«Чипсы из немецкой мастерской. Том 1: Эссе о науке о религии»

То, что ковчег Ноя покоился на горе Арарат и что слово «Арарат» может допускать персидскую этимологию, не имеет отношения к делу. Сама этимология остроумна, но не более того. То же самое замечание относится ко всем остальным аргументам доктора Шпигеля. Траэтаона, которого ранее сравнивали с Ноем, разделил свою землю между тремя сыновьями и отдал Иран младшему, что вызвало негодование его братьев, которые убили его. Теперь верно, что у Ноя тоже было три сына, но на этом сходство заканчивается; ибо то, что у Фарры было три сына, и что только один из них, Аврам, овладел землей обетованной, и что из двух сыновей Исаака младший стал наследником, опять же не имеет значения для нашей непосредственной цели, хотя это может напомнить доктору Шпигелю и другим историю Траэтаоны. Мы согласны с доктором Шпигелем, что характер Зороастра наиболее близок к истинно семитскому представлению о пророке. Он считается достойным личного общения с Ормуздом; он получает от Ормузда каждое слово, хотя и не, как говорит доктор Шпигель, каждую букву закона. Но если Зороастр был реальной личностью, то и Авраам тоже, и их сходство никоим образом не доказывает, что они жили в одном месте или в одно время, или что они заимствовали что-либо друг у друга. То, что доктор Шпигель говорит о персидском имени Божества, Ахура, весьма сомнительно. Ахура, говорит он, как и аху, означает «господин» и должно быть возведено к корню ah, санскритскому as, который означает «быть», так что Ахура означало бы то же самое, что Яхве — «тот, кто есть». Корень «as», несомненно, означает «быть», но он имеет это значение, потому что первоначально означал «дышать». От него, в его первоначальном смысле дыхания, индусы образовали asu (дыхание) и asura (имя Бога), означало ли это «дышащий» или «дающий дыхание». Этот asura стал в зендском языке ahura, и если он приобрел общее значение «Господин», то это такое же вторичное значение, как и значение «демон» или «злой дух», которое asura приобрел в более позднем санскрите Брахман.

После этого доктор Шпигель переходит к подведению итогов своих доказательств. Ему больше нечего сказать, но он полагает, что доказал следующие пункты: очень ранние контакты между семитскими и арийскими народами; общая вера, разделяемая обоими, в рай, расположенный недалеко от истоков Амударьи и Сырдарьи; совместное проживание Авраама и Зороастра в Харане, Арране или Айрьяна-Ваэджо. Семитские и арийские народы, говорит он нам, до сих пор живут вместе в тех частях света, так было и с самого начала. Поскольку форма еврейских преданий ближе к персидским, чем к индийским, нас просят поверить, что эти две расы жили в теснейшем контакте до того, как из этого древнего очага цивилизации они отправились на Запад и на Восток — то есть до того, как Авраам переселился в Ханаан и до того, как Индия была заселена брахманами.

Мы представили объективный отчет об аргументах доктора Шпигеля, и нам не нужно говорить, что мы с равным удовольствием приветствовали бы любые твердые факты, с помощью которых можно было бы установить либо зависимость Книги Бытия от Зенд-Авесты, либо зависимость Зенд-Авесты от Книги Бытия. Было бы абсурдно сопротивляться фактам там, где они существуют; и мы не можем представить себе никакой причины, почему, если Авраам вступил в личный контакт с Зороастром, еврейский патриарх не должен был ничему научиться у иранского пророка, или наоборот. Если бы такие контакты могли быть установлены, это лишь послужило бы укреплению исторического характера книг Ветхого Завета и стоило бы больше, чем все сложные теории, выдвинутые о чисто чудесном происхождении этих книг. Но хотя мы отнюдь не отрицаем, что между Ветхим Заветом и Зенд-Авестой могут быть обнаружены еще более осязаемые точки сходства, мы должны протестовать против того, чтобы столь интересный и важный вопрос рассматривался столь несерьезным образом.

Апрель 1864 г.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[49] «Erân, das Land zwischen dem Indus und Tigris, Beiträge zur Kenntniss des Landes und seiner Geschichte». Фон д-р Фридрих Шпигель. Берлин, 1863.

VIII.

СОВРЕМЕННЫЕ ПАРСЫ. [50]

I.

Несправедливо называть какую-либо религиозную секту именем, против которого возражают ее члены. Тем не менее, обычай называть последователей Зороастра огнепоклонниками настолько прочно укоренился, что, вероятно, сохранится еще долго после того, как последние верующие в Ормузда исчезнут с лица земли. В настоящий момент число зороастрийцев сократилось настолько, что они едва ли занимают место в религиозной статистике мира. Бергхаус в своем «Физическом атласе» дает следующее разделение человечества по религии:

Buddhists31.2 per cent. Christians30.7 " Mohammedans15.7 " Brahmanists13.4 " Heathens 8.7 " Jews 0.3 "

