«Catholic World, Vol. 24 (1876-1877)»

14 марта 1868 г.

Перед сном, моя любимая сестра, я хочу рассказать тебе, что сегодня утром была в Сен-Эверте и слушала великого епископа. Марселла была со мной, и, по ее словам, она была особенно счастлива, видя радость, которая читалась на моем лице. Я отослала лошадей, и мы вернулись домой самым длинным путем, как говорит очаровательная Пиччола, под ярким солнцем, которое освещало наши телесные очи, в то время как сияние святых и благородных слов, которые мы только что услышали, озаряло взор наших душ и открывало перед нами красоты. Дорогая сестра моей жизни, невыразимо любимая сестра, по возвращении я нашла тебя — целую пачку писем, в которых поначалу видела только твой дорогой почерк. Как же это похоже на тебя! Я отдала твои прекрасные страницы Гертруде: она сама расскажет тебе, какое впечатление они произвели. Затем пришла мадам Д. с фотографией усопшего ребенка — Нелли мертва! Как хорошо я ее узнала! Этот образ смерти вызвал у меня жалость к бедной матери, но я не почувствовала ничего похожего на страх. Почему смерть должна меня пугать? Разве сын-изгнанник, возвращающийся к отцу, испугается быстрой переправы, которая вернет его на родину, к его привязанностям и счастью? И где наша родина, где наши привязанности и счастье, как не на небесах, в Боге, который один может удовлетворить наши желания? Мать Сент-Морис прислала мне лишь несколько слов, но таких добрых и нежных. Маргарет пишет мне самые милые вещи; она жалуется на мое молчание и сообщает, что маленькая колыбель, которую она украшает с такой заботой и любовью, скоро примет своего ожидаемого гостя. Карл едет к нам; причины приличия и привязанности удерживали его, но его желание сильнее, чем когда-либо. О, только подумать, что я увижу его без Эллен. Кейт, что такое жизнь?

Я иду спать, но сначала хочу узнать, нет ли у Анны жара. Марселла была встревожена сегодня вечером.

Они обе спят, такие прекрасные, что могли бы очаровать ангелов. Дыхание малышки спокойное и ровное. Я молилась рядом с ней, вверяя себя также под сень крыла невидимого Хранителя.

Приветствую твоих и обнимаю тебя, дорожайшая Кейт.

16 марта 1868 г.

«Как в вышине, так и здесь, внизу, любить и быть любимым — вот счастье». О, как же он прав, и как я осознаю это каждый день! Твоя нежная привязанность, дорожайшая Кейт, привязанность Рене и всех добрых сердец вокруг меня — это и есть рай, или, по крайней мере, то, что ведет к нему.

Середина Великого поста и праздник Святого Иосифа — этого кроткого и великого святого, столь могущественного на небесах. О преславный патриарх, который созерцал и держал на своих руках Мессию, желанного твоими отцами, предсказанного твоим предком Давидом и всеми пророками, как же ты был облагодетельствован Господом! Марселла сказала мне: «Я питаю особую преданность к Святому Иосифу и безграничное доверие к нему; я часто думала, что он должен был знать множество вещей о нашем Господе, которых никто никогда не знал». О Святой Иосиф! Помни о тех, кто призывает тебя в изгнании. Какое удивительное существование! Какая длинная поэма от того дня, когда жезл плотника расцвел в Храме, до того, когда Иосиф испускает дух на руках Иисуса и Марии, тех двоих, кого каждый христианин хотел бы иметь рядом с собой на смертном одре! Никогда ни один человек не получал миссии более божественной, чем та, что была доверена Всевышним Святому Иосифу. Я люблю представлять его себе серьезным, сосредоточенным, серафическим, сопровождающим Марию, этот нежный юный цветок, на который ангелы любили взирать, ведя ее через горы в Хеврон, в обитель Елизаветы, затем в Вифлеем и к Яслям, а потом в Египет — долгое и мучительное путешествие через пустыню. Подозревали ли те, кто встречал Патриарха, смиренную и святую Деву и ее дорогое Сокровище, что это проходит Спасение мира?

Вечер. Карл здесь, дорогая Кейт, более серьезный и святой, чем когда-либо; его ноги на земле, его сердце на небесах! Он дает нам неделю. Адриен прибыл в то же время — две души, созданные для того, чтобы понимать друг друга. Письма из Ирландии, где отъезд Карла вызывает всеобщее сожаление. Мы говорили об Эллен — неисчерпаемая тема. Карл был тронут, слушая меня; так много воспоминаний моего детства, с которыми соединены воспоминания об Эллен, что делает их вдвойне сладостными.

Марселла, Рене и Карл хотят отправить это письмо на почту. Спокойной ночи, дорогая сестра.

21 марта 1868 г.

Дорогая Кейт, я посылаю тебе свои заметки, только что сделанные; будь добра, верни их мне, чтобы я могла отправить их Маргарет. Мы посещаем церкви с Карлом. Анна и все дорогие маленькие люди приветствуют госпожу Кейт. Да хранит тебя Бог от всякого зла, дорогая сестра!

25 марта 1868 г.

Дорожайшая Кейт, что ты подумаешь о своей Джорджине, которая принесла «Конференции для женщин мира» в религиозный дом? Но моя Кейт понимает меня; этого мне достаточно. O amica mea, gaudium meum et corona mea! Прекрасная суббота не закончилась в Сен-Эверте: великолепный праздник в Сент-Круа, пятидесятилетие священства доброго кюре. Это было великолепно, и музыка тоже — словно гимны небес. Сегодня Благовещение, начало Искупления. Какой праздник! Как бы я хотела, как в нашем детстве, провести этот день в молитве!

О сладостнейшая Дева, какое прекраснейшее воспоминание в твоей славе! Гавриил, один из семи архангелов, постоянно пребывающих у ног Вечного, расправляет свои крылья и с высот вечных холмов спускается в долины Иудеи. Небесный посланник, ты, несомненно, бросил взгляд жалости на обители богатства и суету мира; или, вернее, ты их не видел. Поглощенный восхищением милосердием Всевышнего, ты поклонялся и воздавал благодарение. И вот Дева из Назарета, в спокойствии молитвы и любви, внезапно ослеплена неведомым светом, и архангел приветствует ее возвышенными словами, которые будут повторяться католическими сердцами во все поколения: «Ave, gratia plena!» О Мария! С этого дня ты наша Мать, Мать нашего Спасения. О Раба Господня, смиренная и кроткая Мать! Испроси для моей души смирения и любви.

Привет весне, ласточкам, барвинкам, всему обновлению природы! Как добр Бог, что сделал наше изгнание таким прекрасным! О, как я наслаждаюсь всем, дорогая Кейт.

Подарила Карлу портрет Эллен, написанный по памяти. Его безмолвные слезы выразили благодарность. Я также заставила его позировать для портрета; это будет драгоценное воспоминание об этом истинном друге. Кто знает, встретимся ли мы когда-нибудь еще в этом мире? Так проходят дни, разделенные между сожалением и надеждой.

