«Chambers's Edinburgh Journal, № 429»

«ЭДИНБУРГСКИЙ ЖУРНАЛ ЧЕМБЕРСА»

CONTENTS

ОЖИДАЕМЫЕ СОБЫТИЯ. БЕРЕГОВОЙ ПИРАТ. ВЫСТАВКА ДОСТИЖЕНИЙ МЕХАНИКИ В ЛОУЭЛЛЕ. МОРЕ И ПОЭТЫ. ШАХМАТНЫЕ КУРЬЕЗЫ. «УСПЕШНЫЙ КУПЕЦ». ДОМАШНИЕ ПТИЦЫ ИНДИИ. ЮНОШЕСКАЯ ЭНЕРГИЯ. ЛИТЕРАТУРНЫЕ КРУЖКИ ЛОНДОНА. ПЕСНЯ ЖАВОРОНКА. НЕОБЫКНОВЕННАЯ ТОРГОВЛЯ СОБАКАМИ.

ПОД РЕДАКЦИЕЙ УИЛЬЯМА И РОБЕРТА ЧЕМБЕРСОВ, РЕДАКТОРОВ ИЗДАНИЙ «ИНФОРМАЦИЯ ДЛЯ НАРОДА ЧЕМБЕРСА», «ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ КУРС ЧЕМБЕРСА» И ДР.

No. 429. New Series. SATURDAY, MARCH 20, 1852. Price 1½d.

ОЖИДАЕМЫЕ СОБЫТИЯ.

Return to Table of Contents

Нынешняя эпоха признана примечательной во многих отношениях. Великие достижения в области прикладной науки, колоссальное развитие частной инициативы и всеобщее процветание — и в то же время странные задержки в вопросах социального значения, удивительная нехватка серьезности в реализации объектов несомненной пользы. Много величия, но также много убогости замыслов; много богатства, но также много нищеты. Борьба между величием и ничтожностью, разумом и невежеством, светом и тьмой. Иногда нам кажется, что мы движемся вперед, иногда — что назад. В один день мы словно готовы совершить рывок на сто лет вперед, а на следующий — все где-то идет не так, и мы чувствуем, будто в спешке отступаем в восемнадцатый век!

В целом, однако, мы сами склонны смотреть на светлую сторону дел; и, делая это, мы не теряем надежды обрести сторонников. Давайте просто посмотрим, каковы перспективы на ближайшие двадцать лет — срок достаточно долгий, чтобы человек мог заглянуть в него, не предаваясь мечтам. Война, правда, может вмешаться, или какая-то иная ужасная катастрофа; но мы не будем включать это в нашу гипотезу, которая исходит из предположения, что, хотя люди могут ссориться здесь и там, и время от времени бросаться друг другу на горло, все же основная часть цивилизованного человечества будет двигаться вперед достаточно спокойно, не создавая прямого препятствия наступающему потоку. Вот список нескольких мелочей, которые мы ожидаем.

Железнодорожное сообщение от Англии до главных городов Индии, прерываемое лишь узкими морскими проливами, которые будут соединены пароходами. Тогда станет возможным добраться из Лондона в Калькутту за неделю.

В то же время появятся железные дороги в другие части Азии — Исфахан, Багдад, Дамаск и Иерусалим. От последнего города линия, вероятно, пройдет через землю Эдом к Суэцу и Каиру, а оттуда — к Александрии. Эта последняя часть уже в работе. Только представьте себе железнодорожную станцию в долине Иосафата! Поскольку русло Иордана представляет мало «инженерных трудностей», могла бы существовать единая линия от Назарета до Мертвого моря, по которой пароход мог бы доставлять пассажиров в окрестности Петры. В точке близ берега этого таинственного водоема один недавний путешественник указывает место, где жена Лота превратилась в соляной столп. Как было бы интересно сделать это место остановкой для туристов, чтобы они могли осмотреть прилегающие пейзажи — скалистые, дикие и выжженные, словно только что вышедшие из-под чудесного разрушительного действия!

Не приходится сомневаться, что в период, значительно меньший двадцати лет, железные дороги проникнут из Берлина на север, в Россию; и поэтому сообщение такого рода через всю Европу, вплоть до берегов Индийского океана, станет обычным делом.

Что касается связи посредством электрического телеграфа, то где ее не будет? Каждый город, имеющий хоть какое-то значение, от Москвы до Мадраса, будет соединен этими чудесными проводами. Эти провода пересекут моря; они протянутся от Лондона до Нью-Йорка и от Нью-Йорка до городов на дальнем западе — возможно, до Калифорнии. Передача сообщений на тысячи миль в мгновение ока станет повседневным делом. «Отправьте доктора такого-то следующим поездом» — таким будет приказ, отданный семьей в Калькутте, когда им потребуется медицинская помощь из Лондона; и соответственно, доктор отправится в путь экспрессом, от Темзы до берегов Ганга. Охват земного шара мыслью тогда перестанет быть фигурой речи — он станет реальностью. Наука сделает все это.

Задолго до истечения двадцати лет — скорее всего, через два или три года — кругосветное путешествие на пароходе можно будет совершить с относительной легкостью и без больших затрат. Вот как мы будем двигаться: из Лондона в Ливерпуль по железной дороге; из Ливерпуля в Чагрес на пароходе; из Чагреса в Панаму по железной дороге; из Панамы в Гонконг с заходом в Сан-Франциско; из Гонконга в Сингапур, откуда, если будет желание, можно отклониться к Борнео, Австралии и Новой Зеландии; из Сингапура в Мадрас, Бомбей, Аден и Суэц — весь путь до этой точки из Панамы будет проделан на пароходе; из Суэца в Каир, а из Каира в Александрию (железная дорога готовится); наконец, на пароходе из Александрии в Англию. Глубоко интересно наблюдать за прогрессом вторжения в Тихий океан. Уже за эти несколько лет его спокойная поверхность была прорезана пароходными маршрутами, сообщения о расширении которых по этому прекрасному океану приходят почти каждый день. Долгое время остававшийся уединенным из-за труднодоступности из Европы, теперь он эффективно открывается благодаря железной дороге через Панамский перешеек. И величие этого вторжения пара выходит за пределы воображения. Тысячи островов, покрытых роскошной, но нежной растительностью и наслаждающихся прекраснейшим климатом, лежат, рассыпанные, словно алмазы, в море, где никогда не свирепствуют штормы — каждый из них сам по себе земной рай. Когда до этих островов можно будет добраться при умеренных затратах времени, денег и усилий, не стоит ли ожидать, что их будут посещать любознательные люди и что они будут процветать как центры цивилизованной жизни? Есть основания полагать, что мягкий климат многих из них оказался бы подходящим для лиц, страдающих недугами северных регионов; и поэтому они могут стать санаториями Европы. «Уехал на зимние квартиры в Тихий океан!» — приятное известие о поездке за здоровьем через двадцать лет.