Он нигде не указывает число огнепоклонников и не говорит, под какой рубрикой они включены в его общий расчет. Трудности религиозной переписи очень велики, особенно когда мы имеем дело с восточными народами. Около двухсот лет назад путешественники оценивали число гебров (как их называют в Персии) в восемьдесят тысяч семей, или около 400 000 душ. В настоящее время число парсов в Западной Индии составляет около 100 000, к которым, если добавить 5 500 в Йезде и Кермане, мы получим в общей сложности 105 500. Число евреев обычно оценивается в 3 600 000; и если они составляют 0,3 процента человечества, то огнепоклонники в настоящее время не могут претендовать более чем на 0,01 процента всего населения земли. И все же в истории мира были периоды, когда поклонение Ормузду грозило восторжествовать на руинах храмов всех других богов. Если бы битвы при Марафоне и Саламине были проиграны и Греция пала бы перед Персией, государственная религия империи Кира, которой было поклонение Ормузду, могла бы стать религией всего цивилизованного мира. Персия поглотила Ассирийскую и Вавилонскую империи; евреи находились либо в персидском плену, либо под персидским владычеством у себя на родине; священные памятники Египта были изуродованы руками персидских солдат. Указы великого царя, царя царей, рассылались в Индию, Грецию, Скифию и Египет; и если бы «милостью Ахурамазды» Дарий сокрушил свободу Греции, более чистая вера Зороастра могла бы легко вытеснить олимпийские басни. Опять же, при династии Сасанидов (226–651 гг. н. э.) возрожденная национальная вера зороастрийцев приобрела такую силу, что Шапур II, подобно другому Диоклетиану, мог стремиться к искоренению христианской веры. Страдания преследуемых христиан на Востоке были столь же ужасны, как и на Западе; и не оружие римских императоров или аргументы христианских богословов нанесли роковой удар трону Кира и алтарям Ормузда. Могущество Персии было наконец сломлено арабами; и именно благодаря им религия Ормузда, некогда ужас мира, является сейчас, и была в течение последних тысячи лет, лишь диковинкой в глазах историка.

Священные писания зороастрийцев, обычно называемые Зенд-Авестой, около века занимали внимание европейских ученых, и благодаря авантюрной преданности Анкетиля Дюперрона и тщательным исследованиям Раска, Бюрнуфа, Вестергора, Шпигеля и Хауга мы постепенно получили возможность читать и интерпретировать то, что осталось от древнего языка персидской религии. Задача была не из легких, и если бы не новый свет, который наука о языке пролила на законы человеческой речи, Бюрнуфу было бы так же невозможно, как и Хайду, знаменитому профессору иврита и арабского языка в Оксфорде, интерпретировать с грамматической точностью древние остатки учения Зороастра. Как была решена эта задача, хорошо известно всем, кто интересуется успехами современной науки. Это было такое же великое достижение, как расшифровка клинописных указов Дария; и не могло быть сделано большего комплимента Бюрнуфу и его коллегам, чем то, что ученые, не имевшие склонности проверять их метод и не имевшие досуга следовать за этими неутомимыми первопроходцами по всем запутанным путям их исследований, объявили расшифровку древнего зендского языка, а также древнеперсидского языка эпохи Ахеменидов невозможной, невероятной и почти чудесной.

В то время как ученые Европы заняты раскопками древних записей религии Зороастра, интересно узнать, что стало с этой религией в тех немногих поселениях, где ее до сих пор исповедуют небольшие общины. Хотя любая религия представляет реальный и жизненный интерес только в своем самом раннем состоянии, ее более позднее развитие, со всеми его недопониманиями, ошибками и искажениями, предлагает много поучительных уроков для вдумчивого исследователя истории. Вот религия, одна из самых древних в мире, некогда государственная религия самой могущественной империи, изгнанная со своей родной почвы, лишенная политического влияния, даже без престижа могущественного или просвещенного духовенства, и все же исповедуемая горсткой изгнанников — людей богатства, интеллекта и моральных достоинств в Западной Индии — с такой непоколебимой страстью, какая редко встречается в более крупных религиозных общинах. Философу и богослову стоит серьезно задуматься над тем, чтобы открыть, если возможно, то заклинание, с помощью которого эта, казалось бы, одряхлевшая религия продолжает удерживать привязанность просвещенных парсов Индии и заставляет их не обращать внимания на соблазны брахманистского поклонения и на искренние призывы христианских миссионеров. Мы полагаем, что для многих наших читателей две брошюры, недавно опубликованные выдающимся членом общины парсов, г-ном Дадабхаем Наороджи, профессором гуджарати в Университетском колледже Лондона, откроют много проблем, представляющих более чем мимолетный интерес. Одна из них — доклад, прочитанный перед Ливерпульским филоматическим обществом, «О нравах и обычаях парсов»; другая — лекция, прочитанная перед Ливерпульским литературно-философским обществом, «О религии парсов».

В первой из этих брошюр нам сообщают, что небольшая община парсов в Западной Индии в настоящий момент разделена на две партии: консерваторов и либералов. Оба одинаково привязаны к вере своих предков, но они различаются в своем образе жизни — консерваторы цепляются за все установленное и обычное, как бы абсурдно и вредно оно ни было, либералы же желают отбросить злоупотребления прошлых веков и воспользоваться, насколько это совместимо с их религией и их восточным характером, преимуществами европейской цивилизации. «Если я скажу, — пишет наш информатор, — что парсы пользуются столами, ножами и вилками и т. д. для обеда, это было бы правдой в отношении одной части, и совершенно неправдой в отношении другой. В одном доме вы видите в столовой обеденный стол, обставленный всеми английскими приспособлениями для его приятного использования; по соседству, возможно, вы видите джентльмена, вполне довольного своим примитивным добрым старым способом сидения на циновке, с большой латунной или медной тарелкой (круглой, размером с обычный поднос) перед ним, содержащей все блюда его обеда, разложенные на ней небольшими кучками и поставленные на табурет высотой около двух-трех дюймов, с маленькой луженой медной чашкой сбоку для напитков, и пальцами вместо ножей и вилок. Он делает это не потому, что не может позволить себе иметь стол и т. д., а потому, что не хочет их в предпочтение своему наследственному образу жизни, или, возможно, ему не приходила в голову мысль, что ему нужно что-то подобное».

