«Catholic World, Vol. 24 (1876-1877)»

Мысль в стихах Джин Ингелоу всегда чиста сердцем; она — как правило — избегает психологических тенденций, и, хотя ее более длинные полеты мысли далеки от ясности, они скорее любопытны, туманны и причудливы, чем порочны или вводят в заблуждение. Действительно, в меру своей благодати она глубоко набожна, поклоняясь с восточной слепотой Божеству, из чьих атрибутов она постигает лишь один — Любовь; и в смиренной покорности слепого ребенка она бросается в объятия своего представления о том, что есть эта Любовь, и покоится там, довольствуясь тем, что не ищет знаний вне себя. Но даже в этих священных пределах ее склонность к искусственности выражения бессознательно проникает, чтобы испортить неуместным украшением ясную мысль:

“For, O my God! thy creatures are so frail,

Thy bountiful creation is so fair,

That, drawn before us, like the Temple veil,

It hides the Holy Place from thought and care,

Giving man’s eyes instead its sweeping fold.

Rich as with cherub wings and apples wrought of gold.

“Purple and blue and scarlet—shimmering bells

And rare pomegranates on its broidered rim,

Glorious with chain and fretwork that the smell

Of incense shakes to music dreamy and dim,

Till on a day comes loss, that God makes gain,

And death and darkness rend the veil in twain.”

Однако буквальная критика Джин Ингелоу смущена и почти подавлена самой сущностью ее стихов, которые в своей чистоте и красоте выше всяких придирок. Она одна из немногих наших современниц-поэтов, кто может смотреть на свое собственное творчество без румянца стыда. По-видимому, миновав зенит своего продуктивного таланта, она может с благодарностью оглянуться на свой скромный и постоянный рост и сказать:

“Nothing is here for tears, nothing to wail

Or knock the breast.”

Ей не нужно отводить взгляд ни от одной строки и оправдываться тем, что публика забывает, что это было написано ею, женщиной. Не обладая гением поэзии, она черпала вдохновение лишь в глубоком поэтическом чувстве, воплощенном по канонам стихосложения; но, хотя она лишь одна из многих в этом отношении, сама работа намного выше среднего уровня своего класса.

“Many fervent souls

Strike rhyme on rhyme who would strike steel on steel,

If steel had offered, in a restless heat

Of doing something. Many tender souls

Have strung their losses on a rhyming thread,

As children cowslips—the more pains they take,

The work more withers …

… Alas! near all the birds

Will sing at dawn, and yet we do not take

The chaffering swallow for the holy lark.”

В то время как популярные журналы и газеты ежедневно снижают стандарты вкуса, разлагая и искажая источники литературного наслаждения, а также личной чести и истинной добродетели, невозможно не сожалеть о том, что такой приятный стихотворец, как Джин Ингелоу, не вносит большего в общий объем чтения, в который так сильно проникает то, что известно как «популярная поэзия».

[131] Стихи Джин Ингелоу. Бостон: Roberts Brothers.

[132] Очерки по критике, стр. 334.

[133] «Fly-Leaves». Автор: К. С. К.

НОВЫЕ ПУБЛИКАЦИИ.

Terra Incognita; или, Монастыри Соединенного Королевства. Джон Николас Мерфи. Лондон: Burns & Oates. (Продается в The Catholic Publication Society.)

Действительно, неизведанная земля — это то, что исследует мистер Мерфи, — неизведанная, боюсь, не только для его «протестантских соотечественников из Великобритании и Ирландии, для сведения которых она была написана» и которым она посвящена автором, но и для слишком многих его собратьев-католиков, а также для католиков в целом. Книга представляет собой, вкратце, историю роста и распространения религиозных орденов в Великобритании и Ирландии, причем большая ее часть посвящена их работе и увеличению численности с тех пор, как отмена карательных статутов позволила им безопасно вернуться в Соединенное Королевство. Интерес повествования просто захватывающий. Работа, проделанная орденами перед лицом множества трудностей и опасностей, кажется почти чудом. Они пробирались обратно поодиночке или небольшими группами из Франции и Бельгии, откуда их изгнала первая французская революция. Туда они бежали в поисках убежища, когда великая революция шестнадцатого века изгнала их и их веру из того, что было землей святых. Единицы собирали единицы, братья братьев, сестры сестер, конгрегации другие конгрегации, ордена аффилированные ордена, и менее чем за столетие мы видим, как освященная, но оскверненная земля Англии и Ирландии усеяна религиозными домами, приютами, школами, колледжами, где преподается и практикуется старая вера. Те, кто ищет героического, сенсационного, патетического, чудесного, должны прочитать эту книгу. Их аппетит будет удовлетворен здоровой пищей. Это старая история, повторяющаяся снова и снова о том, чего могут достичь те, кто действительно воспламенен любовью к Богу и ближнему. Никто не может закончить чтение истории святого Викентия де Поля или Нано Нэгл без увлажнения глаз и лучшего чувства в сердце.

Книга мистера Мерфи была опубликована несколько лет назад, и выдержки из светских и протестантских журналов Великобритании и Ирландии показывают, насколько верно он удовлетворил общественный спрос в то время, когда такие люди, как мистер Ньюдигейт, были полны решимости удовлетворить свое болезненное любопытство и безумную ненависть к католичеству, навязываясь мирным общинам католических дам. Если у нас есть свои Ньюдигейты, им было бы полезно взять в руки том мистера Мерфи и увидеть своими глазами, как проводят свою жизнь эти «темные и затворнические женщины». Настоящий том — это новое и дополненное издание. Как говорит нам автор в предисловии: «Статистика монастырей была значительно расширена и доведена до наших дней. Несколько глав были переписаны, и добавлено одиннадцать новых глав».

Католический инструктор по латыни в основных церковных службах и молитвах. Для использования хорами, монастырями и миссионерскими школами, а также для самообучения. Преподобный Э. Касвелл из Оратория. Лондон: Burns & Oates. 1876. (Продается в The Catholic Publication Society.)

Отец Касвелл оказал католическим мирянам огромную услугу этим «Инструктором». Как он верно замечает в своем предисловии: «Знание латыни не требуется для католического богослужения... Тем не менее, для тех, чье образование позволяет это, знакомство с теми частями латинской литургии, которые наиболее часто используются публично, всегда должно быть законным и достойным объектом интереса». Соответственно, он взял на себя немалый труд по подготовке руководства, которое, хотя и является экспериментом, будет, мы не сомневаемся, всем тем, что необходимо для того, чтобы позволить мирянам обоих полов, получившим английское образование, ознакомиться с языком церковной литургии. Он говорит, что грамматика затрагивается как можно меньше, однако во второй части будет найдено больше грамматики, чем его слова могут заставить нас предположить. Более того, на каждом шагу даются подробные указания для правильного использования книги.