Можно с полным основанием предположить, что это великое и разнообразное расширение путешествий вокруг Земли и во всех климатических зонах не обойдется без новых открытий в области движущей силы. В настоящее время мы говорим о паре, но существует всякая вероятность того, что до истечения двадцати лет в действие будут введены новые агенты, менее громоздкие и менее дорогостоящие. Даже пока мы пишем, ученые мужи мучительно корпят над этим предметом, давая понять, что в химии или электричестве скрыты силы, которые могут быть с выгодой поставлены на службу путешественнику. Признавая, однако, что пар останется преобладающим агентом передвижения, у нас есть основания ожидать улучшений в его применении, которые существенно удешевят его использование. Что касается безопасности для жизни и здоровья, многое будет сделано за счет улучшения организации. В пароходном сообщении мы можем ожидать, что будут приняты меры для предотвращения или, по крайней мере, смягчения ужасных бедствий пожаров и кораблекрушений — более глубокое знакомство с принципами самовозгорания и с естественным законом штормов само по себе станет большим шагом к этому важному результату.

Одним из последних чудес в прикладной науке является план охлаждения воздуха в жилищах в жарком климате, благодаря которому лица, проживающие в Индии и других гнетуще жарких странах, смогут постоянно жить в атмосфере, охлажденной до 60 градусов по Фаренгейту, или обычной температуры приятного дня в Англии. Весьма остроумные, но простые средства, с помощью которых это будет осуществлено, станут предметом нашего внимания в следующем номере. Между тем, мы можем отметить, что это открытие принадлежит г-ну Чарльзу Пьяцци Смиту, королевскому астроному Шотландии; и если оно будет полностью успешным на практике, в чем не может быть разумных сомнений, оно окажет важнейшее влияние на распространение европейского влияния по всему земному шару.

Распространение английского языка по всему цивилизованному миру — это курьез эпохи. Французский, немецкий, итальянский и другие континентальные языки, по-видимому, достигли своих пределов в качестве народных языков. Каждый из них используется в своей собственной стране, а также немногими модниками и учеными за ее пределами. Но язык, который пробивает себе дорогу за рубеж, — это английский; и можно сказать, что он вытесняет колониальные французский и испанский, становясь почти повсюду, за пределами континентальной Европы, разговорным и письменным языком. Долгое время испанский пользовался верховенством в Центральной Америке; но он разделил судьбу праздных, гордых, воинственных и никчемных людей, которые принесли его через Атлантику, и исчезает, как снег перед солнцем теплой весны. Чем скорее он вымрет, тем лучше. Уже сейчас английский является народным языком от берегов Атлантики до Тихого океана, везде, где образуются цивилизованные поселения. В Америке сейчас говорит на этом энергичном языке такое же количество населения, как и в Великобритании; и это лишь показатель его прогресса. Благодаря быстро растущему населению, через двадцать лет на английском языке будут говорить более пятидесяти миллионов американцев; и если к ним мы добавим всех, кто находится в пределах метрополии и колониальных владений, число говорящих на нем в тот период составит не менее ста миллионов. Какое количество переписки и печати это породит! И все же, насколько мало это количество по сравнению с тем, что будет наблюдаться через сто лет, когда на Земле будут жить многие сотни миллионов людей, английских по речи и чувствам, каковы бы ни были их местные и политические различия! Удовлетворение, которое испытываешь при созерцании фактов такого рода, превосходит силу языка. По всем признакам, наш английский язык является выражением гражданской и религиозной свободы — по сути, здравого смысла; и его распространение по земному шару, несомненно, указывает на прогресс цивилизованных привычек и институтов.

Обращаясь к качествам, которые обычно обнаруживаются в связи с преобладанием английского языка как народного, мы склонны ожидать колоссальных шагов в популяризации литературы в течение следующих двадцати лет. Чего еще мы можем ожидать в плане расширения эпистолярной переписки? Общение посредством писем продвинулось лишь на один шаг вперед благодаря системе внутренней пенни-почты. Остается сделать еще один шаг: систему доставки писем за море на тех же простых условиях. То, что эта океанская пенни-почта, как ее называют, будет реализована, по крайней мере в отношении крупных британских колоний, в течение периода значительно меньшего двадцати лет, весьма вероятно. Когда это великое достижение будет осуществлено, возникнет поток общения с далекими странами, о котором мы в настоящее время не можем составить должного представления и который во многом будет способствовать объединению всех частей Земли в общих узах братства.

Таковы лишь некоторые из вещей, которые, можно сказать, мы вправе ожидать в течение разумно короткого периода времени. Другие вещи, в равной, если не в большей степени способствующие улучшению человеческого состояния, ожидаются менее отчетливо. Политические перспективы континентальных наций в настоящее время находятся под облаком. При всем блеске художественного и социального утончения, окружающем их, большинство из них, по-видимому, продвинулись лишь немногим дальше средних веков; и человек действительно начинает задаваться вопросом, с некоторой долей жалости, обладают ли они природными способностями к чему-то лучшему. Близость к Англии народов, столь отсталых во всех идеях гражданского устройства и столь изменчивых и импульсивных по своему характеру, не может не быть пагубной для наших надежд на национальный прогресс среди нас самих; так верно то, что мир и счастье — это не столько вопрос внутренних убеждений, сколько внешних обстоятельств.

К сожалению, если есть о чем сожалеть в положении наших соседей, есть также о чем унижаться, обращая внимание на самих себя. В целом ряде вещей, которые необходимы для придания симметрии и безопасности социальной структуре, наблюдается почти систематическая и безнадежная остановка.

Почти вся система отправления права и справедливости в Англии кажется ухищрением, призванным сделать правосудие недосягаемым; и можно серьезно сомневаться, будет ли применено какое-либо существенное средство в течение нынешнего поколения.

Общепризнано, что ради общественного здоровья захоронения в Лондоне и других крупных городах должны быть законодательно запрещены; и что должны быть обеспечены различные другие санитарные меры в отношении этих густонаселенных местностей. Однако законодательство по этому вопросу, кажется, находится вне досягаемости государственных деятелей.

Система законов о бедных по всему Соединенному Королевству, при самых лучших намерениях, является причиной широко распространенной деморализации. Эти законы в своем действии, по сути, представляют собой схему ограбления трудолюбивых для поддержки праздных. Но где тот законодатель, который атакует и перестроит эту нелепую систему?

Предотвращение преступности — еще одна из наших грозных социальных трудностей. Каждый видит, как молодые и мелкие преступники вырастают в старых и крупных. Признано, что наказание за преступление после того, как беспорядочные привычки укоренились, не является достаточным сдерживающим фактором; и что, если зло должно быть излечено, мы должны немедленно обратиться к его корню. Но когда или как это будет сделано? Опять же, есть призыв к тому, что является самым редким из всех вещей — государственному искусству.

Горечь сектантских разногласий — еще одна из вещей, которые, как чувствуется, унизительны для эпохи всеобщего прогресса. Людям больше не позволено убивать друг друга в оправдание своего мнения, но как печально наблюдать преследование посредством инсинуаций, поношений и даже лжи. Индивидуумы и классы бомбардируют друг друга гнусным, оскорбительным и, безусловно, самым нехристианским языком, и все это якобы во имя религии, фундаментальным принципом которой является полное отрицание раздоров! Будет ли наблюдаться какое-либо улучшение в этой сфере дел в течение следующих двадцати лет, крайне сомнительно.