Поэтому, вместо того чтобы давать общее описание жизни парсов в настоящее время, г-н Дадабхай Наороджи дает нам два отдельных отчета — сначала о старой, затем о новой школе. Он описывает события повседневной жизни парса старой школы, с момента, когда он встает с постели, до времени отхода ко сну, и основные церемонии от часа его рождения до часа его погребения. Хотя из содержания его трудов мы можем заключить, что сам автор принадлежит к либералам, мы должны отдать ему должное за беспристрастность, с которой он описывает партию, которой он противостоит. Нигде нет насмешки, нет выражения презрения, даже когда, как в случае с нирангом, искушение должно было быть значительным. Что такое этот ниранг, мы лучше всего можем изложить словами самого автора:

«Ниранг — это моча коровы, быка или козы, и натирание ею лица и рук — второе, что делает парс после того, как встает с постели. Либо до нанесения ниранга на лицо и руки, либо пока он остается на руках после нанесения, он не должен касаться чего-либо непосредственно руками; но чтобы смыть ниранг, он либо просит кого-то другого полить ему воды на руки, либо прибегает к уловке, берясь за сосуд через кусок ткани, такой как носовой платок или его судра, т. е. его блузу. Сначала он льет воду на одну руку, затем берет сосуд в эту руку и моет другую руку, лицо и ноги».

Как бы странно ни выглядел этот процесс очищения, он становится совершенно отвратительным, когда нам говорят, что женщины после родов должны не только пройти через это священное омовение, но и фактически выпить немного ниранга, и что тот же обряд налагается на детей во время их посвящения в судру и кусти, знаки зороастрийской веры. Либеральная партия полностью отказалась от этого предосудительного обычая, но старая школа все еще сохраняет его, хотя их вера, как говорит Дадабхай Наороджи, в эффективность ниранга для изгнания Сатаны может быть поколеблена. «Реформаторы, — пишет наш автор, — утверждают, что в оригинальных книгах Зартушта нет никаких оснований для соблюдения этой грязной практики, но что это полностью более позднее введение. Старые приводят авторитет трудов некоторых священников прошлых дней и говорят, что практика должна соблюдаться. Они цитируют один отрывок из Зенд-Авесты, подтверждающий их мнение, который их оппоненты отрицают как имеющий какое-либо отношение к делу». Здесь, какими бы ни были наши собственные чувства по поводу ниранга, истина обязывает нас встать на сторону старой школы, и если бы наш автор проконсультировался с девятым фасгардом Видевдата (страница 120, строка 21, в издании Брокгауза), он увидел бы, что и питье, и втирание так называемого гаомезо — т. е. ниранга — ясно предписаны Зороастром в определенных очистительных обрядах. Обычай основывается, следовательно, не только на авторитете нескольких священников прошлых дней, но и на ipsissima verba (самых словах) Зенд-Авесты, явленном слове Ормузда; и если, как пишет Дадабхай Наороджи, реформаторы наших дней не пойдут дальше отмены и отрицания церемоний и представлений, не имеющих авторитета в оригинальной Зенд-Авесте, мы боимся, что омовение нирангом и даже его питье придется сохранить. Благочестивый парс должен произносить свои молитвы не менее шестнадцати раз каждый день — сначала при вставании с постели, затем во время операции с нирангом, затем когда принимает ванну, затем когда чистит зубы, и когда закончил утренние омовения. Те же молитвы повторяются всякий раз, когда в течение дня парсу приходится мыть руки. Каждый прием пищи — а их три — начинается и заканчивается молитвой, помимо благодарения, а перед сном работа дня завершается молитвой. Самое необычное то, что никто из парсов — даже их священники — не понимает древнего языка, на котором составлены эти молитвы. Мы должны процитировать слова нашего автора, который сам принадлежит к священнической касте и который говорит:

«Все молитвы, по любому случаю, произносятся, или, скорее, читаются, на старом оригинальном зендском языке, причем ни читающий, ни люди вокруг, которые должны быть назидаемы, не понимают ни слова. У парсов нет кафедры. По нескольким случаям, как, например, по случаю гамбаров, двухмесячных праздников, церемоний третьего дня по умершим и других религиозных или особых праздников, происходят собрания в храме; повторяются молитвы, в которых участвуют более или менее все, но нет проповеди на народном языке. Обычно каждый ходит в храм огня, когда хочет, или, если ему удобно, сам читает свои молитвы, и сколько хочет, и дает, если есть желание, что-то священникам, чтобы они помолились за него».

В другом отрывке наш автор говорит:

«Далекие от того, чтобы быть учителями истинных доктрин и обязанностей своей религии, священники, как правило, являются наиболее фанатичными и суеверными и оказывают большое вредное влияние, особенно на женщин, которые до недавнего времени вообще не получали образования. Священники, однако, теперь начали чувствовать свое униженное положение. Многие из них, если могут, воспитывают своих сыновей в любой другой профессии, кроме своей собственной. Среди всего корпуса профессиональных священников, возможно, есть дюжина тех, кто претендует на знание Зенд-Авесты: но единственное, в чем они превосходят своих собратьев, это то, что они выучили значения слов книг так, как их преподают, не зная языка ни философски, ни грамматически».

Г-н Дадабхай Наороджи продолжает давать ясное и наглядное описание церемоний, которые должны соблюдаться при рождении и посвящении детей, при обручении детей, на свадьбах и похоронах, и наконец, он отбрасывает некоторые из отличительных черт национального характера парсов. Парсы — моногамисты. Они не едят ничего, приготовленного человеком другой религии; они возражают против говядины, свинины или ветчины. Их священство наследственное. Никто, кроме сына священника, не может быть священником, но для сына священника не обязательно принимать сан. Верховный священник называется дустур, остальные называются мобед.