Работа в первую очередь предназначена, как указано на титульном листе, для хоров и миссионерских школ. Что касается хоров, то излишне говорить, насколько лучше и приятнее Богу разумное, а не бездумное пение на латыни. Что касается школ, особенно тех, где дается элементарное обучение светской латыни, «католики получат», говорит наш автор, «в живом характере языка, используемого в церковных службах, большое и исключительное преимущество». И далее: «Какую лучшую пищу для ума можем мы предложить нашим детям», спрашивает он, «чем простой перевод с латыни на английский — методом, легким как для девочек, так и для мальчиков — того, что они постоянно слышат и часто присоединяются к пению в церкви?» Затем, что касается взрослых мирян, существует «большой класс лиц, которые, будучи обеспечены миссалами и молитвенниками, изобилующими латинским текстом и параллельными переводами, тем не менее, из-за отсутствия самого малого практического понимания, не могут извлечь из этих руководств предполагаемую пользу. Есть и другие, благочестивые лица обоих полов, которые могли бы значительно выиграть от периодического использования латинских молитв, но сдерживаются (особенно дамы) идеей, что для этого они должны сначала иметь полное знание латыни. Такое пугало — ибо это не что иное — будет, будем надеяться, быстро уступлено постоянной практикой настоящих упражнений».

Работа состоит из двух частей: «Часть I, содержащая Благословение, хоровые части Мессы, Служение на Мессе и различные латинские молитвы, находящиеся в обычном употреблении; Часть II, включающая дополнительные части Мессы, Реквием, Литанию святым, Вечерню, Повечерие и другие службы и молитвы, с краткой грамматикой и словарем».

Единственное замечание, которое мы должны сделать, касается произношения «А». Автор говорит: «А, когда оно полностью озвучено, должно произноситься как «а» в слове «far». Примеры: Pater, Par-ter; laudamus, laud-ar-mus; ora, or-ar». Это очень странная ошибка. Если бы он слышал, как мы, «Glori-ar-r-in in excelsis», «Benedict-ar-r-es», «super omni-ar-r-est» и т. д., он никогда бы не указал, что «а» должно произноситься как «а» в слове «far». Мы знаем, что английское «r» слабее ирландского или американского. Тем не менее, не следует ли заменить «r» на «h» в вышеуказанном? P-ah-ter, laud-ah-mus, or-ah — это точные звуки.

За этим очень небольшим исключением мы можем говорить о руководстве отца Касвелла только с безоговорочной похвалой и надеяться, что оно получит широкое распространение, которого заслуживает.

Церковные беседы, произнесенные по особым случаям. Епископ Уллаторн. Лондон: Burns & Oates. 1876. (Продается в The Catholic Publication Society.)

«Эти беседы», — говорит их выдающийся автор в своем предисловии, — «называются церковными, потому что они либо были адресованы церковникам, либо рассматривают церковные темы. Они составляют том, охватывающий определенные моменты пастырского богословия — предмет, по которому у нас очень мало католического на нашем языке, если исключить отличную маленькую книгу каноника Окли». Поэтому они будут особенно ценны для нашего духовенства, в то же время епископ «надеется, что в них есть много такого, что может предложить твердое наставление вдумчивым католическим мирянам». Одной из самых важных, и той, на которую мы особенно приглашаем внимание наших читателей, как духовных, так и светских, является беседа о смешанных браках, «произнесенная по случаю Четвертого епархиального синода в Бирмингеме». Епископ Уллаторн не боится говорить прямо на эту тему. Действительно, его язык поразителен, но не оставляет места для сомнений в его истинности. Он говорит, кроме того, из обширного опыта зол, возникающих в результате смешанных браков. Вот отрывок (курсив наш), стр. 89:

«Было бы столь же несправедливо, сколь и неблагородно не признать, что есть протестанты, которые лояльно выполняют обещания, данные ими в браке с католиками, и которые искренне уважают веру и религиозные упражнения своего супруга-католика, и выполняют свои обязательства относительно воспитания своих детей. Но благоразумие смотрит на то, что обычно происходит, а не на исключительные случаи. И мудрость никогда не идет на серьезный риск в делах души. Лица и даже семьи, которые отпали от церкви из-за смешанных браков, исчисляются числами, невероятными для тех, кто не изучил этот вопрос досконально; и количество католиков, связанных в данный момент смешанными браками, которые живут в тяжелом и горьком конфликте за отправление своей религии, за религию своих детей, а в некоторых случаях и за чистоту своей моральной жизни, если бы они, со всеми фактами, были известны, удержало бы любого вдумчивого католика от заключения смешанного брака».

Епископ расширил эту беседу, чтобы дать раннюю дисциплину церкви по этому вопросу. Он далее делает свой аргумент неприступным с помощью цитат из пап и соборов. Более того, он завершает наставление «замечательным отрывком из синодального обращения, опубликованного иерархией Австралии»; и положение католиков в Австралии, что касается обычных оправданий смешанных браков, имеет поразительное сходство, заметьте, с их положением здесь.

Повседневные темы: Книга кратких очерков. Дж. Г. Холланд. Нью-Йорк: Scribner, Armstrong & Co. 1876.

По крайней мере для одного человека, и только для одного, этот том «Тем» может представлять длительный интерес. Этот человек — автор. «Темы» — это короткие статьи на самые разные темы, которые появлялись из месяца в месяц в журнале Scribner’s. Они примерно средней длины обычной газетной статьи и примерно такой же глубины. Однако им не хватает газетной живости, и английский язык по большей части того небрежного стиля, который многие в наши дни принимают за доказательство небрежной силы. «Дружески дидактический» — вот характер, который доктор Холланд в своем предисловии, кажется, претендует на эту и другие свои книги, и сама эта фраза характеризует человека. Книга утомительна, прозаична и суетлива. Любая из статей слишком длинна для своей цели; что же тогда должен представлять собой том из них?

Доктор Холланд, по-видимому, христианин или никто. Он вечно разглагольствует о «церкви» и нападает на «мир». Следует опасаться, что его христианство носит очень расплывчатый характер. Его рвение, к сожалению, без знания. Он постоянно совершает серьезные ошибки с самой торжественной уверенностью в собственной непогрешимости и гремит по любому поводу с «режущим невежеством», которое было бы забавным, если бы не затрагивало такие серьезные вопросы. У доктора Холланда могут быть самые лучшие намерения в мире, но ему было бы полезно взвесить свои слова, прежде чем браться защищать «церковь». Какую конкретно «церковь» он вечно защищает? Христианскую Церковь, несомненно, ответил бы он. Но какая из них — Христианская Церковь? Это вопрос, который доктор Холланд вполне способен взять на себя решение в будущей «Теме», и он оказал бы не только своим читателям, но и миру в целом бесконечную услугу, прояснив этот вопрос раз и навсегда.