В списке обескураживающих обстоятельств нашего социального состояния было бы непростительно упустить ужасы невоздержанности, которые, хотя о них стенают изо дня в день, остаются почти такими же, какими были годами; и приходится опасаться, что до тех пор, пока реформаторы ограничиваются лишь борьбой с симптомами, вместо того чтобы идти к основанию зла — недостатку самоуважения, проистекающему из отсутствия образования в вещах, которые надлежит знать, и для чего образование в стране не предусматривает никаких положений — все будет тщетно. Насколько возобладает более расширенный взгляд на этот болезненный предмет, невозможно обнаружить по нынешнему настроению партий.

Законодательная консервация невежества в низших классах общества, о которой только что упоминалось, безусловно, является пятном на нашей социальной экономике. По-видимому, легче опоясать земной шар проводом, чем убедиться, что каждый ребенок в владениях Ее Величества получит простейшие элементы образования. В сфере механика или химика полеты за пределы воображения могут преследоваться без ограничений и, более того, с одобрением; но все, что касается социальной экономики, как бы ни было филантропично по замыслу и благотворно по тенденции, попадает в категорию споров и препятствий; и, что хуже всего, образование, от которого так много зависит, из-за дебатов противоборствующих «интересов» удерживается на уровне, совершенно неадекватном для всеобщего просвещения и благополучия.

Таким образом, многие важные вопросы либо стоят на месте, либо продвигаются слабыми и нерешительными шагами, а расстояние, которое должно быть в конечном итоге преодолено, остается расплывчатым и неопределимым. В то же время хорошо быть уверенным, что улучшения, моральные и социальные, действительно происходят; и что в целом общество движется, а не регрессирует. Даже с камнем, привязанным к ноге, мир, как мы уже сказали, ухитряется «двигаться вперед тем или иным образом».

БЕРЕГОВОЙ ПИРАТ.

Return to Table of Contents

Несколько лет назад на определенной части побережья Бретани существовала банда береговых пиратов, которые были грозой всех моряков. Всегда высматривая несчастные суда, которые постоянно разбивались о их негостеприимные берега, они находили наслаждение в шторме и буре; они упивались воем свирепого ветра, а блеск молнии был для них более восхитительным, чем самое яркое шоу фейерверков для жителя больших городов. Тогда они выходили толпами, бродили по скалам и утесам, прятались в пещерах и норах и с напряженным ожиданием ждали желанного зрелища какого-нибудь гордого корабля в беде. Столь ужасными были страсти, разожженные в этих людях жаждой наживы, что они даже прибегали к позорным уловкам, чтобы заманить суда на берег. Они зажигали ложные маяки и стремились всеми способами ввести обреченное судно в заблуждение, чтобы погубить его.

Деревня Монтро была почти полностью населена людьми, которые сделали береговое пиратство своей профессией. Это было скопление жалких хижин, построенных в основном из обломков различных судов, выброшенных на берег; и якобы населенных рыбаками, которые, однако, редко выходили в море, за исключением тех случаев, когда длительная хорошая погода делала их обычное занятие менее прибыльным, чем обычно. Всего их было около тридцати семей, береговых пиратов, по большей части, от отца к сыну и даже от матери к дочери — ибо женщины свободно присоединялись к этому гнусному промыслу. Гнусному, действительно! Ибо убийство неизбежно сопровождало грабеж, и редко случалось, чтобы многие из экипажа и пассажиров несчастных судов спасались живыми. Тела, правда, находили вдоль берега; но даже если на них были следы ударов, море и скалы получали кредит за содеянное.

Интерьер хижин деревушки представлял собой пестрое зрелище. Их обитатели обычно были одеты в костюмы всех видов — от своеобразной одежды англичан до тюрбанов, шалей и юбок ласкаров, малайцев и других. Ящики со спиртным, сундуки с инструментами, бочки с мукой, груды ветчины, сыры, любопытное оружие, подзорные трубы, компасы и т. д. были засунуты в сундуки и углы; в то время как все жители деревни имели привычку тратить деньги, которые, безусловно, были отчеканены не во Франции. Состояние добрых людей из Монтро было состоянием блестящей нищеты; ибо при всем их нечестно нажитом богатстве их непредусмотрительность и небрежность были таковы, что они часто нуждались в самом необходимом — так верно то, что нечестно нажитые деньги никогда не бывают хорошо потраченными деньгами. Месяц хорошей погоды почти доводил их до голода, заставляя продавать в убыток все, что у них еще оставалось.

Это, однако, было не так с каждым из них. Среди них жил человек, и жил уже много лет, который казался немного мудрее и осторожнее остальных членов общины. Его звали Пьер Сандо. Он не был уроженцем этого места, но давно обосновался среди них и сразу же показал себя достойным братом. Он был безжалостен, эгоистичен и холоден. Менее пылкий, чем его товарищи, он обладал долей осторожности, которая заставляла их чувствовать его ценность, и находчивым умом, который часто помогал им выходить из затруднений. Его влияние вскоре стало ощущаться, и он стал своего рода вождем. В конце концов он был признан главой деревни и лидером во всех мародерских экспедициях. Но главным источником его власти была его дальновидность. У него всегда были под рукой деньги или провизия, и он всегда был готов помочь одному из своих товарищей — за вознаграждение. Во времена бедствий он скупал все имеющиеся запасы и даже продавал в кредит. Со временем он разбогател, имел дом лучше, чем у остальных, и мог бы, если бы захотел, отойти от дел. Но он словно был прикован к своему ремеслу и никогда не подавал никаких признаков того, что собирается оставить свое позорное занятие.

Однажды, однако, он покинул Монтро и отсутствовал почти две недели. Когда он вернулся, он был не один: его сопровождала молодая и прекрасная девушка — одно из тех энергичных, но милых созданий, чье влияние было бы верховным для доброго человека. Мадлен Сандо было восемнадцать — высокая, статная и необычайно красивая; она была, к тому же, образованна. Отец забрал ее из школы, чтобы привезти в свой дом, в котором, хотя он был так не похож на тот, к которому она привыкла, она сразу же стала распоряжаться с легкостью и естественностью. Великим был ужас молодой девушки, когда она узнала характер людей вокруг нее. Она свободно высказывала отцу свое мнение о страшной природе его жизни; но старик был холоден и неумолим. «Он привез ее сюда, чтобы она распоряжалась его одиноким домом», — сказал он, — «а не для того, чтобы она читала ему нотации»: и Мадлен была вынуждена замолчать.

Она сразу увидела полную тщетность любой попытки цивилизовать или очеловечить деградировавших существ, с которыми она общалась; и поэтому она занялась детьми. С большим трудом она организовала школу и сделала своим ежедневным трудом внушение не только слов, но и идей и принципов в умы юных, неоперившихся береговых пиратов. Она завоевала расположение старших, ухаживая как за молодыми, так и за старыми во время их болезней, а также благодаря небольшим познаниям в медицине, которые она почерпнула способом, который никогда не объясняла, но который всегда заставлял ее молчать и грустить, когда она думала об этом.