Добрый аббат доволен успехами своих учеников. Анна заметно крепнет. Я читаю Данте с Рене. Ах, дорогая, как это великолепно. Марселла говорит по-гречески и по-латыни и хочет, чтобы я читала Гомера и Вергилия в оригинале. Пожелай мне успеха, дорогая. Долгая прогулка; встретили маленького нищего, которого Пиччола по-братски обняла. Какая милая сцена, и как я потом целовала свою дорогую любимицу!

Люби меня всегда, дорогая Кейт.

28 марта 1868 г.

Дорогая Кейт, я посылаю тебе свои заметки, ничего не добавляя, потому что Карл пробудет с нами только один день. О, эти расставания! Тем не менее, Laus Deo всегда.

30 марта 1868 г.

Дорогая сестра, Карл уехал! Я не огорчена; я увижу его снова, и тогда он будет ближе к Богу. Как же счастливо чувствовать, что Бог — это связь наших душ! Вчера, в воскресенье, его последний день в жизни мира, мы вместе отправились в Сент-Круа, где слушали длинную проповедь, настоящую энциклопедию: Готфрид Бульонский в Иерусалиме; Мария Терезия в Венгрии с криками магнатов на французском и латыни; гордый сикамбр, слушающий епископа Реми; Святая Елизавета на троне, а затем в нищете; Святой Фома, пишущий возвышенные страницы перед своим распятием; Святой Франциск Ассизский, получающий стигматы; Святой Бернар; Святая Екатерина Генуэзская; крестоносцы; Магдалина у подножия креста; Вероника, отирающая лицо нашего Спасителя и т. д., и т. д., сменяющие друг друга. День невыразимого спокойствия. Карл пел Lætatus в знак прощания. Дорожайшая сестра, как же счастлива должна быть Эллен!

Ты увидишь Карла. Скажи мне, не находишь ли ты его преображенным. Во время его слишком короткого пребывания у нас мы читали житие мадам Святой Нотбург, написанное господином де Бошеном — еще одна святая в протестантской Германии, французская святая, хотя ее гробница находится там. Я попросила Карла взять тебе эту книгу; читай и увидишь, как она прекрасна!

И вот месяц Святого Иосифа закончился! О защитник земных вещей! Храни хорошо всех, кого я люблю.

Марселла, моя очаровательная Марселла, — поэтесса; я должна была сказать тебе об этом. Я преподнесла ей сюрприз: ее самые прочувствованные строки были напечатаны в газете, которую мне удалось подложить ей на глаза. Она покраснела и побледнела — первое волнение авторства. Бедное сердце! Так долго оторванное от любви и так скоро потерявшее то, на что опиралось. «O Madonna mia! Как добр Бог», — часто повторяет она в экстазе, любуясь своей прекрасной маленькой Анной, которая удивительно растет. Я думаю, этого ребенка слишком держали в теплице, когда ей нужны были воздух, пространство и движение. Я понимаю, как ее мать может души в ней не чаять: у нее есть манера смотреть на тебя, целовать тебя и склонять лоб, чтобы ее поцеловали, совершенно неотразимая. Carissima, как я люблю ее и как нежно я люблю мою Кейт!

Рене пишет тебе; каждый хотел бы сделать то же самое.

3 апреля 1868 г.

Праздник Сострадания. Stabat Mater Dolorosa! Упоминала ли я тебе о новых фресках Рекувранс, дорогая Кейт? — рождение и обручение Пресвятой Девы. Первое не производит на меня впечатления; но второе! Первосвященник восхитителен; его пурпурная мантия блестит, как шелк. Мария не так красива, как на картинах Рафаэля. Я взялась за картину на слоновой кости, которую хочу отправить любезной Шателен в Бретани, о которой, я думаю, ты не могла забыть. Я заставляю Анну позировать для портрета, она выглядит такой милой.

Монсеньор де Сегюр, автор поэмы о Святом Франциске, только что написал трагическую поэму «Святая Цецилия». Какой прекрасный сюжет, и как хорошо был вдохновлен писатель! Иза должна ее прочитать. Видишь, занята моя жизнь или нет. Бог, бедные, семья, дружба, учеба — мой ум полон!

Язык Гомера больше не кажется мне таким трудным, как поначалу. Но латынь — о, это очаровательно, и я наслаждаюсь ею; во-первых, потому что я все еще на rosa и rosarium. Какая голова у Марселлы! Она выучила все и поет как Нильссон. Если бы только ты могла слышать ее в «Жидовке»! Это светская музыка; но у нас есть и благочестивая, и Марселла наслаждается «Германом».

Эта записка будет вложена в конверт, предназначенный для Карла. Лиззи сообщает мне о своем визите. Спокойной ночи, carissima sorella.

5 апреля 1868 г.

И вот мы на Страстной неделе, моя сестра. У меня здесь освященная пальмовая ветвь, сладкий и милостивый сувенир входа Спасителя в Иерусалим. О Царь Мира! Принеси мир душам. Смилуйся над нами; собери за своей святой трапезой и блудных сыновей, и верных; даруй мир своей церкви! Всем встревоженным сердцам, всем тем, кто страдает, тем, кто угнетен и преследуем, дай надежду на небеса — на ту вечную обитель, где будут отерты все слезы, где все уста будут пить из потока наслаждений и где каждое сердце получит исполнение своих желаний. Почему Великий пост подходит к концу? Я могла бы вечно слушать прекрасные песнопения Miserere, Attende, Stabat Mater и Parce Domine. Ни одна проповедь, на мой взгляд, не сравнится со Stabat Mater, исполняемой поочередно хористами с их чистыми, мелодичными, воздушными голосами и мужчинами, которые заполняют неф и которые, различаясь по своему социальному положению, состоянию и тысяче других вещей, едины в одной вере, одной надежде и одной любви.

Дорогая Кейт, я пришлю тебе в день Аллилуйи мой дневник этой недели. Спасибо, что позволила мне приходить к тебе, как обычно, во время этого Великого поста; читать тебя и говорить с тобой — это часть моей жизни.

Тысяча поцелуев, моя самая дорогая.

6 апреля 1868 г.

Моя милая сестра, я только что вернулась с Рене с мессы. Мы причастились бок о бок, как мученики катакомб. Когда мы вышли, и пока мы все еще были под глубоким впечатлением присутствия Бога, Рене предложил мне жертву — не разговаривать друг с другом, по крайней мере без крайней необходимости, в течение этой недели. Мое сердце было довольно полно — это будет стоить мне так дорого; но как я могла не согласиться? О, но как же любовь жаждет говорить с любимым объектом. Мне придется броситься в водоворот дел и поглотиться ими, чтобы не найти это лишение совершенно невыносимым.

7-е. — Вчера вечером в Сент-Круа монсеньор говорил около двадцати пяти минут. Я была слишком далеко, чтобы слышать, но была не менее счастлива. Я читаю монсеньора де Сегюра; его учение кроткое и любящее, даже когда он говорит о самоотречении и жертве. Нет ничего более утешительного, чем его небольшая работа «Иисус, живущий в нас». Я отметила эту мысль Оригена: «Ты — небо, и ты пойдешь на небо!» — Исповедь. Как хорошо был вдохновлен добрый отец! Какие мудрые наставления! Я вышла укрепленной и мужественной; но увы! увы! бедная, печальная я, по возвращении я нашла письмо, ожидающее меня, — письмо от Маргарет. Лиззи сильно нездоровится, и она вынуждена отказаться от поездки. Это заставило меня пролить слезы, и, поскольку Рене не спросил о причине моей боли, я на мгновение раскаялась, что взяла на себя такую тяжелую жертву. Дорогая Кейт, это было очень неправильно, и твоя Джорджина всегда остается прежней.