Мы вполне оправданы в том, что задаем этот вопрос доктору Холланду; ибо каждый знает, что имеет в виду католик, когда говорит о «церкви». Но в «церкви» доктора Холланда сомнительно, чтобы католикам было отведено место. По крайней мере, мы должны так судить по тому, как он обращается с ними всякий раз, когда их имя встречается в «Темах».

Связанные жизни. Леди Гертруда Дуглас. Нью-Йорк: Benziger Brothers. 1876.

Английские католические журналы встретили эту историю с таким необычным шумом, что мы были вынуждены ожидать чего-то необычайного в области написания романов. Это не необычайно ни в каком смысле. Это даже не необычайно плохо. Это в высшей степени скучно, совершенно банально и спасается от полной безвкусицы лишь кое-где проявлением реальной силы.

Конечно, основной интерес она черпает из старой доброй английской католической сюжетной темы — обращения. Чтобы разбавить монотонность этой темы, вероятно, автор сдобрила повествование штрихами того, что задумано как сенсация. Она ведет нас в притоны воров, в исправительное учреждение, в тюрьму, в суд. Такие сцены могут быть сделаны захватывающими — Диккенсом или Виктором Гюго. Мы очень рады видеть, что леди Гертруда Дуглас совсем не чувствует себя как дома среди них. Вся эта часть книги читается почти как обычный полицейский отчет, и все желание читателя не может наделить Кэти Маккей или кого-либо из ее спутников даже намеком на тот интерес, который Диккенс окружил Нэнси Сайкс. К таким темам не следует прикасаться вообще, если только они не могут быть сделаны возвышающими. Требуется очень опытная, сильная, но нежная рука, чтобы обнажить язвы и гнойные раны общества. Процесс этот самый деликатный. Если сделано хорошо, это вызывает жалость, раскаяние, печаль, возмущение тем, что такие вещи могут быть среди христианских народов; если сделано плохо, это отвратительно и вызывает только отвращение.

Много усилий было потрачено на изображение характера Мэйбл Форрестер, и не без успеха. Действительно, она и ее брат Гай, которого убивают слишком рано, почти единственные интересные лица в томе. Кстати, какая это мрачная история! Все постоянно опустили нос. Бедный Гай убит на яхтенной гонке, которую он только что выиграл. Кэти Маккей бросается в море со своим младенцем, которого усыпила (!) сестра Кэти; и мы почти могли бы пожелать, чтобы Кэти оставили в море. Однако ее вытаскивают, чтобы она получила два года тюрьмы. Негодяй, за которого она вышла замуж, умирает в тюрьме. Ее сестра умирает в своей постели, но с сильным намеком на то, что она, вероятно, будет отправлена в нижние регионы. Есть еще несколько смертей второстепенного значения; и, наконец, после того, как ее убедили сопровождать Мэйбл в путешествии в Австралию, чтобы помочь на ее свадьбе с ее пожилым любовником, Хью Фортескью — который, конечно, находится в последней стадии чахотки в то время, — судно загорается, и Мэйбл погибает. Столь же конечно, Хью, как только получает известие, умирает тоже, «в возрасте пятидесяти трех лет», как сообщает нам надгробие, воздвигнутое в его память в Австралии. Конечно, после всего этого мы можем сказать вместе с Макбетом, что мы «насытились ужасами», и, подобно ему, мы не чувствуем себя лучше от них.

Большой недостаток книги также в том, что судьба каждого предсказана в начале истории, и повторение таких замечаний, как «Но мы не должны забегать вперед», «Но об этом позже», особенно раздражает, когда вся тайна раскрыта в самом предложении, которое вызывает такое замечание. Обращение в веру слишком натянуто, и его слишком много.

Мы не взяли бы на себя неприятный труд писать об этой книге так, как мы это сделали, если бы не видели в ней признаков действительно хорошего автора католических историй, который, вероятно, будет испорчен для любой будущей работы, достойной этого имени, неразумной похвалой, которая была расточена на эту, которую мы считаем ее первой книгой. Леди может хорошо описывать природные пейзажи, может коснуться нежной струны истинным пафосом, может проявлять силу временами. Ей нужно только больше интереса к сюжету и избегать сцен и персонажей, о которых она знает мало или ничего. Весь сюжет в настоящем томе состоит из медленно затянувшегося обращения Мэйбл в католичество — религия, которая сталкивается с вероучением пожилого и отнюдь не приятного священника, за которого она просватана, — и последующего разрыва помолвки. Наконец, он тоже обращается, и развязка такова, как приведено выше. Привязать пятьсот двадцать пять страниц истории к сюжету такого очень тонкого устройства — это скорее перегрузка. Французские сцены — лучшие в книге, и даже они излишне испорчены тем, что автор, несомненно, считает красотой — предполагаемый буквальный перевод речи французских персонажей на английский, что является варварством.

Иллюстрированный католический семейный альманах для Соединенных Штатов на год Господень 1877. Нью-Йорк: The Catholic Publication Society. 1877.

Сезон вряд ли был бы самим собой без этого замечательного маленького ежегодника. Он всегда яркий, поучительный и забавный, и номер за текущий год не показывает снижения этих качеств. Первая часть Альманаха содержит обычные календари, астрономические и церковные, с информацией о католических праздниках и постах, необходимой на предстоящий год. Среди биографических очерков первое место занимает очерк доктора Браунсона. Он проиллюстрирован прекрасно выполненным портретом. Есть также отличные портреты епископа Веро, архиепископа Коннолли из Галифакса, Н. С., преподобного доктора Мориарти, O.S.A., преподобного Фрэнсиса Пике, Пия VII, Виттории Колонны, все сопровождаемые краткими, но интересными очерками. Есть, как обычно, изображения старых католических достопримечательностей в этой стране, Ирландии и других землях, с приятными описаниями. Среди них особенно интересен очерк церкви Святого Иосифа в Филадельфии. В дополнение к полному и очень ценному списку пап, который был опубликован впервые в прошлом году и мудро сохранен в настоящем номере, есть полный каталог королей Ирландии, от завоевания Фирболгов до высадки Генриха II Английского. К этому приложены некоторые ценные исторические замечания. Действительно, нет ни одной страницы этого Альманаха, которую можно было бы назвать скучной, и его дешевизна счастливо делает его легко доступным для каждого читателя. Мы только хотели бы, чтобы такая дешевизна и реальное превосходство могли чаще сочетаться в католических книгах.

Жизнь и письма сэра Томаса Мора. Агнес М. Стюарт, автор «Маргарет Ропер» и др. 8vo, стр. 365. Лондон: Burns & Oates. 1876.

