фильмы, приятная длинная затянутая вещь в шести или семи частях про Нерона, его любовные похождения, его скрипку и Рим. Я, например, ничуть не расстроился, когда они прервали фильм и начали показывать что-то живое. После того как лейтенант рассказал пару историй, начались танцы. Настоящие американские негры из соседней части были тем самым живым представлением. Они пели по четверо, трое и двое, а когда устали от этого, показали нам первоклассный степ. Поверьте мне! Они точно умели перебирать ногами. «ИМКА» нарядила их в бумажные колпаки, что добавило веселья. Они были гвоздем программы, и стоило проделать этот путь, чтобы увидеть их.

«ИМКА» также была там с рождественской елкой. Мы получили шоколад, сигареты, сигару и печенье.

На днях я снова ездил в Шарлевиль. Наткнулся на место, где были настоящие пироги — шоколадные и яблочные. Также были торты. Цены были почти на пределе, но мы все равно купили несколько. Девушка за прилавком могла бы продать нам лед на Северном полюсе — она была просто персик. Двое из нас сказали ребятам оторваться, и мы покажем им кое-что получше — и мы показали. Была девушка в маленьком кафе, которую мы обнаружили в нашу последнюю поездку. Мы привели туда ребят, и они согласились, что она — высший класс. Здесь мы съели пироги и торты, и девушка за стойкой тоже получила свою долю. Хорошо, что мы ехали на «Форде», а не шли пешком, иначе мы бы никогда не вернулись в лагерь. Эти пироги пошли отлично, но боюсь, мы съели больше своей доли.

Прошлой ночью и сегодня снова шел снег — как раз достаточно для игры в снежки. Сегодня днем мы бросались ими с французскими детьми. Они могут кидать их так же хорошо, как наши ребята, но, думаю, они забывают, как пользоваться рукой, когда становятся старше.

Есть двое детей, которые заглядывают в офис три раза в день за своей порцией сигарет. Старшему шестнадцать, младшему тринадцать. Я совершил ошибку, дав им по одной в первый день, и теперь они воспринимают это как должное. Думаю, в следующий их визит я заставлю их подметать здесь. Это может отучить их от привычки — как предложить бродяге работу, когда он просит еды.

Не знаю, сработает ли это, однако, так как есть пара ребят, которые околачиваются у нашей кухни. Они таскают всю воду и делают всю мелкую работу. Они — большое подспорье для кухонного наряда — по сути, наши дежурные по кухне, с тех пор как появились эти дети, живут припеваючи, а что касается детей, то они едят в свое удовольствие.

Видел Леса Херрика вчера. Он выглядит отлично. Мы вспоминали обед, который у нас был в прошлое Рождество — это было чудо. Один из парней напомнил мне, что в прошлый сочельник нас поднимали с постели одиннадцать раз из-за воздушных налетов. Боши делали все возможное, чтобы достать нас, но мы их обманули. Я никогда не забуду те налеты. Сначала слышишь, как вдалеке лают пушки. Затем лай становится все ближе и ближе. Потом близнецы издают свой боевой клич. Наконец, лейтенант высовывает голову в дверь со словами: «Я хочу, чтобы каждый немедленно шел в укрытие». Затем поиски в темноте ботинок, каски, противогаза и пальто. Потом несколько бомб. Затем рывок в укрытие. Затем стояние в ожидании, гадая, как долго это продлится. Затем еще один лай близнецов. Затем еще несколько бомб. Затем затихающий гул самолетов. Затем грандиозное возвращение, только чтобы повторить все это снова через несколько минут. Это была великая жизнь. Полевая служба прислала нам кошелек в качестве рождественского подарка. Внутри золотыми буквами напечатано «Dernier Noël de la Guerre en France». В буквальном переводе это означает: «Блаженнее давать, нежели принимать». Понимаю, что они также собирались дать нам какую-то медаль, но они не успели закончить ее вовремя, и что позже они ее пришлют.

Так пришло и прошло еще одно Рождество во Франции. Это было довольно неплохое Рождество, но если всем заинтересованным лицам все равно, то следующее я встречу дома.

January 6, 1919.