8-е. — Письмо от Сары, полное радости; ее сестра Бетси выходит замуж 22-го и хочет, чтобы я была на ее свадьбе. Добрая подруга! Дай Бог, чтобы она была счастлива! До настоящего времени, за исключением ужасных ударов смерти, которые обрушились недалеко от нее на друзей ее детства, ее жизнь была спокойной и счастливой, почти привилегированной. Она никогда не покидала свою мать.

Марселла, Люси и я готовим пасхальное дерево для всех любимых. Я очень много занималась в последнее время; Marcella mia уверяет меня, что я делаю удивительные успехи.

Бенони не ожидает участия в празднике, но он должен; и как радостно он будет хлопать в ладоши при виде развешанных там игрушек!

Моя парализованная сказала мне вчера, что хотела бы причаститься на Пасху в следующий четверг — то есть завтра. Гертруда и я должны встать на рассвете, чтобы составить эскорт для кроткого Иисуса, Утешителя немощных и бедных. Ах, дорогая Кейт, как бы мне не понравилась жизнь картезианца. Видеть Рене и не иметь возможности поговорить с ним, когда я чувствую такую потребность излить ему свои мысли, — это мученичество. Пока что, благодаря нашим добрым ангелам, нас не разоблачили, и мы не сказали друг другу ни слова.

9-е. — Какие эмоции! Моя бедная и почтенная парализованная только что скончалась у меня на руках. Я возвращаюсь, чтобы провести ночь рядом с ней. Гертруда взялась получить разрешение Рене. Она причастилась сегодня утром в экстазе, а потом благословила нас. Заметив что-то необычное в ней, я попросила Марианну заходить несколько раз. Долгая прогулка к различным гробницам в церквях с нашей вереницей маленьких ангелов, и без Рене, который избегает меня, откуда мы вернулись домой в шесть часов. Я нашла записку от Марианны с мольбой присоединиться к ней как можно скорее; поэтому я поспешила с Гертрудой. У дорогой страдалицы едва оставалось дыхание жизни. «Я ждала тебя, чтобы умереть… Спасибо!… Да вознаградит тебя Бог!» Дорогая Кейт, я была готова упасть от усталости, но не знаю, какая возбуждающая сила поддерживает меня.

10-е. — О Христос Иисус! который сказал: «Когда Я вознесен буду от земли, всех привлеку к Себе», привлеки все сердца навсегда к Себе. Рене провел ночь у смиренного ложа со мной, и мы вернулись домой вместе, все еще не разговаривая. Сегодня вечером в Сент-Круа слушали монсеньора Дюпанлу. Сила и авторитет его языка производят глубокое впечатление на слушателей. «В христианстве есть все, что может естественно тронуть сердце человека». Как он говорит о Яслях и о Голгофе; о Матери, которую мы находим с Божественным Младенцем в Вифлееме, а затем с ним на кресте! Когда часы пробили восемь, он остановился. Как он красноречив! Он процитировал слова нашего Господа: «Не всякий, говорящий Мне: Господи! Господи!, войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного»; «Тот Мне брат, и сестра, и матерь»; и эту мысль Руссо: «В христианстве есть нечто столь божественное, столь интенсивно неподражаемое, что только Бог мог быть его автором. Если бы какой-либо человек смог изобрести такое учение, он был бы больше любого героя».

Монсеньор ла Каррьер проповедовал полтора часа. Отметила этот отрывок: «Пилат умывает руки. О! На этих руках кровь. Если бы воды Потопа прошли над ними, все равно они сохранили бы пятно крови!» Это напоминает мне «Макбета», где, глядя на свои окровавленные руки, он говорит:

“What hands are here? Ha! they pluck out mine eyes.

Will all great Neptune’s ocean wash this blood

Clean from my hand? No; this my hand will rather

The multitudinous seas incarnadine,

Making the green one red.”

11-е. — Присутствовала на похоронах этой святой подруги, которую Бог дал мне через Элен. Просмотрела рукописные книги Марселлы, в одной из которых она написала год назад: «Цимодоцея сказала: „Когда я снова найду свое ложе из роз и свет дня, столь дорогой смертным?“ И вся эта гармоничная страница вложена в его уста Шатобрианом. А я, со своей стороны, говорю: когда я снова найду небеса, откуда, я чувствую, я пришла? Когда я найду счастье, о котором мечтаю и которое, я слишком хорошо знаю, невозможно найти здесь, внизу? Когда я найду вечную красоту, вечный свет, вечную жизнь? Но до этого часа даруй, о Господи! чтобы в этом мире я могла найти, в тени твоего креста, тот мир, который ты обещал людям доброй воли; даруй, чтобы для себя и своего ребенка я могла найти немного отдыха после бури! Дай нам небесную манну; осени нас светлым облаком; даруй нам, прежде всего, быть любимыми тобой!»

Святая Тереза говорила: «Душа должна думать, что в мире нет ничего, кроме Бога и нее самой». Рене, должно быть, размышлял об этом.

12-е. — Аллилуйя! Дорогая Кейт, Аллилуйя! Больше никакого покаяния, больше никакого мучительного молчания, которое так похоже на смерть; но теперь разговоры друг с другом без конца, песни, письма, прогулки — и всегда молитвы.

Что ты подумаешь о моей неделе, carissima? О, я не могла бы вынести ее дольше; я нашла Рене слишком святым для моего недостоинства. Ни слова, ни взгляда. Это было похоже на видимое присутствие моего ангела-хранителя. Как восхитительно снова слышать его голос!

Ходила на мессу для общего причастия мужчин; ни одно зрелище на земле не может быть более восхитительным или более трогательным. Эта сцена стоила гораздо больше, чем проповедь, — это множество мужчин, таких совершенно внимательных и серьезных, от всего сердца поющих сладкие гимны, которые они все пели в день своего Первого причастия! И какая радость видеть в этом христианском собрании тех, с кем я связана привязанностью, и чувствовать себя объединенной в великом братстве веры со всеми этими счастливыми гостями за трапезой Господней!

Благословение было всем, что можно вообразить религиозного и великолепного. Какое пение, какие аллилуйи, заставляющие думать об ангельских! Почему такие дни когда-нибудь заканчиваются? О воскресший Спаситель! Даруй, чтобы мы воскресли с тобой.

Бенони был вне себя от радости. Задумчивая Анна прыгала от восторга. Праздник был идеальным, и, в довершение всего, пришли новости, которые я пришлю тебе в качестве своего прощания. Маргарет на вершине счастья, она

Doux berceau qu’une main jalouse

Orne et visite à chaque instant,

Charme des songes d’épouse

Doux nid, où l’espérance attend.[82]

получила маленького незнакомца, посланного Небом. Давайте благословим Бога, дорогая Кейт! Аллилуйя! Христос воскрес! Счастливы те, кто живет и умирает в его любви! Аллилуйя!