Когда наступала черная и мрачная ночь и вся деревня была на ногах, тогда Мадлен запиралась в своей комнате, опускалась на колени и оставалась в молитве. Время от времени она подкрадывалась к окну, выглядывала наружу и вопрошала тьму. Она никогда не выходила встречать отца по его возвращении из этих экспедиций. Ее сердце восставало даже против того, чтобы видеть своего родителя при таких обстоятельствах, и к утру она ложилась в постель — редко, однако, чтобы уснуть.

Однажды, после холодного и горького дня, вечер наступил внезапно. Черные тучи покрыли горизонт, словно погребальным саваном; ветер начал выть вокруг деревушки с пугающей силой; и Мадлен содрогнулась, ибо знала, чего ожидать в ту ночь. Едва начался шторм, как Пьер встал, надел толстую куртку и зюйдвестку, вооружился и, проглотив стакан бренди, вышел. Он был последним, кто покинул деревню; все остальные опередили его. Он нашел их расположившимися лагерем в узком ущелье, вокруг огромного костра, тщательно скрытого за скалами. Это была холодная, ветреная, мокрая ночь; но береговые пираты не заботились об этом, ибо ветер дул прямо на берег и давал богатое обещание награды за все, что они могли вынести.

Человек лежал в дозоре у входа в ущелье под брезентом. У него в руке был ночной бинокль, которым он некоторое время тщетно обшаривал темный горизонт. Но ветер был слишком хорош, чтобы подвести их, и у береговых пиратов было терпение.

Это была действительно ужасная ночь. Было непроглядно темно: ни звезды, ни одного проблеска бледной луны нельзя было различить. Ветер выл среди скал и с силой бросал брызги на утесы, которые, однако, перед ущельем уступали место низкому песчаному пляжу, составлявшему обычную сцену операций береговых пиратов. Течение устремлялось в эту узкую бухту и приносило на берег многочисленные рангоуты, ящики и лодки — все вещи, желанные для этих беззаконных людей.

«Добыча!» — внезапно крикнул дозорный. «Высокий ост-индский корабль находится не более чем в миле от берега. Он предпринимает отчаянные попытки обогнуть мыс, но у него не получится. Он наш, ребята!»

«Дай мне бинокль!» — воскликнул Пьер, вставая. Другой дал ему телескоп. «Клянусь, великолепный бриг!» — сказал патриарх со зловещей улыбкой. — «Самая лучшая находка, которая у нас была за многие сезоны. Жан, ты должен вывести корову, или, возможно, он ускользнет от нас».

Корова была отвратительным изобретением, которому Пьер научил своих товарищей. Корову привязывали к колу, а к ее рогам прикрепляли огромный корабельный фонарь. Животное металось в надежде освободиться и при этом создавало вид корабля, стоящего на якоре — все, что можно было увидеть в такие ночи, был движущийся свет. Таким образом, многие корабли были заманены на погибель в тщетной надежде найти безопасное место для якорной стоянки. Корову, которая всегда была готова, вывели, и применили эту уловку, после чего береговые пираты терпеливо ждали результата.

Ост-индский корабль явно приближался к берегу, и все усилия его доблестного экипажа казались бессильными спасти его. Его почти голые мачты и темный корпус с парой фонарей теперь можно было ясно различить, когда он поднимался и опускался на волнах. Внезапно он, казалось, стал неподвижным, хотя и дрожал всем своим существом, а затем огромная волна смыла все с его палубы.

«Он ударился о скалу Мистраль», — сказал Пьер. — «Хорошо! Через час он будет в щепки, и каждый атом окажется на берегу!»

«Они спускают лодки», — заметил Жан.

Береговые пираты сжали свое оружие. Если экипаж высадится в безопасности, их надежды рухнут. Но ни один экипаж за многие годы не высаживался в безопасности на этой части побережья: по какой-то таинственной фатальности они всегда погибали.

Вскоре три лодки были замечены гребущими к берегу и направляющимися к песчаному пляжу у устья ущелья. Они были явно битком набиты людьми и все гребли к одной точке. Лодки приблизились: они были в пятидесяти ярдах от берега и все еще гребли в ряд. Они вошли в узкий проход воды, ведущий к ущелью, и уже были вне досягаемости огромных волн, которые минуту назад угрожали поглотить их. Береговые пираты погасили фонарь на рогах коровы. Шансов на то, что лодки смогут вернуться в море, не было.

Внезапно фигура пробилась сквозь толпу и приблизилась к костру, возле которого стоял Пьер Сандо. Это был один из береговых пиратов; но голос, который почти прошептал на ухо старику, заставил его вздрогнуть.

«Отец!» — сказала Мадлен низким, торжественным голосом. — «Что ты собираешься сделать?»

«Дура! Что тебе здесь нужно?» — ответил Пьер, удивленный и разгневанный в то же время.

«Я пришла предотвратить убийство! Отец, подумай, что ты собираешься сделать? Здесь пятьдесят собратьев ищут жизни и крова, а ты дашь им смерть!»

«Это не место для тебя, Мадлен!» — крикнул другой хриплым голосом. — «Иди домой, девочка, и пусть я никогда больше не увижу тебя ночью!»

«Прочь, Мадлен! — прочь!» — сердито сказала толпа.

«Я не уйду! — я останусь здесь, чтобы видеть, как вы совершаете свое гнусное дело, — чтобы запечатлеть это в своем сознании, чтобы день и ночь я могла кричать вам в уши, что вы убийцы! Отец, — добавила она торжественно, — обагрите свои руки кровью хотя бы одного человека сегодня ночью, и я вам больше не дочь. Я буду просить милостыню, я буду ползать по миру на руках, но никогда больше не буду есть хлеб преступления!»

«Уведи ее, Пьер, — сказал один, более злодейский, чем остальные, — или ты можешь пожалеть об этом».

«Иди, девочка, иди», — прошептал Пьер слабо, в то время как береговые пираты двинулись всей толпой к берегу, где лодки собирались причалить.

«Никогда!» — закричала Мадлен, отчаянно цепляясь за одежду отца.

«Отпусти меня!» — крикнул Пьер, увлекая ее за собой.

В этот момент ужасное событие прервало их борьбу. Человек стоял прямо в передней лодке, направляя их путь. Как раз когда они были в двух ярдах от берега, этот человек увидел береговых пиратов, спускающихся всей толпой.

«Как я и ожидал!» — крикнул он громким, звенящим голосом. — «Огонь! — стреляйте в каждого из этих негодяев!»

Залп из стрелкового оружия с расстояния пистолетного выстрела по толпе береговых пиратов был неожиданным приветствием, которое получили эти люди. Громкий и ужасный вопль показал, как подействовал залп. Половина грабителей упала на каменистый пляж, другая половина бежала.

Среди тех, кто остался, была Мадлен. Она стояла на коленях рядом с отцом, который получил несколько пуль и лежал на земле в агонии.

«Ты была права, девочка, — простонал он, — я вижу это теперь, когда уже слишком поздно, и я чувствую, что заслужил это».

«Лучше, — всхлипнула Мадлен, — лучше быть здесь, чем обагрить свои руки кровью одного из этих чудесно спасенных моряков».