Судьба сэра Томаса Мора была решена в смутные времена. Он жил среди бурь, которые разрушили не одну благородную жизнь, и все же никто никогда не носил в себе более безмятежной души или более счастливого и веселого нрава. Его характер — это исследование самого здорового рода; ибо он представляет редкую картину человека, который считал жертву властью, богатством, положением, друзьями и самой жизнью ради принципа и совести слишком обычным долгом, чтобы вызывать удивление. С какой бы стороны мы ни рассматривали этого человека, герой выходит на свет. Он жил в атмосфере собственного создания, и всякий, кто попадал под ее влияние, покидал ее лучшим и более мудрым смертным. Он был, в лучшем смысле этого слова, христианским философом и государственным деятелем. Он шутил с Эразмом античными фразами, как будто только что вернулся из портика, в то время как власяница раздражала его кожу, а его душа общалась в частых восклицаниях со своим Создателем.

Как писатель писем он всегда будет занимать передовое место из-за своего здравого смысла, юмора, остроумия и изящества выражения. Даже небрежное построение некоторых его писем обладает очарованием; ибо там вы видите человека, раскрывающего себя без оговорок — осторожного, конечно, чтобы картина была правдивой, но безразличного к обрамлению. Что может быть восхитительнее его писем к своим детям, пока они находились под присмотром наставника дома, а он был поглощен важными делами службы? Он летит к перу как к убежищу от отвлекающих мыслей и изливает свою душу своим малышам со сладкой непринужденностью; он то игрив, то серьезен и скрывает глубокую философию и мудрые советы под одеждой свежей и веселой фразеологии. Он явно верил Горацию:

“Quamquam ridentem dicere verum

Quid vetat?”

«И как тебе может не хватать материала для письма мне, которой приятно слышать либо о твоих занятиях, либо о твоих играх, которой ты можешь тогда чрезвычайно угодить, когда, не имея о чем писать, ты пишешь так пространно, как только можешь, об этом ничто, чем что ничего не может быть легче для тебя, особенно будучи женщинами, а следовательно, болтуньями по природе, среди которых великая история вырастает из ничего». Затем он советует им ни в чем не быть небрежными, но прилагать добросовестные усилия во всех своих делах. Домашняя жизнь сэра Томаса дает нам лучший взгляд на истинный характер этого великого человека и придает новое и печальное значение сцене, которая произошла между его убитой горем дочерью и им самим, когда он, изможденный и истощенный, ковылял к плахе. Он любил свой дом как зеницу ока и вздыхал о нем, когда долг звал его прочь. Даже с такой мегерой, как его вторая жена, он умудрялся сделать свой дом образцовым, где всегда царили утонченность, благочестие и жизнерадостность. Острый ответ и реплика, блестящие вещи и остроумные высказывания были солью, которая придавала вкус многим благочестивым размышлениям и набожным намекам, пока семья делила свои ежедневные трапезы. Так сэр Томас, будучи набожным католиком и любителем знаний, превратил возможный дом раздоров и недовольства в тот, который взрастил мир, довольство, счастье и надежду.

Если мы не остановимся, чтобы изучить сэра Томаса Мора в его доме в Челси, мы не сможем разглядеть несравненного рыцаря, добродетельного человека, любителя религии, сентенциозного философа (всем этим он был) среди грязи и похотливого воздуха двора Генриха,

“Where the individual withers, and the world is more and more.”

После сэра Томаса как отца, друга и мужа, читатель любит видеть его в его возвышенной должности канцлера. От него, действительно, титул приобрел свое синонимичное значение с незапятнанной честностью и чистотой непорочной; ибо на протяжении всей своей политической карьеры он никогда не признавал друга или врага как таковых; он относился ко всем одинаково с непоколебимой беспристрастностью. И, следуя этому курсу, он получил награду, которой особенно желал: свидетельство доброй совести. Он чувствовал, что, хотя «существует бесчисленное множество надежд для бесчисленного множества людей, счастлив тот, кто счастлив день за днем»; и это именно тот сорт счастья, который рождается от доброй совести. Его решения несли печать его здравого смысла и непреклонной воли, и хотя многие исключения были сделаны к его толкованиям теми, чьим интересам он противостоял, ни одной отмены не могло быть получено, в то время как другие унижали свои высокие должности и опускались до того, чтобы потакать похотливым инстинктам короля. Мор стремился украсить мантию канцлера практикой каждой добродетели, относящейся к достоинству его положения, и сиял более блестяще в контрасте с податливыми инструментами Генриха.

“Velut inter ignes

Luna minores.”

Речь, которую он произнес по случаю своей инвеституры, навсегда останется образцом достоинства и скромности. Осуждая похвалу, возданную ему герцогом Норфолком, он не преминул выразить свою справедливую оценку высокого и важного доверия, к которому он был призван, и это на языке столь подходящем и изящном, что его поклонники сравнивали его с Цицероном.

Мисс Стюарт, которая совсем недавно подарила миру очаровательную новеллу под названием «Канцлер и его дочь», взялась за задачу составления этих мемуаров с похвальным энтузиазмом, таким, действительно, который никто, знакомый с предметом, не мог не испытать. Здесь поклонение герою правильного сорта, вырастающее из добродетелей и знаний ее кумира, и до сих пор не подлежащее сравнению с глупым восхищением Маколея Вильгельмом III или еще более фатумным почитанием Карлейлем Фридриха Прусского. Она заслужила новый титул на уважение, которым она пользуется в Англии. Книга содержит замечательный автотипный факсимиле знаменитой картины встречи между канцлером и его дочерью.

Наука духовной жизни. Отец Фрэнсис Ноймайр, S.J. Лондон: Burns & Oates. (Продается в The Catholic Publication Society.)

Это плохой перевод отличной маленькой книги по аскетическому богословию. Фрэнсис Ноймайр родился в Мюнхене в 1697 году. Рано в жизни он вступил в Общество Иисуса и, закончив обучение, преподавал богословие с большим успехом в течение ряда лет. Затем он был отправлен заполнить кафедру собора Аугсбурга и в течение десяти лет, в которые он занимал эту должность, приобрел необычайную репутацию оратора. Он не ограничивался, однако, проповедью, но писал на различные темы, относящиеся к религиозным спорам своего века. Его труды были очень популярны в Германии, и некоторые из них проложили себе путь по всей католической Европе. «Наука духовной жизни», которая является одной из его наиболее широко известных работ, представляет собой компендиум того, что было названо «наукой святых». Она написана с хорошим суждением и глубоким знанием предмета, в стиле, который является кратким, не будучи туманным. В ней нет ничего, что самый простой не мог бы легко понять, и все же есть все, что самый ученый мог бы пожелать.