16 апреля 1868 г.

Спасибо, дорогая сестра! Я перевела монсеньора Дюпанлу в Сен-Эверте для Изы. Лиззи лучше; они слишком сильно встревожились из-за нее, но они ждут нас там. Лорд Уильям посылает нам самые настойчивые и ласковые призывы. Сара также пишет мне, на этот раз серьезно: «Свадьба моей сестры разлучит ее с нами. Двух сестер отныне будет не хватать в этой семейной группе; одна, и притом самая счастливая, воспламененная любовью к Возлюбленному своей души, оставила мир ради Бога и его бедных, а вскоре после этого — бедных ради вечности; другая уезжает в Испанию».

Представь радость Маргарет! Дорогая, милая подруга, как я вместе с ней благословляю Бога! «Никакого крещения без Джорджины». О, как я жажду обнять дорогое маленькое создание, которому я посылаю своего ангела-хранителя сто раз на дню. Я так беспокоюсь, чтобы он жил!

Прогулка по сельской местности, наедине с Рене, который читал мне письма от Карла, Джорджа и Амори; последний больше не будет писать своим дядям. Какая отрешенность! Рене читал мне также этот прекрасный отрывок из мадам Свечиной из заметок Элен: «День Господень — не из тех дней, которые проходят. Ждите его без нетерпения; ждите, чтобы Бог благословил желания, которые ведут вас к лучшей жизни, более достойной и менее опасной; ждите, чтобы он дал обильную работу вашим рукам, отныне трудолюбивым, ибо возможность труда — это тоже благодать, которой вознаграждается добрая воля труженика. Пусть ваши задержки и невзгоды не тревожат вас; ждите, учитесь ждать. Усилия и воля, средства и цель — все подчините Богу».

Не монсеньор будет произносить панегирик. Великий епископ ждет до следующего года. По-видимому, различные беатификации вот-вот будут приняты к рассмотрению, среди прочих — Христофора Колумба и Жанны д’Арк. Первый открыл мир, вторая спасла Францию, избавив ее от иностранного ига, — живя как святая и умирая как мученица; первый, удивительный гений, был судим и преследуем, как все, что особо отмечено печатью Бога в этом мире. Я видела, как люди улыбались, когда кто-то говорил перед ними о возможности канонизации Жанны д’Арк. Какая жизнь, однако, была более необычной и более чудесной? Разве эта шестнадцатилетняя пастушка, такая смиренная, кроткая и благочестивая, покинула бы свою деревню и свою семью ради бурной жизни лагерей без явной воли Божьей, явленной ей голосами? Бедная Жанна! Как часто я представляла ее себе после спасения gentil dauphin, который доверился ее словам, плачущей, потому что король настаивал на том, чтобы она осталась. С того момента ее жизнь была подготовкой к мученичеству. Она знала, что вскоре умрет.

Адриен дал мне историю Христофора Колумба на английском языке. Ты знаешь, что этот сын Генуи, этот героический первооткрыватель, носил тунику и пояс Третьего ордена, когда высадился на тот берег, о котором так долго мечтал, который подарил новый мир церкви Божьей. Говорят, что этот великий человек временами испытывал экстазы веры и любви. Какая слава для семьи патриарха Ассизского! Эдуард уверял меня вчера, что Рафаэль и Микеланджело тоже были в Третьем ордене. Эта суровость, по-видимому, естественно подходит художнику «Страшного суда», но я не могу представить себе молодого, блестящего и великолепного Санцио в сермяжной одежде. Какими были те века, сестра моя, когда власть, величие и блеск искали смирения как защиты и следовали по стопам избранника Божьего, который, по возвышенным словам Данте, обручился на горе Альверна с благородной Бедностью, у которой не было супруга с тех пор, как Иисус Христос умер на Голгофе! Поэзии не хватало короне Серафима Ассизского, самого по себе столь удивительного поэта. Лопе де Вега тоже был в Третьем ордене.

Адриен говорит, что в наш век был свой Франциск Ассизский в лице небесного Кюре из Арса, который, возможно, является величайшим чудом в эту эпоху, столь богатую чудесами. Как мы сожалеем, что не видели его, особенно когда проезжали так близко!

У Пиччолы корь. Этот милый ребенок поражен сильным жаром; грустно видеть ее, но она не позволяет себя жалеть. «Наш Господь страдал гораздо больше, — говорит она. — Что это такое?» Видишь, сестра, что здесь дети святых не выродились.

Анна, которая болела корью в прошлом году, верно составляет компанию больному ребенку. Я подслушала их разговор только что. «Хочешь быстро поправиться?» — спросила итальянка. «О нет, я не огорчена тем, что немного страдаю, чтобы подготовиться к своему Первому причастию». «А я, однако, молюсь от всего сердца, чтобы ты скорее встала; слишком грустно видеть тебя такой красной под занавесками, пока там светит солнце». «Послушай меня, дорогая: попроси доброго Бога помочь мне хорошо страдать, чтобы моя мать не беспокоилась об этом. Мы должны не наслаждаться в этом мире, как говорит господин аббат, а заслужить небеса». Я ускользнула, чтобы мои слезы не выдали меня: я боюсь, что Пиччола тоже может покинуть нас.

Молись за свою Джорджину, дорогая Кейт.

22 апреля 1868 г.

Желание этого маленького ангела было исполнено: ее корь мучает ее; есть очень большие пятна, которые сильно озадачивают доктора. Она как будто в огне, но всегда улыбается и задумчива, и так благодарна за малейшую вещь, сделанную для нее! Какое у нее удивительное расположение духа! Прошлой ночью горничная, в чьи обязанности входило следить за ней, уснула, и бедная малышка шесть часов не пила; доктор прописал ей принимать по несколько ложек тизана каждые четверть часа. Это спящая рассказала нам об этом; и когда я мягко отчитала дорогую Пиччолу, она прошептала мне: «Дорогая тетя, я слышала, как ты упоминала то, что сказал добрый джентльмен, основавший общество Святого Сульпиция: „Христианин — это другой Иисус Христос на земле“. Позволь мне тогда немного пострадать в единении с нашим Господом».

Что ты скажешь об этой небесной науке, этой совершенной любви у ребенка двенадцати лет? О мой Бог! Она слишком чиста для этого мира? Меня уверяют, что опасности нет, но мое сердце в тоске. Кейт, я так люблю этого ребенка!

Сегодня Бетси становится мадам. Какой день для нее! Вчера она была еще юной девушкой, завтра начнется ее жизнь как жены; она начнет ее с жертвы. О, почему мы должны покидать мягкие гнезда, которые были свидетелями нашего детства и нашего счастья? Почему наступает час, когда мы должны сказать прощай тем, кто своей любовью и заботой оберегал наши первые годы? Бедные матери! Вы теряете свои горячо любимые сокровища; они когда-нибудь будут принадлежать другим.

Отец Гетри был принят в Академию 26 марта. При вступлении он произнес великолепную речь. Его представлял монсеньор Дюпанлу.

«Господа, — сказал отец, начиная свое обращение, — не мою смиренную особу, а духовенство Франции, память Сорбонны и Оратория вы намеревались почтить, соизволив призвать меня на место, занимаемое Массийоном».