Dear Mother:

Мы вошли в Новый год почти не заметив этого. Мы, однако, устроили небольшое празднование в канун Нового года; но так как в полночь не было звона колоколов или гудков, нам нечем было напомнить себе, что это за вечеринка.

Позавчера вечером французские войска в городе устроили представление. Сцена, декорации и оркестр были на месте, даже прожектор. Номера были в основном песенные; грустные песни, веселые песни и всякие другие песни были представлены. Было также пара монологов, брошенных для удачи. Они говорили так быстро, что я не смог понять, о чем они, но, судя по смеху и аплодисментам, они были не только хорошими, но и пикантными. В завершение была одноактная пьеса. Было две женские роли, обе исполнялись французскими солдатами. Они были прямо-таки с божественной внешностью и формами. Я смог следить за пьесой, и, как говорят дома, она была довольно фривольной.

Сегодня был день квалификационных карточек. Офицер сидит за столом с карточкой, в которой вопросов больше, чем в анкете, и задает вопрос за вопросом. Вас спрашивают обо всем, от того, кто ваша любимая актриса, до того, сколько лет Анне. Один вопрос был: «В какой род войск вы бы пошли, если бы пришлось начинать все сначала?» Думаю, все ответили на этот вопрос одинаково: «Что угодно, только не это». После того как все было сказано и сделано, все еще оставался вопрос, когда мы вернемся домой.

На днях ездил в Шарлевиль. По той же старой причине — принять ванну. Баня, однако, была закрыта, так как не было воды. По дороге туда вы были близки к тому, чтобы получить выплату по моей страховке. Мы поймали грузовик, водитель которого был бы чудом в качестве танкиста. Пропустив нескольких пешеходов, он закончил тем, что попытался совершить прыжок с моста. Немецкие пленные были перед нами на мосту, толкая полевую кухню. Там оставалось место, достаточное разве что для детской коляски, и «бесстрашный Гарри», увидев просвет, попытался проверить, впишется ли его грузовик в этот проем. Не вписался, и первое, что мы поняли — грузовик протаранил перила, и передние колеса повисли в воздухе. Падение было не с большой высоты, но если бы мы упали, без сомнения, нас бы нашли с грузовиком, покоящимся на наших затылках.

KIRKLAND

January 20

Dear Mother:

Эта неделя была полна всего, от военной полиции до полковников.

Сегодня генерал-инспектор устроил нам проверку, только он не генерал, а просто полковник. Вы никогда не видели такой чистки, щетки и общей уборки, как та, что происходила. Наши помещения выглядели как конюшня, когда мы начинали, но в конце Санитарный совет вручил бы нам синюю ленту. Одежда была сложена и положена на койки, ботинки начищены до белого каления, лица вымыты и побриты, ногти почищены, а оружие вытерто от пыли. В два часа поднялся занавес. Мы промаршировали на поле, где нас должны были осмотреть, а мы — осмотреться. Нам всем было любопытно увидеть, что за армейская птица этот генерал-инспектор. Судя по майорам и полковникам, которых мы видели, мы ожидали кого-то, кто напугал бы нас до смерти, когда задаст вопрос. Однако этот полковник был в порядке, и в этот раз инспекция была почти удовольствием. После того как нас осмотрели с ног до головы, мы промаршировали обратно в лагерь, где разошлись, чтобы стоять у своих коек для инспекции казарм. Мы стояли у своих коек, на которых были разложены все наши пожитки Американских экспедиционных сил. Будучи в ротном офисе и будучи ротным писарем, я ожидал, что меня завалят вопросами относительно послужных списков, отчетов и всего того, что делает жизнь писаря чем угодно, только не радостью. Однако мне не пришлось открывать рот.

Инспектор сказал, что французы очень высоко отзывались о нас и нашей работе. На самом деле, французское транспортное управление заявило, что их американские группы проделали больше работы, накатали больше миль и содержали свои грузовики в лучшем состоянии, чем любая французская секция. Что если бы у французов были такие грузовики, как у нас, машины давно бы уже были на свалке.