Основные пункты, за которые в настоящий момент борются либералы среди парсов, — это отмена грязных очищений с помощью ниранга; сокращение большого количества обязательных молитв; запрет раннего обручения и брака; подавление расточительства на свадьбах и похоронах; образование женщин и их допуск в общее общество. Было создано общество под названием «Раханумаи Маздиашна», т. е. «Руководитель почитателей Бога». Проводятся собрания, произносятся речи, распространяются брошюры. Было также создано контр-общество под названием «Истинные руководители»; и мы охотно верим тому, что говорит нам г-н Дадабхай Наороджи — что, как в Европе, так и в Индии, реформаторы почувствовали себя укрепленными нетерпимым фанатизмом и слабостью аргументов своих оппонентов. Либералы добились значительного прогресса, но их работа пока выполнена лишь наполовину, и они никогда не смогут успешно осуществить свои религиозные и социальные реформы, не начав прежде критического изучения Зенд-Авесты, к которой они до сих пор претендуют апеллировать как к высшему авторитету в вопросах веры, закона и морали.

Мы предлагаем в другой статье рассмотреть состояние религии среди парсов наших дней.

Август 1862 г.

II.

Так называемые огнепоклонники, безусловно, не поклоняются огню, и они естественно возражают против имени, которое, кажется, ставит их на один уровень с простыми идолопоклонниками. Все, что они признают, это то, что в юности их учат обращаться лицом к какому-либо светлому объекту во время поклонения Богу (стр. 7) и что они рассматривают огонь, как и другие великие природные явления, как эмблему Божественной силы (стр. 26). Но они уверяют нас, что никогда не просят помощи или благословения у неразумного материального объекта, и даже не считается необходимым обращаться лицом к какой-либо эмблеме вообще при молитве Ормузду. Самые честные, однако, среди парсов, и те, кто наиболее решительно протестовал бы против идеи о том, что они когда-либо воздают божественные почести солнцу или огню, признают существование некоего национального инстинкта — неописуемого благоговения, испытываемого каждым парсом по отношению к свету и огню. Тот факт, что парсы — единственный восточный народ, который полностью воздерживается от курения, очень показателен; и мы знаем, что большинство из них предпочли бы не задувать свечу, если бы могли этого избежать. Трудно проанализировать такое чувство, но оно кажется в некотором отношении похожим на то, которое многие христиане испытывают по отношению к кресту. Они не поклоняются кресту, но испытывают к нему особое благоговение, и он тесно связан с некоторыми из их самых священных обрядов.

Но хотя большинство парсов были бы очень готовы сказать нам, чему они не поклоняются, лишь немногие могли бы дать прямой ответ, если бы их спросили, чему они поклоняются и во что верят. Их священники, несомненно, сказали бы, что они поклоняются Ормузду и верят в Зороастра, его пророка; и они сослались бы на Зенд-Авесту как на содержащую Слово Божье, явленное Ормуздом Зороастру. Однако, если бы их прижали к стене, им пришлось бы признать, что они не могут понять ни слова из священных писаний, в которые они претендуют верить, и они не смогли бы привести никакой причины, почему они верят, что Зороастр был истинным пророком, а не самозванцем. «Как группа, — говорит г-н Дадабхай Наороджи, — священники не только невежественны в обязанностях и целях своей собственной профессии, но и совершенно необразованны, за исключением того, что они умеют читать и писать, и то часто очень несовершенно. Они не понимают ни слова из своих молитв и чтений, которые все на старом зендском языке».

Что же тогда миряне знают о религии? Что делает старое учение Зороастра настолько дорогим для них, что, несмотря на все разногласия во мнениях между собой, молодые и старые кажутся одинаково решительными никогда не присоединяться к какой-либо другой религиозной общине? Как бы невероятно это ни звучало, нам говорит лучший авторитет, просвещенный, но строго ортодоксальный парс, что едва ли найдется мужчина или женщина, которые могли бы дать отчет о вере, которая в них. «Все религиозное образование ребенка-парса состоит в заучивании наизусть определенного количества молитв на зендском языке, без понимания ни слова из них; знание доктрин их религии оставляется на то, чтобы быть почерпнутым из случайных разговоров». Парс, по сути, едва ли знает, что такое его вера. Зенд-Авеста для него — запечатанная книга; и хотя существует перевод ее на гуджарати, этот перевод сделан не с оригинала, а с пехлевийского парафраза, и он не признается священниками как авторизованная версия. До двадцати пяти лет назад не было книги, из которой парс с пытливым умом мог бы почерпнуть принципы своей религии. В то время, и, как кажется, главным образом для того, чтобы противодействовать влиянию христианских миссионеров, был написан небольшой диалог на гуджарати — своего рода катехизис, дающий в форме вопросов и ответов наиболее важные догматы парсизма. Мы процитируем некоторые отрывки из этого диалога в переводе г-на Дадабхая Наороджи. Предмет его описывается так:

Несколько вопросов и ответов для ознакомления детей святой общины Зартошти с предметом религии Маздиашна, т. е. поклонения Богу.

Вопрос. В кого мы, община Зартошти, верим?

Ответ. Мы верим только в одного Бога и не верим ни в кого, кроме Него.

В. Кто этот один Бог?

О. Бог, который сотворил небеса, землю, ангелов, звезды, солнце, луну, огонь, воду, или все четыре элемента, и все вещи двух миров; в этого Бога мы верим. Ему мы поклоняемся, его мы призываем, его мы обожаем.

В. Не верим ли мы в какого-либо другого Бога?

О. Кто верит в любого другого Бога, кроме этого, тот неверный и понесет наказание ада.

В. Какова форма нашего Бога?

О. Наш Бог не имеет ни лица, ни формы, ни цвета, ни очертаний, ни фиксированного места. Нет другого, подобного ему. Он сам по себе является такой славой, что мы не можем восхвалить или описать его; и наш разум не может постичь его.