«Вольтер, господа, занимавший то же место, таким образом оказывается в ваших анналах между двумя священниками Оратория, и его насмешка над человечеством заключена между двумя молитвами за мир, как и его век сам будет однажды в нашей истории заключен между великим семнадцатым веком и эпохой светлой веры, которая будет любить Бога и человека в духе и истине».

Кейт, дорожайшая, amica mia, молись за нас.

26 апреля 1868 г.

Ей лучше; девятый день был хорошим. Слава Богу! Прошлой ночью, наблюдая за милым ребенком, я перелистывала рукопись Марселлы. Как тернии ранили ее! О, это безымянная скорбь в возрасте двадцати лет, когда душа переполняется жизнью и любовью, быть вынужденной сжиматься внутри себя, скрывать свои страдания и радости и подавлять весь пыл юности, который жаждет вырваться наружу. Везде на этих быстро написанных страницах я нахожу эту молитву: «Господи, даруй мне любовь к кресту; дай мне науку спасения! Святой Бонавентура говорил, что он выучил все у подножия распятия; Святой Фома, когда не понимал, имел обыкновение идти и прислонять свою мощную голову к боку дарохранительницы; а Суарес, который посвящал восемь часов в день учебе и восемь — молитве, любил говорить, что отдал бы все свои знания за заслугу одного Ave Maria. Мой Бог, мой Бог! Неужели желания, которые ты вложил в меня, никогда не осуществятся? Должна ли я всегда вести скитальческое и изолированное существование под далекими небесами, оплакивая свою родину и свою мать и не видя вокруг себя ничего, что могло бы хоть в малой мере заменить эти два благословения? Должна ли чувствительность моих мыслей и чувств быть ежечасно уязвляема? Господи, да будет воля твоя! И если это должен быть мой крест, то дай мне силы нести его с любовью, до самого конца, до благословенного времени, когда твое милосердное Провидение воссоединит меня с моей матерью!»

Моя любимая Кейт, Рене пишет тебе, и я посылаю этот лист вместе с его. Всякий раз, когда я читаю что-то прекрасное, я жажду показать это тебе.

Да хранит тебя Бог, моя вторая мать!

30 апреля 1868 г.

Полное и успешное выздоровление — laus Deo! Я послала тебе лишь несколько слов, дорогая Кейт, утром 26-го. Это был самый счастливый день. Слушала три мессы; приняла с глубокой радостью того, кто есть Высшее Благо. Это был праздник Поклонения. Собор был великолепен. Проповедь господина Берто о Реальном Присутствии. Она содержала несколько восхитительных отрывков, особенно о Лютере и мессе греков.

27-го была на Благословении. Слушала Quid Retribuant и Regina Cœli, которые уносили прочь. Вечером Рене читал со мной страницу дневника Элен; я хотела бы увековечить все мысли этой изысканной души. В прошлом году в Париже она написала следующее:

«Присутствовала сегодня утром на профессии Луизы де С. Проповедь отца Г. Я была очень тронута, когда сестры пели De Profundis, пока сестра Святого Павла, простертая под погребальным покровом, посвящала Богу навсегда свое существо и свою жизнь; затем священник сказал вслух: „Восстань, ты, которая мертва! Выйди из среды мертвых!“ Счастливая смерть! Отныне Луиза больше не живет для мира; он больше не является для нее ничем. Она здесь, внизу, как будто одна с Богом, и только с Богом. Счастлива, говорит Папа, непорочная дева, которая, „забывая мир“, „забыта миром“. О религиозная жизнь! Как она восхитительна и божественна. Я помню, что несколько лет назад, в юношеском и поэтическом пылу моей восторженной души, я удивлялась, что мир не является огромным монастырем, что все сердца не горят любовью к Иисусу, и считала странным, что кто-то обручается с человеком, а не со Христом. Какие разочарования и страдания во всех земных союзах! Даже в тех, которые освящены и благословлены, разве нет тени, которая с той или иной стороны омрачает весь горизонт этого мира? Ни один союз не мог быть более совершенным, чем союз Александрины и Альбера, и у Александрины было десять дней совершенного счастья, неразбавленного блаженства — десять дней; а впоследствии, сколько слез у этой восхитительной жены по своему страдающему Альберу, а позже — над его гробницей! О радости этого мира! Заслуживаете ли вы этого имени?»

«Моя семья до сих пор была очень привилегированной, такой сплоченной, такой счастливой! Но я уезжаю, смешивая полынь с медом в чаше моей матери. Как тетя Джорджина тоже будет страдать! О горе — причинять столько горестей! Сегодня вечером я ходила к Эрнестине с мамой. Мать и две дочери были великолепны — как раз готовы идти на бал. Какой контраст! Утром Дева Господня, сегодня вечером мир и его пышность. Мадам де В. выглядела как королева; две мои подруги были в облаках тюля. Пусть все ангелы защищают их! Есть ли ангелы на балу? О, именно там нам больше всего нужно быть под защитой. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят!»

Дорогая Кейт, ты можешь понять, как такое чтение утешает Гертруду. О, как добр Бог.

У нас будут большие празднества. Региональный конкурс начинается 2-го; император и императрица будут здесь 10-го. 12-го Рене и я собираемся навестить тебя, дорогая Кейт, в то время как вся остальная семья улетает в Бретань. Затем, после лучшего и самого счастливого дня близнецов в июле, мы, надеюсь, поедем все вместе посмотреть «веселую Англию» и нашу дорогую Ирландию.

Спокойной ночи, дорогая Кейт; я так много занималась сегодня, что голова кажется тяжелой. Прощай, мое дорогое сердце, как говорила мадам Луиза.

3 мая 1868 г.

Месяц, дорогой поэтам и еще более дорогой благочестивым сердцам, настал. Три мессы, визиты, прогулка по Моллу, семейный концерт после месяца Марии — вот, дорожайшая, мой день. Вчера Рене отправился на рассвете на экскурсию с Адриеном. У них страсть к этим долгим прогулкам по лесам. Пока ждала, когда Марселла сможет принять меня, я погрузилась в «Историю Святой Павлы», которую дала мне свекровь. Эта прекрасная книга написана господином аббатом Лагранжем. Ученика великого епископа легко узнать на этих великолепных страницах. Святой Иероним, которого господин де Монталамбер называет львом христианской полемики, там полностью изображен. «Эта пылкая душа, которая дышит пустыней». Отметила этот отрывок во введении: «Бог не наделил их (женщин) всеми дарами, не избавил от всех слабостей; но привилегия их нежных и чувствительных натур в том, что вера, когда она проникает в них, не только просвещает, но и воспламеняет их — она горит; и этот священный дар страсти и энтузиазма несет их к чудесным высотам добродетели».

И в другом месте: «Разве акценты Святого Иеронима, наполненные, согласно выражению выдающегося писателя, слезами его времени, не поразят чудесным образом души, утомленные зрелищами, которыми мы окружены, и которые имеют внутри себя, как говорит поэт, слезы всех вещей? Для тех, у кого есть другие печали и другие слезы, внутренние скорби, скрытые раны, некоторые из тех печалей, которыми полна жизнь, — эти, по крайней мере, не устанут созерцать святую, которая сама так много страдала и которая преобразилась в своих страданиях, потому что у нее был секрет того, как уметь страдать, что значит уметь любить».