Наш командир группы получил Военный крест в прошлое воскресенье. Он говорит, что это за работу, проделанную его людьми на фронте, когда они перевозили танки. Это было в то время, когда погиб лейтенант Эдвардс.

Я был в Люксембурге. Наш лейтенант дал нам разрешение и «Форд», чтобы совершить поездку. В прошлую субботу в полдень мы отправились в путь. Мы добрались до Люксембурга в семь, и трое из нас пошли в отель, чтобы снять комнаты и договориться об ужине. Двое других отправились на поиски гаража. Мы получили комнаты (вы никогда не видели таких кроватей), договорились об ужине, а затем вышли на угол ждать возвращения водителей. Мы не успели начать ждать, как двое военных полицейских (M.P.) поприветствовали нас. Захотели узнать, что мы делаем и есть ли у нас пропуска.

Мы сказали им, что ждем двух парней, которые пошли ставить машину, и что наш пропуск у них. Это, похоже, не понравилось военной полиции. (Им всегда трудно угодить.) Они хотели знать, по какому делу мы в Люксембурге и какой у нас пропуск. Мы сказали им, что мы в Люксембурге только ради удовольствия и что наш пропуск — это красный автомобильный пропуск, подписанный майором Малле и контрассигнованный нашим лейтенантом. Этот ответ не сделал военных полицейских более дружелюбными. Вместо этого они в не очень вежливых выражениях велели нам идти с ними. Мы пошли!

Нас троих привели в мэрию, где записали наши имена, номера и адрес Американских экспедиционных сил, все, кроме отпечатков пальцев. Комната, где проходил этот допрос, была, несомненно, клубной комнатой люксембургской полиции, так как трое или четверо из них были разбросаны по помещению. (Их форма достаточно хороша для любого генерала, если считать латунные пуговицы.) Получив наши данные, военный полицейский взял очень деловитый на вид ключ и пригласил нас идти с ним. Мы пошли. Нас привели в камеру шесть на четыре, в которой уже жили два других нарушителя закона. Примерно в это время мы осознали, что нас арестовали, и вопросы посыпались один за другим. Вопросы ни к чему не привели, поэтому мы попросили увидеть офицера помощника проревоста. Такого не было, но в двенадцать часов мы могли увидеть сержанта караула в другой тюрьме. Спокойной ночи! Сто пятьдесят километров — чтобы попасться!

Все это время мы гадали, что стало с остальными двумя. Примерно через час мы услышали, как открылась дверь впереди, а затем услышали голоса в клубной комнате. Это были они! Пропуск был недействителен, чтобы быть действительным, на нем нужна была только закорючка генерала. Ворота открылись, и они вошли.

В двенадцать часов нас вывели и построили вместе с остальными задержанными той ночью. Человек двадцать, я бы сказал. Затем нас повели на другую сторону реки к железнодорожной станции. Через зал ожидания и наверх нас провели. Очень тяжелая дверь открылась, и нас втолкнули в комнату. В этой комнате собрали всех задержанных из всех мелких тюрем. Нас было около пятидесяти, и комната была переполнена. Ни стульев, ни коек, ни картин, только грязный пол и голая стена. Собрание было похоже на распродажу старья.

Около шести часов пришел капрал караула. Он осмотрел комнату и спросил, где те пятеро, у которых был французский пропуск. Мы отозвались, и нам велели идти с ним. Мы пошли, и нам сказали, что наш пропуск недействителен, что мы можем идти, но должны немедленно покинуть город.

Люксембург, насколько я его видел, — чудесный город. Трамваи, электрическое освещение, кафе, отели, магазины и, по крайней мере, одна красивая девушка — вот лишь некоторые из вещей, которые мы видели.

Вы, несомненно, заметили, что у каждой дивизии есть какой-то нарукавный знак. Наш — желтая труба на зеленом фоне. Это герб Резерва Малле. Если вы когда-нибудь увидите на левом рукаве, как раз там, где он соединяется с плечом, желтую трубу на зеленом фоне, вы будете знать, что Резерв Малле в пути.

KIRKLAND

TRANSCRIBER’S NOTES

Опечатки исправлены; нестандартное написание и диалект сохранены.

Сохранено написание в подписях к карикатурам.