Римский Миссал, восстановленный по декрету Священного Тридентского Собора, изданный по приказу Верховного Понтифика Святого Пия V, признанный авторитетом Климента VIII и Урбана VIII. Ратисбонское издание X, второе из этой формы, дополненное новейшими мессами. С текстом и песнопениями, одобренными Священной Конгрегацией Обрядов. 1876. Ратисбона, Нью-Йорк и Цинциннати: Расходы, бумага и типография Фредерика Пустета, типографа Святого Апостольского Престола и Священной Конгрегации Обрядов.

Этот красивый и прекрасно напечатанный Миссал полностью поддерживает репутацию, которую мистер Пустет уже приобрел для своих литургических книг. Бумага, на которой он напечатан, самого высокого качества, а шрифт — лучший из всех, что мы видели до сих пор. Особой похвалы заслуживает печать нотации в предисловиях и других музыкальных частях работы, которая является исключительно четкой и ясной. Миссал украшен многими прекрасными и художественными картинками, и все интроиты украшены прекрасно выполненными инициалами. Корректурные листы были все прочитаны Священной Конгрегацией и одобрены.

Маргарет Ропер; или, Канцлер и его дочь. Агнес Стюарт, автор «Флоренс О’Нил», «Приемные сестры» и др. Балтимор: Kelly, Piet & Co. 1876.

Эта маленькая книга с лихвой окупит прочтение. Героиня, Маргарет Ропер, любимая дочь сэра Томаса Мора, была образцом благородной христианской женщины, достойной во всех отношениях своего одаренного и героического отца. Сэр Томас Мор был, в самом истинном и широком смысле этих слов, великим характером, несравненным христианским рыцарем без страха и упрека, верным своим честным убеждениям, своим друзьям, верным вере, за которую он умер со спокойным героизмом ранних мучеников. Его убийство — если заимствовать язык одного из его биографов — было одним из самых черных преступлений, когда-либо совершенных в Англии под видом закона. Время только увеличило восхищение, которое его великие добродетели исторгли из его самых горьких врагов, и самые фанатичные протестанты почитают его имя больше, чем имя Кранмера или Кромвеля, беспринципных инструментов бессердечного тирана Генриха VIII, который залил Англию невинной кровью. Его письма к дочери, искусно вплетенные в повествование, составляют очень интересную особенность тома перед нами. Характер величайшего из английских канцлеров набросан автором с исторической верностью, и картина его знаменитой дочери нарисована с такой же преданностью исторической правде.

Подготовка к смерти. Сделано с французского. Чикаго: У. Ф. Сквайр. 1876.

Это отличная маленькая книга, довольно дешевая и хорошо подходящая для комнаты больного. Она была первоначально «сделана с французского» писателем в Дублине и была переиздана в этой стране нынешним издателем. Она состоит из коротких молитв, увещеваний и размышлений о Страстях Господа нашего. Приложен имприматур епископа Фоли.

Другая работа, хотя и большая, которая особенно подходит для духовного чтения в течение месяца Святых Душ, — это «Жизнь Святой Екатерины Генуэзской», опубликованная Catholic Publication Society. Это не только красивая и интересная жизнь одной из тех великих женщин, которые украшают историю Церкви во все века, но содержит в дополнение трактат Святой Екатерины о Чистилище, который вместе с ее духовными диалогами, как сказано во введении, «Святой Франциск Сальский, этот великий мастер в духовной жизни, имел обыкновение читать дважды в год». И «Фредерик Шлегель, который первым перевел диалоги Святой Екатерины на немецкий язык, считал их редко, если вообще когда-либо, равными по красоте стиля; и таков был эффект примера христианского совершенства в нашей святой, что даже Американское трактатное общество не могло устоять перед его притяжением и опубликовало краткий очерк ее жизни среди своих трактатов, под названием ее имени по браку, Екатерина Адорно». Слова святых всегда золотые. Их никогда нельзя повторять слишком часто или размышлять о них слишком долго.

Песни в ночи и другие стихи. Автор «Христианских школ и ученых». Лондон: Burns & Oates. 1876.

Песни со смыслом — это они, и полны сладкой мелодии. Певец явно чувствует. Чувства глубоки, мысль тоже глубока и пропитана чистейшим источником религии. Стихосложение столь же разнообразно, сколь и удачно; и, действительно, как за мысль, так и за выражение на протяжении всего этого небольшого тома у нас нет ничего, кроме похвалы. Название обязано своим смыслом тому факту, что «несколько стихотворений были первоначально предложены отрывками из «Духовных кантик» Святого Иоанна Креста, чье использование слова «ночь» в мистическом смысле слишком хорошо известно, чтобы нуждаться в объяснении». Открывающее стихотворение «Фонтан ночи; или, Песнь души, радующейся познанию Бога через веру», дает хорошее представление о тоне и превосходстве тома:

There is a Fount whence endless waters flow;

There zephyrs play and fairest flowerets blow.

Full well that crystal Fountain do I know,

Though of the night.

I know the verdant hills that gird it round;

Its source I know not, for no thought can sound

The Spring whence all things first their being found

In the dark night.

I know no earthly beauty to compare

With that mysterious Fount, so calm and fair;

All things in heaven and earth are pictured there,

Though of the night.

The tide wells forth in many a flowing river,

Yet is the Fountain-head exhausted never;

Onward it flows, for ever and for ever,

On through the night.

No cloud obscures, no passing shadows rest

Upon that Fountain’s clear, unruffled breast,

Itself the very source of light confessed,

Though of the night.

Forth from this spring a sparkling Torrent flows;

Who shall the secret of its birth disclose?

And yet I know the source from whence it rose,

Though of the night.

I see from both a mighty River run,

Yet dare not say when first its course begun;

For Fountain, Torrent, River—all are one,

Though of the night.

I know that all are ours—all hidden lie

In form of Bread, hid from the curious eye

To give us life. O love! O mystery

Of deepest night!

And the Life seeks all living things to fill,

To quench our thirst with water from the rill,

To feed, to guide us, though in darkness still,

As of the night.

And ever of that Fount I long to drink,

And ever of that living Bread I think,

And linger by that flowing River’s brink

Through the long night.

Первое Рождество для наших дорогих малышей. Мисс Роза Малхолланд. Нью-Йорк и Цинциннати: Фр. Пустет.

Эту красивую книгу приветствуют малыши, для которых она предназначена, потому что, от обложки до конца, она яркая и привлекательная, и каждая картинка — приятный сюрприз. Все персонажи святой сказки сделаны живыми и знакомыми, и дети могут чувствовать себя как дома с белокрылыми ангелами, нетерпеливыми пастухами, величественными волхвами и теми более близкими и дорогими, кто посещал самые ранние годы Благословенного Младенца.