Тебе не кажется, что ты слышишь здесь монсеньора Дюпанлу? «Бывают времена, когда борьба необходима, и когда, несмотря на ее горечь и опасности, мы должны погрузиться в нее, чего бы это ни стоило. Нет сомнения, что, что касается счастья, спокойствие и покой были бы гораздо предпочтительнее — покой, допустимый для робких сердец, неспособных защитить дело и держать знамя, или постичь широкий круг взглядов, или великодушие воинствующих душ; но мы должны уметь уважать и почитать тех, кто вступает в бой — часто ценой невыразимых внутренних скорбей и даже порой проявляя слабость и человеческую страсть — за дело истины и справедливости».

Как это прекрасно! Я хочу прочитать эту книгу с Рене. Чтение — восхитительный отдых. Я иногда читаю своей матери, которая чувствует себя более одинокой с тех пор, как я стала такой прилежной и с тех пор, как дом превратился в академию. Будучи сама высокообразованной, она проявляет большой интерес к нашим занятиям, но быстро утомляется. Какое удовольствие сидеть у ее ног на скамеечке, которую ее добрые руки сделали для меня, пока она откидывает свою прекрасную интеллектуальную голову в своем большом кресле; слушать ее рассказы и пересматривать прошлое вместе с ней! Как же она действительно мать для меня! Марселла питает к ней восторженное почтение и называет ее тем же именем, что и мы. Разве наша встреча в Йере не была провиденциальной, дорогая Кейт?

Пиччола просит меня выйти. Прощай, дорожайшая.

8 мая 1868 г.

Какие великолепные празднества, дорогая сестра! Роскошные ковры и бархатные портьеры были присланы из гардероба короны. Собор напоминал вестибюль небес; и все же я предпочитаю суровую величественность голых колонн всей этой помпе. Тем не менее, это было прекрасное зрелище с картинами, знаменами, гербами. Это было внушительно, но присутствие Творца было забыто в суете земной; люди разговаривали и смеялись в этом соборе, обычно полном приглушенного света и тишины.

Панегирик соответствовал случаю. Я была в восторге. Какое красноречие! Это был аббат Бонар, кроткий автор «Книги Первого причастия» и «Настойчивости», который произнес его.

Этот тихий город находится в состоянии возбуждения, которое невозможно вообразить; улицы загромождены незнакомцами, и шума достаточно, чтобы голова раскололась. В прошлом году было всеобщее соревнование указывать мне мельчайшие детали праздника; сегодня Марселла была героиней. Мне нравится видеть ее сияющей, очарованной, нетерпеливой, в то время как нежная Анна цепляется за мою руку, ее большие глаза сверкают от удовольствия. Нас так много, что мы разделяемся, чтобы хоть немного избежать любопытных взглядов. За моих дорогих итальянок идет большой спор.

Близнецы больше не хотят здесь оставаться. Бретань обладает для них неодолимой притягательностью. Счастливые души, которым предстоит прожить свой самый прекрасный день! Молитесь за них и за нас, дорогая Кейт!

10 мая 1868 г.

Дорогая, монархи приехали и уехали. Рассказывала ли я тебе о Региональном конкурсе? Каждый день я вожу туда наших малышей; там великолепная выставка цветов, апельсиновые деревья, достойные Кампании, и так далее.

Г-н Буго произнес речь о сельском хозяйстве и с удивительной уместностью процитировал нашего Ламартина:

“Objets inanimés, avez-vous donc une âme,

Qui s’attache à notre âme et la force d’aimer?”[84]

Но я скоро увижу тебя — это счастье стоит всего остального, дорогая Кейт. Признаться ли тебе, что я скучаю по Орлеану из-за Сент-Круа, Нотр-Дам-де-Миракль и наших бедняков, а также из-за столь многого, что чувствуешь, но не можешь выразить словами?

Бенони плачет, как только слышит, что мы собираемся уезжать. Я встретила в «Анналах» следующие мрачные слова г-на Буго: «Благодарность присуща великим душам, но не вульгарным; а поскольку душа человеческой природы вульгарна, лишь в детстве позволительно рассчитывать на благодарность людей; но когда мы узнаем их ближе, мы возлагаем свои надежды выше, ибо только Бог благодарен». Да сохранит меня Бог от того, чтобы узнать эту истину на собственном опыте! До сих пор я встречала только добрые сердца, бедняков Рая!

Маргарет нежно просит меня сделать все возможное, чтобы приехать и обнять ее ребенка. Иза ждет меня, «как солнечного луча». Лиззи также присоединяется к своим настойчивым просьбам. Бетси обосновалась в Кордове и так расхваливает свою новую страну, что мне не терпится ее увидеть.

Дорогая Кейт, близнецы только что пришли ко мне как депутация, чтобы сказать, что меня ждут, чтобы пойти в хоре на выставку Общества друзей искусства в Ратуше; кажется, там сейчас никого нет…

Позже я вернусь к тебе.

Не закончу, не приведя тебе еще одну цитату из г-на Лагранжа: «Великие жертвы, затрагивающие все самое тонкое, нежное и глубокое в сердце, вплоть до разделения души, согласно словам Священного Писания, обладают суровостью, которую невозможно измерить или даже предугадать заранее. Существует странная разница между желанием принести жертву и ее совершением. Мы можем быть готовы и решительны, но момент свершения всегда имеет в себе нечто более мучительное, чем мы думали; удар, разрывающий последнюю связь, всегда причиняет неожиданную боль. Любой великий замысел Божий здесь, внизу, был бы невозможен, если бы души, которые Он избирает, всегда позволяли останавливать себя человеческими препятствиями». Кейт, Элен, Эллен, Карл, Джорджина — они почувствовали это!

Упоминала ли я тебе о впечатлении, которое произвел на меня рассказ в «Ревю» под названием «Фламиния»? Он необычайно красив и полностью согласуется с моей верой.

Поверишь ли ты, что здесь есть евреи и синагога, а также «Евангелическая церковь»? Говорят, что пастор очень приятный человек и бывает в обществе. Протестанты вызывают у меня столько сострадания! Мне указали на протестантский пансион. Как жаль, что нельзя вырвать этих бедных девушек из культа, лишенного любви!

Прощай, дорогая Кейт, до послезавтра. Рене передает всяческие добрые пожелания.

25 мая 1868 г.

Наш оазис сияет, дорогая сестра. Твой добрый ангел Рафаил сладостно оберегал нас; ни малейшего неудобства; восхитительное ощущение того, что наши души-сестры едины как никогда. Быть наедине с Рене, который стоит тысячи миров — какое наслаждение! Воздух был чист, сельская местность сияла свежей зеленью, птицы пели. Очаровательное путешествие! В Туре письмо от Гертруды известило меня, что вся семья У. проводит каникулы в Иксе. Мы поспешили туда и были приняты как желанные гости. Какая счастливая встреча! — очарование, которое длилось два дня, по окончании которых мы расстались со слезами. Но прибытие сюда — о, какая сердечная радость! Все вышли нам навстречу с цветами, криками и возгласами «виват». Дорогая Кейт, земля слишком прекрасна!