«Ты так говоришь, женщина? — сказал громкий голос рядом с ней. — Тогда ты не из этой банды. Я знал их давно, как и их адское ущелье головорезов, и направился прямо к нему, но был вполне готов оказать им теплый прием».

Мадлен подняла глаза. Она увидела вокруг себя более пятидесяти мужчин, трех женщин и нескольких детей. Она снова содрогнулась при мысли об ужасной резне, которая произошла бы, если бы не благоразумие моряка.

«Моя добрая девушка, — продолжал мужчина, — мы холодные, мокрые и голодные; не можешь ли ты показать нам какой-нибудь кров?»

«Да; но прикажите кому-нибудь из ваших людей нести моего отца, который, боюсь, умирает».

«Это не больше, чем он заслуживает, — ответил мужчина, — но ради тебя я позабочусь о нем».

«Это то, что я заслуживаю, — сказал Пьер странным и громким тоном, — но не от твоих рук, Жак».

«Милосердный Боже! — воскликнул моряк. — Чей это голос?»

«Ты скоро узнаешь; но сделай, как просит твоя сестра, и тогда мы сможем поговорить более спокойно».

Мадлен бросилась, рыдая, в объятия своего брата, который, мягко отстранив ее, приказал приготовить носилки для отца, а затем, ведомая Мадлен, процессия двинулась в путь. Вооруженный отряд маршировал во главе, и через четверть часа деревня Монтро была достигнута. Она была совершенно пустынна. В домах горели огни, были зажжены лампы и даже приготовлены ужины, но ни одного живого существа. Даже дети и старухи, услышав залп из мушкетов, бежали в пещеру, где иногда укрывались, когда береговая охрана отправлялась на их поиски.

Восхищенные моряки и пассажиры рассеялись по деревне, заняли дома, съели ужины и спали в постелях, позаботившись, однако, расставить четырех часовых в хорошо скрытых позициях, из страха перед внезапным нападением. Мадлен, ее отец, ее брат, корабельный хирург и молодая леди-пассажирка пришли в дом старого Сандо, которого уложили в постель, а его раны перевязали. Он ничего не сказал, а уснул или притворился, что уснул.

Затем на стол был подан ужин, и четыре вышеупомянутых лица сели, на несколько минут в молчании. Жак, капитан ост-индского корабля, выглядел угрюмым и задумчивым. Он не сказал ни слова. Внезапно, однако, он был встревожен, услышав, как говорит молодой хирург «Жён Софи».

«Мадлен, — сказал он нежным, но все еще очень взволнованным тоном голоса, — как это я нахожу тебя здесь — тебя, которую я оставил в Сент-Омере?»

«Это, значит, та самая Мадлен, о которой ты так часто говоришь?» — воскликнул удивленный моряк.

«Это она. Но говори, мой дорогой друг».

«Эдуард, я здесь, потому что вон там мой отец, и мой долг быть там, где он».

«Но почему твой отец здесь?» — продолжал другой.

«Я здесь, — сказал старик, яростно поворачиваясь, — потому что я в состоянии войны с миром. За пустяковую ошибку я был отстранен от командования этим самым «Жён Софи» двенадцать лет назад. Я поклялся отомстить, и вы видите, какой вид мести я выбрал».

«Дорогой отец, — сказала Мадлен мягко, — посмотри, какое спасение у тебя было!»

«К тому же, — вмешался Жак, — не было повода для мести. М. Понсо, который усыновил меня, искал вас повсюду, чтобы дать вам другой корабль. Они уволили вас в момент гнева. Они доказали это, дав мне командование «Жён Софи», как только мне можно было доверить его».

«Что сделано, то сделано, — сказал Пьер, — и я береговой пират! Я совершил зло, но я наказан. Жак, мой мальчик, забери Мадлен; я вижу, что эта жизнь не для нее. Если я поправлюсь, я останусь и стану торговцем в деревне»——

«Нет, отец, ты должен поехать с нами, — заметил Жак печально. — Ты, я и Мадлен найдем какое-нибудь тихое место, где никто не будет знать о прошлом, и где мы сами сможем научиться забывать. Я уже накопил достаточно, чтобы содержать нас».

«А ваша жена, сэр?» — сказала молодая леди, которая до сих пор не говорила.

«Леони, ты никогда не сможешь выйти за меня замуж теперь. Ты не подходящая пара для сына берегового пирата».

«Жак, — вмешался молодой хирург, — ни ты, ни Мадлен не имеете права страдать за ошибки вашего отца. Я познакомился с вашей сестрой в школе моей тети в Сент-Омере. Я любил ее; и прежде чем я отправился в это путешествие, я получил от нее полуобещание, которое теперь призываю ее выполнить».

«Что скажешь, Мадлен?» — сказал Жак серьезно.

«Что я никогда не могу дать свою руку человеку, которого я люблю слишком сильно, чтобы обесчестить».

«Мадлен, ты права, и ты благородная девушка!» — ответил ее брат.

«Дети, — сказал старик со стоном, — я вижу свое преступление теперь во всей его чудовищности; но я могу, по крайней мере, исправить часть причиненного зла. Теперь слушайте меня. Позвольте мне видеть, как вы следуете зову своих сердец и будете счастливы, а я поеду куда угодно, ибо вы простите своего отца. Откажитесь сделать это, и я останусь здесь — однажды береговой пират, навсегда береговой пират. Ну, решайте!»

Мадлен протянула руку Эдуарду, а Жак — Леони, сестре своего друга, возвращавшейся из колонии, где умерли ее родители. Старик закрыл глаза и оставался молчаливым весь остаток вечера.

На следующий день из соседнего города были получены транспортные средства, и экипаж и пассажиры уехали. Воссоединенные друзья остались в Монтро, ожидая выздоровления Пьера, за исключением Жака, который был вынужден отправиться в Гавр, чтобы объяснить события своим судовладельцам. Через десять дней он вернулся. Старого Сандо теперь можно было перевозить; и вся компания покинула Монтро, который был затем разобран его владельцами и заброшен.

Семья отправилась в Гавр. Сбережения отца в качестве капитана были значительными. Объединенные со сбережениями Жака, они оказались достаточными, чтобы снять дом, обставить его и начать жизнь для обеих молодых пар. Эдуард начал практиковать как хирург в Гавре, его зять был принят младшим партнером в фирму Понсо, и с того дня все у них процветало. Старый Сандо прожил недолго. Он был раздавлен тяжестью своего ужасного прошлого; и его смертный одр был полон ужаса и раскаяния. [1]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] Эта легенда до сих пор рассказывается крестьянами Бретани, которые указывают на место, где находился Монтро.

ВЫСТАВКА ДОСТИЖЕНИЙ МЕХАНИКИ В ЛОУЭЛЛЕ.