Родителям эту книгу следует приветствовать, потому что все, что иллюстрирует домашние уроки и делает их очаровательными, является ценным другом в домашнем хозяйстве, и потому что она предоставляет приемлемый подарок, который донесет до сердец детей истинный смысл праздничного сезона. Стихи уместны и не слишком сложны для того, чтобы малыши могли ими насладиться.

Лекции по схоластической философии. Отец Джон Корнольди, S.J. Часть I. Логика. Лондон: Burns & Oates. 1876.

Довольно много людей недавно взялись за похвальную, но трудную задачу подготовки элементарных работ по философии. Лекции или Уроки философии Корнольди должны быть быстро опубликованы целиком, в английском переводе, составляя два небольших тома по 300–350 страниц каждый. Большая часть работы посвящена Рациональной Физике. Логика, только что выпущенная, содержит самую простую и необходимую часть чистой и прикладной логики в брошюре менее чем на сто страниц. Кажется, она сделана настолько простой и понятной для начинающих, насколько позволяет природа предмета. Однако недостатком перевода является то, что латинские термины иногда используются без малейшей необходимости, а латинские цитаты оставлены без перевода. Мы надеемся, что этот недостаток будет восполнен во втором издании.

Эссе, способствующее философии литературы. Б. А. М. Второе переработанное издание. Филадельфия: Claxton, Remsen & Haffelfinger. 1876.

Первое издание этого солидного и добродушного эссе было замечено в The Catholic World. Мы рады видеть, что его достоинство получило всеобщее признание, которое должно быть приятно автору. Это книга, которая растет в глазах читателя, чем внимательнее она изучается, и теперь мы имеем еще более высокую оценку ее оригинальности, здравых знаний, проницательного суждения и вкуса, чем когда мы впервые рекомендовали ее как работу подлинного и редкого превосходства.

Голос страдающего Иисуса, к уму и сердцу христиан и т. д. Пассионистский миссионерский священник. Нью-Йорк: П. О’Ши, 37 Барклай-стрит.

Еще одна отличная книга о Страстях Господа нашего; но она отличается от большинства таких работ тем, что заставляет самого Господа нашего сначала рассказать историю своих страданий, а затем помогает слушателю «Практическими размышлениями». Это замечательный план, в том, что он позволяет читателю представить божественный Объект своих мыслей гораздо более реально перед своим воображением. Это, вместе с характером «Практических размышлений», будет, мы уверены, сделать медитацию легкой для тех, кто до сих пор отказывался от нее как требующей слишком больших усилий. И если благочестивый автор не сделал ничего больше, чем преуспел в облегчении преданности Страстям, он не трудился напрасно.

Нагорная проповедь. (До конца молитвы Господней.) Генри Джеймс Кольридж, из Общества Иисуса. Лондон: Burns & Oates. 1876.

Это третий раздел трактата отца Кольриджа об Общественной жизни Господа нашего Иисуса Христа. Мы рады узнать, что прием предыдущего тома о Блаженствах «поощрил его попытаться несколько более полное рассмотрение остальной части Нагорной проповеди, чем он первоначально думал». Те, кто читал том о Блаженствах, не нуждаются в заверении от нас, что они найдут в этой новой работе обилие прекрасных уроков, и особенно некоторые, в которых мы очень нуждаемся в настоящее время. Девять глав о молитве Господней (главы xv.-xxiii.) предоставят благочестивым много помощи для медитации над пунктами этого резюме молитвы.

Жизнь Преподобной Матери Мадлен Луизы Софи Бара, основательницы Общества Святого Сердца Иисуса. М. аббат Бонар. Перевод леди Джорджианы Фуллертон. Рохэмптон: 1876. (Продается в The Catholic Publication Society.)

Оригинальное французское издание этой замечательной работы уже было подробно замечено в The Catholic World. Английское издание выпущено в двух красивых томах, и выдающееся имя переводчика дает всякую гарантию верного и отличного перевода оригинала. Столь велик был спрос на работу, что большой заказ был исчерпан почти сразу по прибытии в эту страну.

Преданность Святому Розарию. Майкл Мюллер, C.S.S.R. Нью-Йорк: Benziger Brothers.

Отец Мюллер — неутомимый писатель. Его работы по большей части адресованы тем, о ком слишком часто забывают католические писатели — обычным классам. Тот, кто предоставляет людям книги для молитвы, которые они будут читать, а не положат на полку, делает великую и хорошую работу. Под скромным видом книги отца Мюллера скрывают много знаний и понимания, плод, очевидно, очень обширного чтения, в то время как все пронизано духом благочестия и рвения. Настоящий том посвящен объяснению того самого популярного из молитв — розария. Те, кто хочет удовлетворить себя относительно того, что такое розарий, для чего он предназначен, что он сделал в служении церкви и для спасения душ, найдут в этом томе много интересного и поучительного для них, а также для увеличения их рвения. Заключительная глава рассматривает «Преданность Скапулярию».

Короткие проповеди, произнесенные в часовне колледжа Святой Марии, Оскотт. Собраны и отредактированы президентом. Лондон: Burns & Oates. 1876. (Продается в The Catholic Publication Society.)

Эти проповеди будут очень полезны нашему духовенству, которое часто испытывает острую нехватку времени для подготовки своих бесед. Одно наставление, подобное этим, лучше десяти обычных проповедей в два или три раза длиннее. Светские лица также получат большую пользу, совершая свое духовное чтение из этого тома. Темы выбраны мудро. Всего их двадцать семь, с двумя похоронными проповедями в приложении.

КАТОЛИЧЕСКИЙ

МИР.

ТОМ XXIV, № 142. — ЯНВАРЬ, 1877.

Авторское право: преподобный И. Т. Хекер. 1877.