До сих пор никто не мог возразить против этого катехизиса, и должно быть ясно, что дуализм, который обычно упоминается как отличительная черта персидской религии — вера в двух Богов, Ормузда, принцип добра, и Аримана, принцип зла, — не поддерживается современными парсами. Существует ли он в Зенд-Авесте — другой вопрос, который, однако, не может быть обсужден в настоящее время. [51]

Катехизис продолжается:

В. Какова наша религия?

О. Наша религия — «Поклонение Богу».

В. Откуда мы получили нашу религию?

О. Истинный пророк Божий — истинный Зартошт (Зороастр) Асфантаман Аноширван — принес нам религию от Бога.

Здесь любопытно заметить, что не задается ни одного вопроса относительно претензии Зороастра считаться истинным пророком. Он не рассматривается как божественное существо, даже как сын Ормузда. Платон, правда, говорит о Зороастре как о сыне Оромазеса (Alc. I, стр. 122 a), но это ошибка, не поддерживаемая, насколько нам известно, ни одним из писаний парсов, ни древних, ни современных. У парсов Зороастр — просто мудрец, пророк, облагодетельствованный Богом и допущенный в непосредственное присутствие Бога; но все это только по его собственным словам, и без каких-либо сверхъестественных полномочий, за исключением нескольких чудес, записанных о нем в книгах сомнительного авторитета. Это показывает, во всяком случае, как мало парсы подвергались полемическим дискуссиям; ибо, поскольку это столь слабая точка в их системе, что она вызвала бы нападки любого оппонента, мы можем быть уверены, что дустуры сформулировали бы какой-то аргумент в защиту, если бы такая защита когда-либо требовалась.

Следующий отрывок из катехизиса касается канонических книг:

В. Какую религию принес нам наш пророк от Бога?

О. Ученики нашего пророка записали эту религию в нескольких книгах. Многие из этих книг были уничтожены во время завоевания Александра; остальные книги были сохранены с большим вниманием и уважением сасанидскими царями. Из них, опять же, большая часть была уничтожена при магометанском завоевании халифом Омаром, так что у нас сейчас осталось очень мало книг; а именно: Видевдат, Ясна, Висперед, Хорде-Авеста, Виштасп-нуск и несколько пехлевийских книг. Полагаясь в своей вере на эти немногие книги, мы теперь остаемся преданными нашей доброй религии Маздиашна. Мы считаем эти книги небесными, потому что Бог послал нам вести об этих книгах через святого Зартошта.

Здесь, опять же, мы видим богословскую науку в зачаточном состоянии. «Мы считаем эти книги небесными, потому что Бог послал нам вести об этих книгах через святого Зартошта» — не очень сильная логика. Было бы проще сказать: «Мы считаем их небесными книгами, потому что мы считаем их небесными книгами». Однако, небесные они или нет, эти немногие книги существуют. Они составляют единственную основу зороастрийской религии и главный источник, из которого можно почерпнуть любую достоверную информацию о ее происхождении, ее истории и ее реальном характере.

То, что парсы обладают терпимым характером в отношении тех своих доктрин, которые не имеют жизненно важного значения, можно увидеть из следующего отрывка:

В. Чьи мы потомки?

О. Гайомарса. Его потомством была заселена Персия.

В. Был ли Гайомарс первым человеком?

О. Согласно нашей религии, это было так, но мудрецы нашей общины, китайцев, индусов и нескольких других народов оспаривают это утверждение и говорят, что на земле было человеческое население до Гайомарса.

Моральные предписания, воплощенные в этом катехизисе, делают величайшую честь парсам:

В. Какие заповеди послал нам Бог через своего пророка, возвышенного Зартошта?

О. Знать Бога как единого; знать пророка, возвышенного Зартошта, как истинного пророка; верить в религию и Авесту, принесенные им, как в истинные вне всякого сомнения; верить в благость Бога; не нарушать ни одной из заповедей религии Маздиашна; избегать злых дел; стремиться к добрым делам; молиться пять раз в день; верить в расчет и правосудие на четвертое утро после смерти; надеяться на рай и бояться ада; считать несомненным день всеобщего разрушения и воскресения; всегда помнить, что Бог сделал то, что хотел, и сделает то, что хочет; обращаться лицом к какому-либо светлому объекту во время поклонения Богу.

Затем следуют несколько параграфов, которые явно направлены против христианских миссионеров и, в частности, против доктрины искупительной жертвы и молитвы:

«Некоторые обманщики, [говорит катехизис], с целью обретения возвышения в этом мире, выдали себя за пророков и, ходя среди трудящихся и невежественных людей, убедили их, что «если вы совершите грех, я буду ходатайствовать за вас, я буду заступаться за вас, я спасу вас», и таким образом обманывают их; но мудрые среди людей знают обман».

Это явно относится к христианским миссионерам, но трудно сказать, к римско-католическим или протестантским. Ответ, данный парсами, любопытен и показателен:

«Если кто-либо совершает грех, — отвечают они, — в убеждении, что он будет спасен кем-то, и обманщик, и обманутый будут прокляты до дня Раста Хез... Спасителя нет. В другом мире вы получите воздаяние согласно вашим действиям... Ваш спаситель — ваши дела и сам Бог. Он — прощающий и дающий. Если вы раскаетесь в своих грехах и исправитесь, и если Великий Судья сочтет вас достойными прощения или будет милостив к вам, Он один может и спасет вас».