Return to Table of Contents

В мире очень мало мест, которые несут на себе печать прогресса так сильно, как этот город, которому, вне всякого сомнения, суждено стать Манчестером Соединенных Штатов и вступить — на самом деле, он уже вступает — в активное соперничество со Старой Страной в ее основных производствах, хлопчатобумажных и шерстяных тканях. В 1821 году мало кто посещал небольшую, тихую деревню с населением около 200 человек, расположенную в горном уголке у излучины Мерримака, в точке, где этот поток падал естественным каскадом, кувыркаясь и бурля по своему каменистому, мелководному руслу, совершенно не подозревая о той роли, которую ему предстояло сыграть в делах мира. Эта деревня находилась в двадцати пяти милях к северо-западу от Бостона, не на большой дороге, ведущей куда-либо; но, тем не менее, она начала двигаться вперед, как обычно, с постройки лесопилки, так как в этом месте оказалось удобно останавливать движение древесины вниз по течению и превращать ее в доски. И так она шла дальше и дальше, шаг за шагом, пока не стала тем великолепным городом, которым является сейчас, настолько большим, что в нем есть два железнодорожных депо: одно в пригороде, а главное — в центре города, ибо янки считают, что чем ближе их железные дороги к городу, тем лучше.

Лоуэлл сейчас занимает пять квадратных миль, с красивыми, прямыми улицами; главная из них, Мерримак-стрит, имеет длину полторы мили и ширину около шестидесяти футов, с тротуарами шириной двенадцать футов и рядами деревьев между ними и дорогой. Вид этой улицы напоминает зрителю лучшие улицы Франции. Ткацкая мощность производственного места, как я понимаю, оценивается по количеству веретен, и здесь их работает 350 000; на фабриках занято 14 000 мужчин и 10 000 женщин; число жителей считается постоянным — 12 000. Недавно он был возведен в достоинство города актом об инкорпорации, который в штате Массачусетс может быть востребован любым городом, когда число его жителей достигает 10 000: таким образом, он назначает своих должностных лиц и управляет своими делами как корпоративное и муниципальное образование.

Самой поразительной чертой социальной системы здесь является положение фабричных рабочих, о котором, поскольку оно так сильно отличается от нашего, я дам вам некоторые подробности. Корпорация Лоуэлла построила улицы удобных домов для размещения рабочих; и девять десятых из них заняты неженатыми. Эти дома сдаются корпорацией в аренду пожилым женщинам, чья репутация должна выдерживать строжайшую проверку, и за арендную плату, которая лишь покрывает низкую процентную ставку на затраты. Они ведут дело по строгим правилам, которые ограничивают число и определяют размещение жильцов, двое из которых спят в одной комнате. Женщины, чья заработная плата составляет 12 шиллингов в неделю, платят 6 шиллингов 6 пенсов в неделю за питание и проживание; для мужчин заработная плата и стоимость питания примерно на 15 процентов выше. Эти женщины живут, питаются и одеваются так же хорошо, как жены и дочери любого торговца в Эдинбурге или Лондоне. Часы работы на фабриках оставляют им досуг, который некоторые тратят на изысканное рукоделие, чтобы увеличить свой доход; и все, по договоренности между собой, имеют доступ к хорошим библиотекам. Развлечениями являются балы, читальные залы, лекции и концерты; действительно, все средства интеллектуального развития предоставлены в их распоряжение, и они в полной мере ими пользуются. Существует стремление копить деньги, что они почти все и делают; те, кто находится на высших должностях, такие как надзиратели, имеют значительные суммы в сберегательных банках, учрежденных компаниями, владеющими фабриками; рабочие каждой фабрики таким образом вкладывают свои еженедельные сбережения в предприятие, от которого они получают проценты в деньгах, и, таким образом, имеют интерес в благополучии самой фабрики и узы привязанности к ее владельцам. Таким образом, капитал всех постоянно работает, и предусмотрено обеспечение на случай возможного спада, который, однако, еще не постиг Лоуэлл.

В это место из Бостона уже не утомительное путешествие. Три четверти часа в очень удобном железнодорожном вагоне доставили меня в центр города, где представилось самое интересное зрелище. Железная дорога доставила по случаю более 20 000 человек; и на улицах царила суета и гармония; тысячи хорошо одетых людей — некоторые из женщин элегантно — двигались толпами здесь и там, все неся на себе признаки комфорта и респектабельности. Повод для собрания называется «Выставка достижений механики», проводимая в течение двух недель, в течение некоторых дней которой вся фабричная работа приостанавливается; аттракцион состоит из выставки садоводства и скота, а также выставки продуктов искусства и мануфактур округа, который называется Мидлсекс.

Выставка садоводства проходила в ратуше, большом, красивом помещении с длинными проходами столов, покрытыми грудами фруктов и овощей; и какие фрукты! персики, нектарины, абрикосы и самые отборные сливы, все выращенные на открытом воздухе, и не уступающие никаким, что я видел — полностью равные лучшим тепличным продуктам Англии. Овощи также очень хороши, все равны лучшим, кроме репы, которая в Новой Англии мала. Цветы такие же красивые, как в Старой Стране, но намного меньше; следовательно, эта часть выставки была намного хуже наших выставок такого рода. Вечером каждого дня фрукты выставляются на аукцион, и эта часть развлечения вызывает много веселья. Те, кто поставляет товары на выставку, хорошо оплачиваются, так как каждое утро есть свежий запас; тем самым доказывая, что выставляются не отобранные единицы, а средняя продукция округа.

Оттуда я пошел на выставку продуктов промышленности. Я нашел здание длиной 600 футов, шириной 40 футов и в два этажа, забитое таким разнообразием предметов, что их чрезвычайно трудно описать или, действительно, привести в порядок в уме. Я не собираюсь посылать вам каталог, но хочу передать, насколько могу, впечатление, произведенное на меня. Первый этаж посвящен выставке сельскохозяйственных орудий и машин. У меня нет намерения входить в вопрос о наших собственных патентных законах, но я не могу отказать себе в признании превосходства здешних порядков. Самое большое преимущество в том, что право на изобретение обеспечивается так просто, дешево и легко, что нет никакого воровства или недобрых чувств. Разговаривая с очень умным человеком, который любезно пытался дать мне определенные идеи в этом лабиринте кривошипов и колес, показывая и объясняя мне движения самой необычной машины для изготовления кардных инструментов, я сказал: «Как это так, что при этих чудесах американская часть Хрустального дворца в Лондоне была такой скудной? Здесь достаточно для почти неограниченного предложения: жатвенная машина — это лишь единица». «Верно, — ответил он, — но мы не могли получить никаких гарантий для обеспечения патентов; и если один человек был достаточно прост, чтобы отдать англичанам свою жатвенную машину, другим не подходило быть ограбленными. У нас мало амбиций по этому поводу: довольствуясь тем, что имеем, мы не можем позволить себе раздавать изобретения ради красивых слов». Это объяснило мне все.