ДЖОН ГРИНЛИФ УИТТЬЕР. [134]

Национальная литература — это наиболее совершенное выражение лучших мыслей и высочайших чувств народа, из которого она рождается и чью жизнь она правдивее всего запечатлевает. Возможно, никто из англичан никогда не писал и не мыслил подобно Шекспиру, но он писал и мыслил, черпая полноту ума и сердца из жизни английского народа. Пусть он и является величайшим истолкователем природы, но она открывалась ему через английские глаза и говорила на английском наречии. Способность вобрать в собственный разум мысли целого народа, дать голос впечатлениям, которые произвели на него природа, религия и общество, истолковать им их сомнения, тоску и стремления, пробудить струны глубокого и скрытого сочувствия, ожидающие лишь прикосновения вдохновения, — это и есть гений. Каждый великий автор — это тип поколения, истолкователь эпохи, живописатель определенной фазы национальной жизни. Следовательно, между характером народа и его литературой существует тесная связь, и одной из главных причин слабости американской литературы, несомненно, является отсутствие у американского народа осознанной национальной принадлежности. Мы еще не переросли провинциализм нашего происхождения и не ассимилировали разнородные элементы, которые из многих источников вливались в поток нашей жизни. Росту национальной литературы также препятствовала наша вынужденная интеллектуальная зависимость от Англии. Ибо, хотя обладать с самого начала богатым и высокоразвитым языком было великой привилегией, вместе с этим даром мы получили узы, которые не могла разорвать никакая революция. Когда были основаны британские колонии в Северной Америке, Шекспир и Бэкон уже написали свои труды, Мильтон уже родился, и английский язык обрел форму, которую не могли изменить ни сила, ни время; и прежде чем у наших предков появилось досуг или возможность обратиться от суровых трудов жизни в пустыне к более интеллектуальным занятиям, он уже приобрел лоск и точность эпохи королевы Анны. С тех пор, чтобы знать английский язык, необходимо было изучать его классиков, и в них американцы находили отпечаток ментального типа, который перестал быть их собственным. А будучи сами еще лишенными ярко выраженных или четко определенных национальных черт характера, они фатально стали лишь подражателями работ, которые нельзя было читать без восхищения или изучать, не возбуждая в тех, кому было что выразить, сильного желания подражать. Их превосходство служило устрашением для тех, кто, восхищаясь, не мог надеяться соперничать с их легкостью и изяществом; и таким образом, теряя часть своей природной силы и свежести, наши лучшие писатели, как правило, приобретали лишь искусственный лоск и чужеродное изящество.

Следует также помнить, что мы, более чем любой другой народ, были и остаемся практичными и утилитарными; и это особенно верно в отношении жителей Новой Англии, чья умственная деятельность была выше, чем у любых других американцев. Мы любили знание как средство достижения власти и богатства, а не как элемент утонченности и культуры. Если бы потребовались доказательства этого, было бы достаточно указать на нашу школьную систему, которая основана на представлении о том, что единственной целью образования должно быть приспособление человека к практическим делам жизни. В результате знания получили широкое распространение, но любовь к совершенству уменьшилась. Образование, рассматриваемое лишь как подспорье для обычных и непосредственных целей, не укрепляет и не облагораживает высшие качества ума. Если мы можем полагаться на наш собственный опыт в колледже, мы бы сказали, что преобладающее мнение среди молодых американцев заключается в том, что пустая трата времени — изучать что-либо, что нельзя применить на практике в коммерческой или профессиональной жизни; и это несмотря на усилия, которые повсеместно предпринимают профессора, чтобы вдохнуть более возвышенные идеи. Нам был известен жалкий софизм о том, что бесполезно читать логику, потому что в мире люди не рассуждают силлогизмами, который имел хождение среди выпускников. Этот низкий и утилитарный взгляд на образование затрагивает не только наши представления о ценности литературы в строгом смысле этого слова, но и оказывает пагубное влияние на изучение науки. Ибо наука, как и литература, чтобы успешно развиваться, по крайней мере в своих высших проявлениях, должна преследоваться ради нее самой, без мысли о тех побочных целях, к которым, безусловно, она может быть приспособлена. Любовь к знанию ради самого знания, убеждение в том, что знание само по себе является целью, редко встречается среди нас, и поэтому мы питаем лишь слабый энтузиазм к литературному совершенству или философской истине. Благороднейшие мысли рождаются из сердца, и тот, кто стремится познавать с расчетливым духом, навсегда останется чуждым высшим и более безмятежным сферам разума.

Другую причину, по которой рост американской литературы был неблагоприятно затронут, можно найти в безграничных ресурсах страны, предлагающих всем возможности для богатства или славы. Спрос на способности любого рода настолько велик, что таланту не дают созреть. Молодой человек, обладающий остроумием и живой фантазией, если он не поступает на одну из ученых профессий или не занимается коммерцией, почти неизбежно попадает в редакцию газеты, места более неблагоприятного для интеллектуальных занятий или истинной культуры ума трудно себе представить. Если книга тем лучше, чем дальше автор держит от себя всякую мысль о читателе, то в каких невыгодных условиях пишет тот, чья обязанность — думать только о читателе! Быть вынужденным изо дня в день писать на темы, о которых мало что знаешь; высказывать мнения, не имея времени взвесить аргументы или рассмотреть факты; интерпретировать текущие события в интересах партии или в соответствии с популярными предрассудками; преувеличивать добродетели друзей и пороки противников; искать аплодисментов, приспосабливая стиль к способностям и вкусу толпы; и делать все это в спешке и суете — значит быть редактором. Когда мы размышляем о том, что именно такой работе посвящена весьма значительная часть литературных способностей страны, становится очевидным, что результатом должно быть не только отвлечение полезных работников от более благородных интеллектуальных занятий, но и снижение и извращение стандартов вкуса. Те, кто приучает свой ум останавливаться на картине человеческой жизни, представленной в ежедневной газете, где то, что является чудовищным, вульгарным или поразительным, получает наибольшую известность, вряд ли будут развивать или сохранять понимание возвышенных мыслей или изящества слога.

Поскольку публика довольствуется грубым и поспешным письмом, толпа, способная на такое исполнение, устремляется вперед, жаждая получить приз за объем, если не за качество; и, как следствие, мы превосходим все другие нации по количеству никчемных книг, которые мы печатаем. Фактически, великий национальный недостаток — это спешка, а следовательно, отсутствие основательности в нашей работе.

Но у нас нет мысли пускаться в пространное исследование причин, которым следует приписать слабость американской литературы. Весьма общее признание того факта, что она слаба, даже когда не испорчена более грубыми ошибками, вероятно, является самым обнадеживающим свидетельством того, что в будущем мы можем надеяться на нечто лучшее.

Наша слабость, как бы ее ни объясняли, наиболее заметна в высших сферах мысли — философии и поэзии. В первой наш вклад не имеет ценности. Среди нас не появилось ни одного оригинального мыслителя; никого, кто хотя бы стремился к чему-то большему, чем роль комментатора. Это, в самом деле, вряд ли может вызвать удивление, поскольку можно естественно предположить, что мы унаследовали от англичан их недостаток способности к абстрактному мышлению и метафизической интуиции. Но в поэзии они превосходят все другие нации, будь то древние или современные; и поскольку они передали нам свои ментальные недостатки, мы могли бы не без оснований надеяться быть наделенными их особыми дарами ума. Лишенные философского чела, мы могли бы надеяться на некоторую компенсацию, по крайней мере, в глазах поэта, вращающихся в прекрасном безумии. Но даже в этом мы, кажется, не были особо облагодетельствованы. Ничто не могло быть более жалким, чем американское стихосложение в колониальную эпоху. Мы сомневаемся, стоит ли сохранять хоть одну строку из всего того, что было написано со времени высадки пилигримов до войны за независимость. Поуп, когда писал свою «Дунсиаду», нашел лишь одного американца, достойного даже того, чтобы быть проклятым до столь незавидного бессмертия.