Было бы ошибкой полагать, что вся доктрина парсов содержится в коротком катехизисе на гуджарати, переведенном г-ном Дадабхаем Наороджи, и тем более в приведенных здесь фрагментарных отрывках. Их священные писания, Ясна, Висперед и Видевдат, произведения гораздо более ранних эпох, содержат много идей, как религиозных, так и мифологических, которые принадлежат прошлому, детству нашей расы, и в которые ни один образованный парс не мог бы честно претендовать на веру сейчас. Эта трудность примирения более просвещенной веры нынешнего поколения с мифологической фразеологией их старых священных писаний решается парсами очень простым способом. Они не запрещают, подобно римским католикам, чтение Зенд-Авесты; и они не поощряют, подобно протестантам, критическое изучение своих священных текстов. Они просто игнорируют оригиналы своих священных писаний. Они повторяют их в своих молитвах, не пытаясь понять их, и они признают недостаточность любого перевода Зенд-Авесты, который был сделан до сих пор, будь то на пехлеви, санскрите, гуджарати, французском или немецком языках. Каждый парс должен постигать свою религию как может. До недавнего времени даже катехизис не составлял необходимой части религиозного образования ребенка. Таким образом, религиозная вера нынешних общин парсов сводится к двум или трем фундаментальным доктринам; и они, хотя и претендуют на то, что опираются на учение Зороастра, получают свою реальную санкцию от гораздо более высокого авторитета. Парс верит в одного Бога, к которому он обращает свои молитвы. Его мораль заключена в этих словах — чистые мысли, чистые слова, чистые дела. Веря в наказание за порок и награду за добродетель, он уповает на прощение милосердия Божьего. В столь коротком символе веры, несомненно, есть свое очарование; и если бы все учение Зороастра ограничивалось этим, была бы доля правды в том, что говорят его последователи о своей религии — а именно, что «она для всех, а не для какой-либо конкретной нации».

Если мы теперь снова зададимся вопросом, почему ни христианам, ни индуистам, ни мусульманам не удалось добиться сколько-нибудь значительных успехов в обращении парсов, и почему даже наиболее просвещенные представители этой небольшой общины, прекрасно осознавая многие слабые стороны собственного богословия и будучи глубоко впечатлены превосходством христианской религии, морали и общей цивилизации, с презрением отвергают саму мысль о том, чтобы когда-либо покинуть священные руины своей древней веры, мы сможем найти некоторые причины, хотя их едва ли достаточно, чтобы объяснить столь необычный факт.

Во-первых, сама компактность современного вероучения парсов объясняет ту стойкость, с которой изгнанники Западной Индии держатся за него. Парса не беспокоят многие богословские проблемы или трудности. Хотя он исповедует общую веру в священные писания Зороастра, от него не требуется исповедовать веру в истории, попутно упоминаемые в Зенд-Авесте. Если в Ясне говорится, что Зороастра однажды посетил Хома, явившийся перед ним в блистательном сверхъестественном облике, то не устанавливается никакого догмата относительно точной природы Хомы. Сказано, что Хоме поклонялись некие древние мудрецы, Вивахват, Атвья и Трита, и что в награду за свое поклонение они получили в сыновья великих героев. Четвертым, кто поклонялся Хоме, был Поурушаспа, и он был вознагражден рождением своего сына Зороастра. Истина же заключается в том, что Хома — это то же самое, что санскритская Сома, хорошо известная из Вед как опьяняющий напиток, использовавшийся при великих жертвоприношениях, а впоследствии возведенный в ранг божества. Парсы прекрасно осведомлены об этом, но, по-видимому, их нисколько не смущает наличие подобных «басен и бесконечных родословий». Их бы не шокировало, если бы им сказали — а это факт, — что большинство этих бабьих басен берут свое начало в религии, которую они больше всего ненавидят, — в религии Вед, и что герои Зенд-Авесты — это те же самые персонажи, которые с немного измененными именами вновь появляются как Джемшид, Феридун, Гершасп и другие в эпической поэзии Фирдоуси.

Еще один факт, объясняющий привязанность парсов к своей религии, — это ее глубокая древность и былое величие. Хотя возраст имеет мало общего с истиной, продолжительность времени, в течение которого существовала какая-либо система, по-видимому, служит смутным доводом в пользу ее силы. Это чувство, которое парса разделяет с иудеем и брахманом и к которому даже христианский миссионер апеллирует, когда сталкивается с системами более поздних пророков.

В-третьих, парсы чувствуют, что, сменив религию, они не только откажутся от наследства своих далеких предков, но и своих собственных отцов; и отказ от того, что было наиболее ценным для тех, чья память для них самих наиболее дорога и почти священна, воспринимается как нарушение сыновнего долга.

Если, несмотря на все это, многие люди, наиболее компетентные в суждениях, с уверенностью ожидают обращения парсов, то это потому, что в самых существенных пунктах они уже, хотя и бессознательно, приблизились насколько возможно к чистым доктринам христианства. Пусть они лишь прочтут Зенд-Авесту, в которую они исповедуют веру, и они обнаружат, что их вера — это уже не вера Ясны, Видевдата и Виспереда. Как исторические реликвии эти труды, если их интерпретировать критически, всегда будут занимать видное место в великой библиотеке древнего мира. Как оракулы религиозной веры они мертвы и являются лишь анахронизмом в наш век.

С другой стороны, пусть миссионеры читают свою Библию и проповедуют то христианство, которое некогда покорило мир — подлинное и нестесненное Евангелие Христа и Апостолов. Пусть они уважают местные предрассудки и будут терпимы ко всему, что может быть терпимо в христианской общине. Пусть они примут во внимание, что христианство — это не дар, который нужно навязывать нежелающим, а величайшая из всех привилегий, которую туземцы могут получить из рук своих нынешних правителей. Туземцы с независимым и честным характером не могут позволить себе в настоящее время вступить в ряды новообращенных, не потеряв ту истинную касту, которую никто не должен терять, — а именно, самоуважение. Они вынуждены поддерживать свои шаткие религии, а не исповедовать веру, которая кажется им продиктованной их завоевателями. Такие чувства следует уважать. Наконец, пусть миссионеры изучат священные писания, на которых, как утверждается, основана вера парсов. Пусть они исследуют бастионы, которые намереваются разрушить. Они обнаружат, что изнутри они менее грозны, чем снаружи. Но они также обнаружат, что те покоятся на фундаменте, который никогда не следует затрагивать, — вере в единого Бога, Творца, Правителя и Судью мира.