Первым магазином, который я осмотрел в этой стране, был магазин в Бостоне с огромным ассортиментом сельскохозяйственного инвентаря и инструментов для любых механических нужд. Я должен кое-что понимать в таких вещах, поскольку сам когда-то ходил за плугом и пользовался большинством этих орудий; поэтому, движимый любопытством и старыми воспоминаниями, я заглянул туда. Я уверен, что каждое изделие для сельскохозяйственных и механических работ здесь сделано лучше, чем у нас, и больше приспособлено к своему назначению — особенно инструменты. То, что говорили о плуге в Лондоне, в равной степени справедливо для всех других орудий, используемых в Америке, от самых сложных до самых простых. Англичанин пользуется тем, чем пользовались его отцы; американец же выберет инструмент, который лучше всего подходит для дела, независимо от того, существовал ли он до его времени. В пользу этого превосходства инструментов говорит высокое качество твердых пород дерева, используемых здесь. На выставке я видел колеса для карет и экипажей прекрасной работы из гикори, который по прочности не уступает металлу: спицы не толще среднего пальца, но достаточно прочные для любого требуемого веса и при этом обладают большой гибкостью; благодаря своей исключительной твердости это дерево идеально подходит для изготовления деревянных частей инструментов. Помещение на первом этаже было полностью занято работающими машинами, и у каждой стоял человек, который с величайшей любезностью и знанием дела объяснял назначение различных узлов машины, запуская или останавливая ее по мере необходимости: вокруг каждого собиралась толпа слушателей; и я не мог не восхититься терпением и вежливостью лектора, который старался объяснить удивительные возможности своей любимой машины. Потребовался бы целый том, чтобы подробно осветить эту тему, но я упомяну то, что показалось мне новейшими изобретениями или теми, что еще не известны в Англии.

Толпа дам с большим вниманием наблюдала за швейной машиной — она шила с величайшей точностью, причем гораздо прочнее, чем обычным способом с помощью иглы, так как каждый стежок представляет собой узел. Изобретатель демонстрировал ее и сказал, что почти закончил машину для обметывания петель. Следующей была машина под названием «Человек» — и названа она так по праву, ибо трудно представить себе более удивительное творение, — предназначенная для изготовления приспособлений для чесания шерсти или хлопка: сырая проволока проходит через нее, подвергаясь на наших глазах четырем процессам тончайшей обработки, и в итоге выходит готовая кардная лента с точно установленными проволочными зубьями, полностью пригодная к работе. Мое внимание привлекло применение принципа Жаккара в ткацком станке, предназначенном для производства ситцевой ткани различных цветов с узором, что позволяет получать элегантный материал, плотный и хорошо подходящий для обивки мебели. Но самым любопытным и простым, и, пожалуй, самым важным изобретением для облегчения производства является так называемое «Колесо Тёрпина», названное по имени изобретателя. Как просто может родиться великая идея! Мы все замечаем, что бревно под водопадом, падающим на него перпендикулярно, вращается вокруг своей оси, пока его не унесет потоком. Это и привело к данному изобретению. Вода падает на спицы горизонтального колеса, которое она приводит в движение с огромной скоростью; благодаря этому приспособлению сила воды увеличивается более чем вдвое. Не могу не упомянуть машину, только что изобретенную для ткачества ткани, которую мы называем брюссельским ковром. Эта машина может ткать двадцать ярдов ковра в день, и для обслуживания требуется всего одна женщина. Ковер стоит 3 шиллинга за ярд, в то время как заработная плата за человеческий труд при его производстве составляет 1¼ пенса за ярд: дальше механизация вряд ли может пойти. Добавлю, что, как мне сообщили, все экспонаты на этом этаже были изобретениями рабочих.

Поднявшись на второй этаж, я обнаружил, что помещение разделено на стенды — каждый стенд посвящен одному виду производства — и, как и внизу, за ними стоят знающие люди, готовые все показать и объяснить. Здесь были представлены все виды мебели, хлопчатобумажных и шерстяных тканей; но не было ни бархата, ни шелка, которые здесь пока еще не производятся. Мы так много знаем о наших достижениях в Англии в области шерстяного и хлопчатобумажного производства, что мое внимание было в основном приковано к этим образцам. Здесь было все, кроме сукна — все узоры клетчатых шалей, настолько прекрасно имитированные и выполненные, что, я уверен, они сошли бы за эдинбургские. Я видел кашемировую ткань, получившую приз в Лондоне, и ничего более прекрасного быть не могло; что же касается ситца, то, полагаю, мы не можем производить его дешевле или лучше. Один автор в местном журнале замечает: «Почему наш хлопок должен отправляться в Англию для прядения, когда мы можем прясть его в Массачусетсе?» Очень уместный вопрос, над которым стоит задуматься у нас дома. Мы должны быть благодарны организаторам Хрустального дворца за то, что он открыл нам глаза, ибо ничто другое не смогло бы этого сделать. Нет никаких сомнений в том, что мы можем научиться чему-то большему, чем хождение под парусом на яхтах; но мы не откроем глаза в полной мере до тех пор, пока на наш рынок не прибудет первый груз готовых шерстяных и хлопчатобумажных тканей; и так же верно, как у нас есть бочки с мукой и свининой, скоро мы увидим у себя и их: я видел первоклассный ситец, который можно продавать по 2 пенса за ярд.

Экспорт промышленных товаров из этой страны во все части света растет с каждой неделей; но обо всем этом в другой раз, так как я тщательно собираю информацию. Один стенд я не могу не отметить, поскольку он свидетельствует о положении рабочих. Выставка управляется самими механиками, а прибыль идет на поддержку института механики, предоставляющего обычные преимущества в виде библиотеки, балов и концертов, но на очень высоком уровне; при этом каждая женщина, предоставившая для выставки и продажи изделие собственного производства, получает бесплатный билет, дающий право пользоваться всеми преимуществами института. Это оказалось полезным стимулом, о чем свидетельствовал стенд с этими изделиями, состоявший из всевозможных видов рукоделия: ковриков, сидений для стульев, скатертей, гобеленов и т. д., изготовленных в нерабочее время, со вкусом оформленных и прекрасно выполненных. Не могу не упомянуть изобретение, которое является таким же благом для страждущих, как и водяная кровать: это приспособление к обычной кровати, которое при повороте ручки позволяет поддерживать любую часть тела или придавать телу любое необходимое положение. Это изобретение механика, который из-за несчастного случая девять месяцев пролежал в постели и ощутил нехватку чего-то подобного. Оно приспосабливается к кровати за 3 фунта стерлингов.

Оттуда я отправился на выставку скота. Я мало что успел увидеть, так как большинство животных уже увезли, но меня заверили, что она была очень хороша. Я верю в это, если судить по тому, что я видел — пара рабочих волов, совершенно белых, весом 7000 фунтов. На наших выставках скота на родине мы видим много объема, но это портит форму и симметрию: здесь же и то, и другое было сохранено. Птица — длинноногая испанская порода, которая попадает на стол, похожая на ощипанного страуса; пухлые английские куры только начинают появляться. Я чуть не забыл прекрасное и необычайное изобретение — винтовку, не тяжелее обычной, которая может произвести двадцать четыре выстрела подряд без перезарядки. Там, где обычно находится шомпол, расположен ствол меньшего размера, содержащий, когда он заполнен, двадцать четыре патрона, и после выстрела действие взвода курка вводит следующий патрон, и так далее, пока все они не будут выпущены; все двадцать четыре можно выпустить за столько же секунд!