Френо, который был самым популярным и самым одаренным поэтом Революции, так же совершенно неизвестен этому поколению, как если бы он никогда не писал; и, действительно, он не написал ничего, что, без большой потери для мира, нельзя было бы забыть. И к этому классу, которому ни боги, ни колонны не позволяют жить, принадлежат почти все, кто в Америке ухаживал за Музой. Во всей нашей поэтической литературе нет и полудюжины имен, которые заслуживают даже мимолетного внимания, и величайшие из них не могут быть поставлены выше третьеразрядных поэтов Англии.

Не принимая грубую теорию Маколея о том, что по мере развития цивилизации поэзия неизбежно приходит в упадок, мы не будем испытывать недостатка в причинах, чтобы объяснить это отсутствие высших поэтических даров. Ни характер первых поселенцев в этой стране, ни их религиозная вера, ни их социальные и политические условия жизни не были того рода, из которого естественно было бы ожидать появления вдохновения для высоких мыслей и полета фантазии. Пуритане были жесткими, несимпатичными, без всякого понимания красоты. В их глазах искусство любого рода было в лучшем случае бесполезным, даже если оно не стремилось придать опасную мягкость и ложный лоск манерам. Их религиозная вера усиливала это чувство и заставляла их с отвращением отворачиваться от того, что так долго и так тесно ассоциировалось, почти отождествлялось, с католическим богослужением. Их кислые лица, их гнусавый тон, их показная простота, их презрение к литературе и их неприязнь к самым невинным развлечениям вряд ли заставили бы Музу, даже если бы ее пригласили, улыбнуться им. Привычки мысли и чувства, не очень отличающиеся от их собственных, были, правда, у Мильтона, и оказалось, что они несовместимы с высшими дарами воображения и выражения. Но у Мильтона не было пуританского презрения к литературе. Напротив, он был человеком обширного чтения и великой культуры; и его гордый и возвышенный дух не был слишком высок, чтобы не склониться к лести, столь же рабской и столь же элегантной, какую когда-либо получал тиран. Его строки о церковной архитектуре и музыке в «Il Penseroso» доказывают, что он обладал острым восприятием красоты и величия католического богослужения. Он был, по сути, во многих отношениях скорее кавалером, чем круглоголовым. У него, кроме того, в пылких страстях его века, в горькой борьбе партий и сект, в презрении и пренебрежении знати к низкорожденным — которые в гражданских войнах были растоптаны под железной пятой войны, лишь чтобы восстать с монархией в более оскорбительной форме — было то, что зажгло его на авантюрную песнь, «которая не намерена парить в среднем полете», и заставило его обожествить восстание в Сатане, который, скорее чем быть подчиненным, не был бы вовсе.

В примитивной и простой социальной организации американских колоний не было ничего, что могло бы зажечь душу или разжечь негодование, которое делает поэтов. И даже природа представала перед нашими предками скорее как строптивая женщина, которую нужно покорить, чем как госпожа, которую нужно ухаживать гармоничными числами и сладкими звуками мелодии. Если к этому мы добавим, что немногие будут отрицать, что равенство условий в нашем обществе, как бы желательно оно ни было с политической или филантропической точки зрения, для поэтического глаза является лишь плоской и утомительной равниной, без какого-либо вдохновения высоких гор и уходящих вдаль долин, грохочущих водопадов, которые теряются в потоках, мирно скользящих, совершенно не осознавая рева и суматохи вод, из которых они рождены, мы не найдем ничего странного в практическом и лишенном воображения характере американского народа. Мы не знаем лучшего примера пресности американской Музы, чем Уиттиер. Он один из наших самых плодовитых авторов стихов, и различные причины, большинство из которых, несомненно, не имеют отношения к литературным достоинствам его произведений, обеспечили ему весьма общее признание. Ему, действительно, не хватает культуры Лонгфелло, его широкого знакомства с книгами и миром, и его тщательного изучения литератур европейских народов. Ему также не хватает его широких симпатий и католической мысли, его возвышенности чувств и силы законченного и отточенного выражения.

Но если наряд Уиттиера прост, черты его лица суровы, а голос резок, его поэзия, как по предмету, так и по стилю, кажется здесь родной и исходящей от самой почвы. Он сам не без остроумия описал свои стихи в строках, которые он предпослал к юбилейному изданию своих полных поэтических произведений:

“The rigor of a frozen clime,

The harshness of an untaught ear,

The jarring words of one whose rhyme

Beat often Labor’s hurried time

Or Duty’s rugged march through storm and strife, are here.

“Of mystic beauty, dreamy grace,

No rounded art the lack supplies;

Or softer shades of Nature’s face,

Or softer shades of Nature’s face,

I view her common forms with unanointed eyes.”

Уиттиер, однако, далек от того, чтобы быть типичным американцем или американским поэтом. Он квакер. Широкополая шляпа, опрятная и простая одежда, трезвая походка, медленная и осторожная фраза с «ты» и «тебе» не могли бы более точно обозначить его, чем его стихи. Теперь, какую бы идею мы ни составили себе о типичном американце, или думаем ли мы, что такое существо вообще существует, никто никогда не представил бы его квакером.

Американец жаден; квакер покорен. Американец шумен, с тенденцией к хвастовству и преувеличению; квакер тих, и его язык трезв. Он избегает конфликта и битвы, не переоценивает свои силы; в то время как американец сразился бы с миром, поймал бы Левиафана, переплыл бы океан или сделал бы что-нибудь самое невозможное. Квакер осторожен, американец безрассуден. Американец агрессивен, квакер робок. Но нет нужды продолжать контраст. Великий поэт не связан никакими узами. Его взгляд скользит от земли к небу — бесконечность его дом; и то, что Уиттиер может быть только квакерским поэтом, само по себе является достаточным доказательством того, что он не великий поэт. Но говоря это, мы утверждаем лишь то, что общепризнано. Он, действительно, полностью лишен творческой способности, которой обязана своей жизнью вся истинная поэзия; и все же только это могло бы поднять большинство тем, которые он затронул, из скуки и усталости обыденности. Преобразить реальное, облечь то, что низко, или подло, или тривиально, честью и красотой — это триумф поэтического искусства, проверка его вдохновения. Его слова, подобно свету небес, облекают мир в великолепие, не принадлежащее ему, или, подобно утренним лучам, падающим на статую Мемнона, выбивают из мертвой и вялой материи звуки небесной гармонии.