Марселла влюблена в Бретань, наши побережья и дикие сельские места. Все вокруг нас расцветает или поет; дети бегают по полям дрока. Мы читаем, играем музыку, и наши бедняки не забыты. Близнецы готовятся с большим усердием. Аббат дает им проповеди, которые мы все слушаем с большой пользой. Кейт, ты помнишь мое Первое причастие? Прощай, дорогая.

28 мая 1868 г.

Рене уехал осматривать свои фермы. Почему я так приземлена, что даже час без него кажется мне мучительным? Адриен только что читал ту прекрасную страницу святого Августина, где он говорит: «Человеческая жизнь полна недолговечных радостей, затянувшихся печалей и привязанностей, которые хрупки и преходящи».

Когда же небо станет нашим, чтобы радости встреч никогда не кончались? Мы готовим прекрасную музыку к воскресенью. Почему тебя не будет там с твоим нежным голосом, дорогая сестра? Моя мать хотела бы видеть тебя, но она принесла жертву, не сделав этого, чтобы мы могли насладиться беседой тет-а-тет. Что ты об этом думаешь? Дорогая, добрая матушка! Знаешь ли ты, что у нее была очаровательная и обожаемая дочь, которая умерла в возрасте шестнадцати лет? Она умерла здесь, где все говорит о ней; и именно поэтому г-жа де Т. любит возвращаться сюда и ежедневно ходит на кладбище. Мне говорят, что я похожа на нее, на эту душу, вознесшуюся на небо, и все находят естественным, что между моей матерью и мной существует такая совершенная близость.

Марселла и греческий язык ждут меня. Да здравствует старик Гомер, да здравствует Бретань, да здравствует Кейт!

Вечер. — Десять часов, а Рене еще не вернулся. Адриен и Эдуар пошли ждать его, а я умираю от беспокойства. Молитвы без него казались мне такими печальными! Моя мать тоже встревожена. Где он? О, где он может быть?

29-е. — Ночь была долгой. Адриен и Эдуар вернулись, обыскав всю округу. Слуг разослали в разных направлениях. Я входила и выходила, прислушиваясь к малейшему шуму… Никого! Моя мать всех отослала и молилась. Невозможно было оставаться на месте. Я была полна самых ужасных догадок. Наконец, в четыре часа утра, я слышу экипаж. Это он! Это Рене — бедный Рене, покрытый пылью, более встревоженный, чем мы, из-за нашей тревоги. Хочешь знать причину этой задержки? Это похоже на притчу о добром самаритянине. Рене встретил бедного старика, который поранился, рубя дрова, и, перевязав рану травами и носовым платком, посадил его в экипаж и отвез в его хижину, которая была очень далеко. Там он нашел умирающую женщину, которая просила священника. Поспешить в ближайшую деревню и привести кюре было первой мыслью Рене. Сакристана не было, поэтому Рене занял его место и провел всю ночь между умирающей женщиной и раненым человеком. Доброму кюре нужно было посетить других больных, но в два часа он прибыл и сменил «Божьего часового» (так называет его милая Пиччола), который поскакал домой во весь опор.

Можешь себе представить, счастлива ли я от этой истории. И все же я очень страдала; я боялась всего, даже смерти.

Люби нас, дорогая Кейт.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.

[80] Моя душа — это луч света и любви, который, будучи на день отделен от факела божественности, вдали от Бога, сгорает от пламенных стремлений и жаждет вернуться к своему огненному источнику.

[81] Конференции для женщин в миру.

[82]

“Soft cradle which a jealous hand

Adorns and visits every hour,

Charm of the wife’s imaginings,

Soft nest, whereby hope waits.”

[83] Провинциальная выставка.

[84] Неодушевленные предметы, неужели у вас есть душа, которая привязывается к нашей и заставляет ее любить?

[85] Часовой Господа Бога.

ПОЛОЖЕНИЕ РИМА СЕГОДНЯ.

В «Католическом мире» было опубликовано несколько статей на тему, которую предстоит рассмотреть в этой статье — положение Верховного Понтифика вследствие захвата Рима, который тем самым стал столицей Итальянского королевства. Поскольку эти статьи отмечали последовательные этапы в новых отношениях Главы Церкви, они не могли не вызвать интереса у наших читателей. Мы ожидаем подобного интереса и призываем к нему в отношении настоящей статьи, поскольку она повествует о новых фазах и логических результатах планов, которые их авторы имели смелость назвать инициированными «для обеспечения духовной независимости и достоинства Святого Престола». С этим лозунгом начинались попытки против Рима, они продолжались, и их успех был окончательно обеспечен. На самом деле, это исповедание рвения к благополучию Верховного Понтифика настолько привычно, что мы не останавливаемся, чтобы процитировать один из тысячи документов, в которых оно появлялось, от письма Виктора Эммануила, представленного Пию IX графом Понца ди Сан-Мартино, до инструкций министров своим подчиненным или застольных речей итальянских политиков. И нам не нужно убеждать себя в том, что никто не верил в такое утверждение больше, чем те, кто его впервые произнес, или чем мы, знающие, каким пустым предлогом оно было и какие плоды принесло. Двадцать лет революции в Италии и огромное невежество в политических вопросах, в отношениях между церковью и государством сделали многих в Италии и других местах готовыми жертвами хитроумных изобретателей итальянской независимости и клерикального подчинения. Они плыли по течению; и хотя у многих открылись глаза, и теперь они оплакивают эксцессы против религии, свидетелями которых они обречены быть, они бессильны исправить то, чему способствовали, и наблюдают, как их более решительные и менее щепетильные товарищи спешат вперед с неотвратимой логикой фактов. Время от времени чей-то голос даже среди последних слышится над шумом, спрашивая: Dove andiamo? — Куда мы идем? Это вопрос, на который никто не может ответить. Так называемые руководители революционных движений часто с тревогой смотрят на последствия бушующих страстей, которые они высвободили; но что касается того, чтобы направлять их постоянно, это исключено, ибо у них свой путь. Искусные манипуляторы революции плывут по течению; они время от времени видят прорыв, через который воды могут быть отведены, и им удается заставить их принять это направление, но остановить их они не могут. Они могут только внимательно следить за тем, что будет дальше, и полагаться на удачу, чтобы улучшить положение для себя или других. Так обстоит дело и сейчас с состоянием Италии. События идут своим логическим чередом, и каждый, кто может претендовать на небольшое знание политики и умеренную долю здравого смысла, скажет то, что Кавур, возможно, в более благоприятных обстоятельствах, заметил: «Мудр тот государственный деятель, который может видеть на две недели вперед».