После посещения этой интересной выставки, где я мог бы задержаться на целый день, ко мне присоединился друг, американец — человек с большими познаниями в науке, — чьим замечаниям я обязан следующими заметками. Мерримак в межень — как я его видел — представляет собой незначительный поток с дном из слоистых скальных пород, размытых течением в русла. Весной и осенью глубина достигает десяти-пятнадцати футов; и чтобы исправить это неравенство, была предпринята и выполнена важная работа: к ней мы и направились. По форме это канал, но правильнее было бы назвать его водохранилищем. Он имеет длину 1¼ мили, ширину 100 футов и глубину 15 футов; его стены и дно выполнены из цельного гранита — по долговечности он не уступает любым сооружениям, древним или современным. Он примерно наполовину прорублен в сплошной гранитной скале, которая в этой части служит естественной стеной. Мой друг наблюдал за ходом работ и сообщил мне много интересных подробностей об использованных инженерных процессах: среди прочего, о колоссальном применении пара и пороха. Машина бурила в скале отверстия глубиной пятнадцать футов и диаметром двенадцать дюймов; они были расположены так и в таком количестве, что одним взрывом 170 тонн гранита взлетали в воздух — операция, которую трудно себе представить. Этот канал отходит от города в западном направлении — в начале он находится примерно в четверти мили от Мерримака, но постепенно приближается на расстояние четверти мили, пока не соприкасается и не соединяется с этой рекой. Между ними проложена одна из самых красивых общественных прогулочных дорожек шириной десять футов, с рядами деревьев по обеим сторонам, заканчивающаяся острием; это конец великолепной гранитной стены, толщиной у основания тридцать футов и сужающейся до половины этой толщины, разделяющей естественный поток от искусственного. Здесь мы подходим к месту, представляющему большой интерес: справа находится искусственная плотина через реку с двумя острыми линиями под углом шестьдесят семь градусов, острие которых направлено навстречу потоку, тем самым задерживая воды и обеспечивая наполнение водохранилища, образуя при этом каскад высотой около двадцати футов.

Мой друг дал мне очень яркое описание открытия этих сооружений. Все было построено в кессоне, совершенно сухом, и открытие стало праздником. Каждое место в поле зрения было занято зрителями, для которых инженер приготовил сюрприз. Сооружения, использовавшиеся для удержания воды вне водохранилища и защиты новой плотины, были подкопаны и заминированы порохом. По данному сигналу запал был подожжен, и в одно мгновение все взлетело на воздух; а когда дым рассеялся, обломки плыли вниз по Мерримаку, а канал был полон воды.

Слева от этой точки выход воды регулируется шлюзовыми воротами превосходной конструкции. Здание пересекает канал и содержит семь огромных ворот, которые поднимаются или опускаются на свои места с помощью прекрасного механизма. К каждым воротам прикреплен огромный винт, стоящий вертикально, длиной двадцать футов и диаметром десять дюймов. На верхнем конце он проходит через резьбовую втулку в центре большого зубчатого колеса, лежащего горизонтально. Все это приводится в движение легким поворотом ручки; и здесь я увидел применение колеса Тёрпина, о котором говорил ранее — никакой машины или сложности, а только колесо диаметром пятнадцать футов, закрепленное горизонтально, погруженное в поток, принимающее падающие воды и таким образом быстро вращающееся, и через передачу приводящее в движение механизм для подъема или опускания огромных ворот, останавливаемое или запускаемое простым поворотом крана, не требующее больше силы, чем обычный водопроводный бак.

Я не могу покинуть это интересное место, не попытавшись описать прекрасную сцену. Немного правее река расширяется в своего рода залив с несколькими красивыми островами, покрытыми лесом; впереди, за потоком, насколько хватает глаз, простираются леса Нью-Гэмпшира с редкими зелеными мысами. Осенью это место выглядит в точности как гигантский цветник — деревья всех мыслимых цветов. «Ах! — сказал мой друг. — Это интересное место: оно было излюбленным местом жительства и охотничьими угодьями чиппева. Индейцы, подобно вашим монахам древности в Европе, всегда выбирали самые красивые и живописные места для своих жилищ; но они отступили перед натиском цивилизации, которую не могли разделить или оценить». Разговаривая таким образом на обратном пути, он обратил мое внимание на необычное явление в реке. В какой-то отдаленный период там находилась, и остается по сей день, скала посреди потока, около двенадцати футов в диаметре на вершине, неправильной формы и из твердейшего гранита. Под действием воды на вершину была выброшена масса гранита, где она и застряла. Во время половодья, возможно, в течение трех месяцев каждый год, поток заставлял эту массу вращаться вокруг своей оси, пока она не приобрела круглую форму, а также выточила в скале чашу глубиной около шести футов. И до сих пор она вращается, когда до нее доходит вода — природа все еще играет в эту игру с шаром, весящим пять тонн. Разговоры такого рода привели нас к железной дороге. В свое время я добрался до дома; и не припомню, чтобы я когда-либо был более заинтересован, чем за день, проведенный в Лоуэлле.

МОРЕ И ПОЭТЫ.

Return to Table of Contents

Из трех поэтов, каждый из которых является наиболее оригинальным в своем языке и каждый по-своему восприимчив к впечатлениям от внешней природы — Гораций, Шекспир и Бернс, — ни один, кажется, не оценил красоту, величественную возвышенность, безмятежную прелесть, чередующуюся с ужасающим величием «многошумного моря». Судя по их случайным упоминаниям о нем и использованию его в метафорах и образах, оно представлялось их воображению лишь как свирепое, непокорное, неукротимое и безобразное чудовище, которое следует презирать и избегать — пятно на прекрасном лике творения — возможно, необходимое зло, но все же зло, и, безусловно, не вызывающее никаких поэтических ассоциаций.

Это удивительно, ибо нет ни одного из этих поэтов, который не обнаружил бы живого чувства разнообразных прелестей всеобщей природы и не изобразил бы их в ярких красках мастерской рукой. Кто не замечал, с какой очевидной любовью, с каким тонко-различительным знанием Шекспир изобразил наши английские цветы, наши лесные поляны, лесные пейзажи Старой Англии, прежде чем опустошительный топор поверг гордость английских лесов? Как живо перевел Бернс в энергичные стихи каждую черту своего родного ландшафта, пока

—— 'Auld Coila's plains and fells,

Her muirs, red-brown wi' heather-bells,

Her banks and braes, her dens and dells,'

оживают вновь в магии его песен. А Гораций — с какой очаровательной игривостью, с какой изысканной грацией изобразил он оливковые рощи Тибура, свисающие лозы, краснеющие от сочного винограда, серебряные ручьи, сверкающие фонтаны и пурпурные небеса плодородной Кампании! Глядя на природу глазами поэта, как это делали все они, не является ли психологической загадкой то, что никто из них не обнаружил невыразимой красоты морского пейзажа?

Во-первых, что касается Горация. Поднимаясь на высоты горы Вультур, того луканского холма, где однажды, утомленный, юный поэт уснул, и голуби укрыли его детские и усталые члены листьями, — Гораций должен был часто созерцать, с их широким простором, сверкающим на солнце, воды Адриатики — часто должен был он приветствовать благодатную свежесть морского бриза и бодрящие ароматы