Август 1862 г.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[50] «Нравы и обычаи парсов». Дадабхай Наороджи, эсквайр. Ливерпуль, 1861 г. «Религия парсов». Дадабхай Наороджи, эсквайр. Ливерпуль, 1861 г.

[51] См. стр. 140.

IX.

БУДДИЗМ. [52]

Если предположить, что повеление святого Павла «Все испытывайте, хорошего держитесь» может относиться к духовным вещам и, в особенности, к религиозным доктринам, то следует признать, что лишь немногие, будь то богословы или миряне, когда-либо принимали это апостольское повеление близко к сердцу. Много ли найдется кандидатов в священнослужители, которые могли бы дать прямой ответ, если бы их попросили перечислить основные религии мира, или назвать имена их основателей, или названия трудов, которые до сих пор считаются миллионами человеческих существ священными авторитетами для их религиозной веры? Изучение таких книг, как Коран у мусульман, Зенд-Авеста у парсов, «Пятикнижие» у конфуцианцев, «Дао дэ цзин» у даосов, Веды у брахманов, Трипитака у буддистов, Сутры у джайнов или Грантх у сикхов, многими было бы сочтено пустой тратой времени. И все же повеление святого Павла очень ясно и просто; и утверждать, что оно относилось только к ересям его собственного времени или к философским системам греков и римлян, означало бы сузить горизонт мышления апостола и уничтожить общую применимость его учения ко всем временам и ко всем странам. Многие спросят, какая польза может быть извлечена из трудов людей, которые должны были быть либо обманутыми, либо обманщиками, и не составило бы труда процитировать некоторые отрывки, чтобы показать полную абсурдность и никчемность религиозных книг индусов и китайцев. Но не в таком духе апостол язычников обращался к эпикурейцам и стоикам, и не с таким чувством вдумчивый христианин и искренне верующий в божественное управление миром, вероятно, встанет после прочтения любой из книг, которые, как он знает, являются или были единственным источником духовного света и утешения для тысяч и тысяч среди обитателей земли.

Много преимуществ можно извлечь из тщательного изучения других религий, но самое большое из них заключается в том, что оно учит нас более истинно ценить то, чем мы обладаем сами. Когда мы чувствуем благословения своей собственной страны более тепло и истинно, чем когда возвращаемся из-за границы? То же самое и с религией. Давайте посмотрим, что другие народы имели и до сих пор имеют вместо религии; давайте исследуем молитвы, поклонение, теологию даже самых высокоцивилизованных рас — греков, римлян, индусов, персов, — и тогда мы более глубоко поймем, какие благословения дарованы нам тем, что нам позволено с первого вздоха жизни вдыхать чистый воздух земли христианского света и знания. Мы слишком склонны принимать величайшие благословения как нечто само собой разумеющееся, и религия здесь не исключение. Мы так мало сделали, чтобы обрести нашу религию, мы так мало пострадали за дело истины, что, как бы высоко мы ни ценили наше собственное христианство, мы никогда не ценим его достаточно высоко, пока не сравним его с религиями остального мира.

Это, однако, не единственное преимущество; и мы полагаем, что М. Бартелеми Сент-Илер составил слишком низкую оценку выгод, которые можно извлечь из вдумчивого изучения религий человечества, когда пишет о буддизме: «Единственная, но огромная услуга, которую буддизм может нам оказать, — это то, что своим печальным контрастом он заставляет нас еще лучше оценить неоценимую ценность наших верований, показывая нам все то, чего это стоит человечеству, которое их не разделяет». Это еще не все. Если знание других стран и изучение нравов и обычаев иностранных народов учат нас ценить то, что мы имеем дома, они также служат лучшим лекарством от того национального самомнения и отсутствия сочувствия, с которыми мы слишком склонны смотреть на все странное и чуждое. Чувство, которое побуждало эллинские народы делить весь мир на греков и варваров, настолько глубоко укоренилось в человеческой природе, что даже христианство не смогло полностью его искоренить. Таким образом, когда мы бросаем наш первый взгляд в лабиринт религий мира, все кажется нам тьмой, самообманом и суетой. Звучит как унижение самого имени религии применение его к диким бредням индусских йогов или пустым богохульствам китайских буддистов. Но по мере того, как мы медленно и терпеливо пробираемся через мрачные тюрьмы, наши собственные глаза, кажется, расширяются, и мы замечаем проблеск света там, где поначалу была сплошная тьма. Мы учимся понимать высказывание того, кто более чем кто-либо имел право говорить с авторитетом по этому предмету, что «нет религии, которая не содержала бы искры истины». Те, кто хотел бы ограничить богатство Божьей благости, долготерпения и снисхождения и предать большую часть человеческого рода неизбежной погибели, никогда не приводили ни малейшего доказательства из Евангелия или из любого другого заслуживающего доверия источника в поддержку столь нечестивого верования. Они обычно апеллировали к дьявольщине и оргиям языческого поклонения; они цитировали богохульства восточных суфиев и аморальность, санкционированную преемниками Мухаммеда; но они редко, если вообще когда-либо, пытались обнаружить истинный и первоначальный характер странных форм веры и поклонения, которые они называют делом дьявола. Если бы индейцы сформировали свои представления о христианстве по солдатам Кортеса и Писарро, или если бы индусы изучали принципы христианской морали по жизням Клайва и Уоррена Гастингса; или, чтобы взять менее крайний случай, если бы мусульманин, поселившийся в Англии, стал проверять практическое действие христианского милосердия по духу, проявляемому в журналах наших религиозных партий, их представления о христианстве были бы примерно такими же правильными, как идеи, которые тысячи образованных христиан имеют о дьявольском характере языческой религии. Даже христианство было извращено в иезуитство и мормонизм, и если мы, как протестанты, претендуем на право апеллировать к Евангелию как к единственному критерию, по которому следует судить о нашей вере, мы должны предоставить аналогичную привилегию мусульманам и буддистам, и всем, кто обладает письменным и, как они верят, богооткровенным авторитетом для догматов своей веры.