Мы не собираемся останавливаться на политическом и финансовом состоянии Италии как таковом; на том факте, что ее Палата депутатов представляет лишь сотую часть ее народа; на поговорке, ставшей теперь афоризмом, столь же часто звучащей в устах либералов, как и в устах клерикальной партии, что «существует легальная Италия и реальная Италия», первая — с правительством и депутатами, вторая — с ancien régime и церковью; ни на долге — огромном для столь обедневшей страны — изнуряющем налогообложении и колоссальных расходах на армию, флот и общественные работы, которые с каждым днем увеличивают долг и давят на народ как инкуб, увеличивая до пугающих размеров нищету и преступность, хищения, бандитизм, самоубийства и убийства. Это само по себе потребовало бы всего пространства, находящегося в нашем распоряжении. И нет необходимости, когда у нас есть одна из самых аккредитованных либеральных газет Рима, «Libertà» от 3 сентября, рассказывающая о суде над маркизом Мантегаццой, который обвинялся в подделке подписи Виктора Эммануила для получения денег, которая говорит нам: «Слишком верно и на многих примерах наше общество показывает, что оно больно, и необходимо, чтобы правосудие взялось за дело и стремилось остановить зло быстрым и эффективным лечением».

Поэтому мы предлагаем ограничить наши замечания положением Верховного Понтифика в настоящий момент; последующим необходимым рассмотрением отношений государства с церковью; и взглядом в будущее, насколько это оправдывают события.

Каково положение Папы? Является ли он узником или нет? Нам лучше начать с установления того, что означает слово «узник»; в противном случае может возникнуть недопонимание. Вебстер дает нам тройное значение этого слова. Согласно ему, это означает «человек, заключенный в тюрьму; человек, захваченный врагом; или человек, находящийся под арестом». Огилви, помимо вышесказанного, добавляет значение «тот, чья свобода ограничена, как птица в клетке». Давайте посмотрим, применимо ли какое-либо из этих значений к положению Папы; ибо если хотя бы одно из них применимо, то Папа — узник.

Святой Отец в своем письме к епископам сразу после того, как Рим был взят итальянской армией, объявил себя sub hostili dominatione constitutus — то есть подчиненным власти, враждебной ему. И это факт; ибо дружественные державы не приходят с армией и пушками, чтобы разрушать чьи-то ворота и убивать чьих-то верных защитников. Любой, кто захвачен властью, которая, подобно итальянскому правительству, разрушала стены и убивала его защитников, как нам кажется, при спокойном взгляде на дело, был бы объявлен мыслящими людьми повсюду sub hostili dominatione constitutus — подчиненным враждебной власти. После такого курса можно было бы с таким же успехом сказать, что Абдул-Азиз был вынужден отречься от престола и устранен — «покончил с собой», как говорится — ради продвижения своих собственных интересов, чем утверждать, что Пий IX был лишен престола и свободного осуществления прерогатив, на которые он претендует, чтобы обеспечить свою независимость и защитить свою свободу действий. Таким образом, под этим титулом «захваченного врагом» Пий IX является узником.

Но говорят, что Пий IX не в тюрьме; он в великолепном дворце Ватикана, с полной свободой выходить, когда захочет. С должным уважением к искренности многих, кто это говорит, мы просим позволения заметить, во-первых, что есть узники, которые не обязательно заключены в тюрьму; и, во-вторых, что есть веские причины называть резиденцию Пия IX его тюрьмой. Чтобы проиллюстрировать первый пункт, существуют узники на честном слове; существуют или существовали по закону Криспи в Италии люди, приговоренные к domicilio coatto — к принудительному пребыванию в месте, отличном от того, где они обычно жили раньше, точно так же, как достопочтенный кардинал де Анджелис был вынужден покинуть свою кафедру в Фермо и годами жить в Турине. Таким образом, очевидно, что для того, чтобы быть узником, человеку не обязательно быть обязанным жить в здании, построенном для карательных целей. Достаточно того, чтобы существовали веские мотивы, такие как честь, или обязанности по совести, или справедливый страх последствий, препятствующие свободному использованию его физической возможности перемещаться из одного места в другое, чтобы сделать его действительно узником. В случае с Пием IX такие веские мотивы существуют в высшей степени. Существуют веские мотивы чести. Пий IX дал клятву не отказываться от прав Римской церкви и Вселенской церкви и не наносить им никакого ущерба. Он унаследовал законные права от своих предшественников и, насколько это зависит от него, обязан передать их неповрежденными своему преемнику. Он человек чести, выдающийся человек, и не будет, не может нарушить свою клятву или не защитить права, вверенные его попечению. Эффектом того, что Пий IX покинет Ватикан и будет ходить по Риму, как он делал это в прежние времена, было бы убеждение в умах всех, что он принял ситуацию, созданную для него действиями итальянского правительства; что он, по сути, идет на сделку с революцией; что он больше не протестует против нарушений божественного и естественного закона, воплощенных в итальянском кодексе, который, как заявил недавно один из общественных деятелей Италии, состоит из положений, осужденных в «Силлабусе». Говорить о честном слове после такой картины! Честное слово касается только личной чести; но мотивы Пия IX касаются не только чести, но и высших интересов человечества.

Далее, еще одним следствием того, что Пий IX покинет Ватикан, были бы беспорядки в городе. Если бы у нас не было фактов, доказывающих это, многие могли бы усомниться. По случаю Te Deum, в годовщину его возведения на престол и коронации, в июне 1874 года, Верховный Понтифик, который присутствовал, оставаясь невидимым, на галерее над портиком собора Святого Петра, по возвращении в свои покои случайно на мгновение выглянул из окна на огромную толпу на площади. Его фигура, облаченная в белое, на темном фоне комнаты позади него, привлекла внимание кого-то внизу и вызвала его энтузиазм. Его крик «Viva Pio Nono, Pontifice e Re!» имел магический эффект. Он был подхвачен тысячами присутствующих, чьи развевающиеся платки произвели эффект, говоря словами присутствовавшего молодого американского поэта, пенящегося моря. Напрасно агенты правительства, рассеянные в массе людей — жандармы и квестурини — делали все возможное, чтобы остановить демонстрацию и заглушить крик, гарантированный законом, но диссонирующий с либеральным слухом и значимый как оппозиция их взглядам. Им не удалось добиться успеха. Они прибегли к помощи солдат. Рота берсальеров была вызвана из казарм неподалеку, которые, после того как их трубы трижды дали сигнал разойтись, атаковали с примкнутыми штыками и вытеснили людей с площади. Аресты мужчин и дам и последовавшие за этим суды с осуждением первых, но освобождением вторых, свежи в нашей памяти. Как перед лицом такого факта Папа мог выйти в город? — особенно если учесть его положение, деликатное уважение, причитающееся ему, опасность не только вреда тем, кто поддерживает его, но и ущерба уважению, в котором его держат люди всех классов. Даже те, кто первыми обратили бы такой акт в свою пользу за его счет, не могут не выказать уважения, которого требуют его добродетели, последовательность и мужество. Они, однако, готовы к первой ошибке; они готовы устроить ему насмешливый триумф при первой же возможности. Но они имеют дело с человеком, который знает их; который, будучи сам в доброй вере, усвоил свой урок в 1848 году и понял, на какое доверие можно рассчитывать со стороны европейских революционеров. Мы заключаем, таким образом, эту часть нашей статьи, говоря, что положение, созданное для Папы захватом Рима, в дополнение к соображениям высшего порядка, удерживало Пия IX от того, чтобы ступить за пределы Ватикана с 19 сентября 1870 года, и что, следовательно, «его свобода ограничена» и он является узником.