Но хотя вряд ли кто-то станет отрицать необходимость изучения каждой религии в ее самой древней форме и по ее оригинальным документам, прежде чем мы рискнем вынести наш вердикт, трудности этой задачи таковы, что именно в них, более чем в чем-либо другом, следует искать причину, почему так мало наших лучших мыслителей и писателей посвятили себя критическому и историческому изучению религий мира. Все важные религии возникли на Востоке. Их священные книги написаны на восточных языках, и некоторые из них настолько древнего происхождения, что даже те, кто исповедует веру в них, признают, что не способны понять их без помощи переводов и комментариев. До самого недавнего времени священные книги трех важнейших религий — брахманов, буддистов и парсов — были совершенно неизвестны в Европе. Одним из важнейших результатов изучения санскрита, или древнего языка Индии, стало то, что через него был обретен ключ не только к священным книгам брахманов, Ведам, но также к книгам буддистов и зороастрийцев. И ничто не показывает более поразительно быстрый прогресс санскритологии, чем то, что даже сэр Уильям Джонс, чье имя до сих пор для многих звучит более знакомо, чем имена Коулбрука, Бюрнуфа и Лассена, не знал ничего о Ведах; что он никогда не читал ни строчки из канонических книг буддистов и что он фактически выразил свою веру в то, что Будда — это то же самое, что тевтонское божество Водан или Один, а Шакья, другое имя Будды, — то же самое, что Шишак, царь Египта. Тот же выдающийся ученый никогда не замечал тесной связи между языком Зенд-Авесты и санскритом и объявил все зороастрийские писания современными подделками.

Даже в настоящее время мы еще не обладаем полным изданием, тем более каким-либо заслуживающим доверия переводом Вед; мы обладаем только оригиналами нескольких книг буддийского канона; и хотя текст Зенд-Авесты был издан в полном объеме, его интерпретация сопряжена с большими трудностями, чем интерпретация Вед или Трипитаки. Изучение древних религий Китая, религий Конфуция и Лао-цзы, предполагает знакомство с китайским языком, языком, на доскональное изучение которого уходит целая жизнь; и даже религия Мухаммеда, хотя и более доступная, чем любая другая восточная религия, не может быть полностью исследована никем, кроме знатока арабского языка. Поэтому менее удивительно, чем могло показаться на первый взгляд, что всестороннее и научное рассмотрение религий мира все еще остается желаемым, но не достигнутым. Ученые, которые приобрели знание языка и тем самым свободный доступ к оригинальным документам, находят под рукой так много работы, которую никто, кроме них самих, сделать не может, что они жалеют времени на сбор и систематизацию для блага широкой публики результатов, которые они получили. И не стоит удивляться, что критические историки скорее воздерживаются от изучения религий древности, чем доверяют простым переводам и авторитетам из вторых рук.

При таких обстоятельствах мы чувствуем себя тем более благодарными, когда встречаем такого писателя, как М. Бартелеми Сент-Илер, который приобрел знание восточных языков, достаточное для того, чтобы позволить ему обращаться к оригинальным текстам и контролировать исследования других ученых, и который в то же время обладает тем широким взглядом на историю человеческой мысли, который позволяет ему отвести каждой системе ее надлежащее место, заметить ее наиболее характерные черты и отличить то, что действительно важно, от того, что таковым не является, в пространных рассуждениях древних поэтов и пророков. М. Бартелеми Сент-Илер — один из самых образованных ученых Франции; и его репутация переводчика Аристотеля заставила нас почти забыть, что профессор греческой философии в Коллеж де Франс [53] — это тот же самый активный автор в «Globe» 1827 года и «National» 1830 года; тот же самый, кто подписал протест против июльских ордонансов и кто в 1848 году был главным секретарем Временного правительства. Если такой человек берет на себя труд приобрести знание санскрита и посещать в том же колледже, где он был профессором, лекции своего собственного коллеги, покойного Эжена Бюрнуфа, его публикации по индусской философии и религии естественно привлекут большое внимание общественности. Санскритолог по профессии работает и публикуется главным образом для блага других санскритологов. Он довольствуется тем, что извлекает на свет руду, которую он добыл терпеливым трудом из пыльных рукописей Ост-Индской компании. Он редко берет на себя труд отделить металл от руды, очистить его или отчеканить из него ходячую монету. Он слишком часто склонен забывать, что в сокровищницу человеческого знания никогда не вносится никакого прочного вклада, если результаты специальных исследований не переведены на универсальный язык науки и не сделаны доступными каждому человеку с интеллектом и образованием. Разделение труда кажется наиболее способствующим этой цели. Нам нужен класс интерпретаторов, людей, подобных М. Бартелеми Сент-Илеру, которые полностью компетентны следить за исследованиями профессиональных ученых и контролировать их, и которые в то же время не забыли язык мира.

В своем труде о буддизме, второе издание которого только что вышло, М. Бартелеми Сент-Илер взял на себя задачу представить широкой публике действительно заслуживающие доверия и важные результаты, полученные благодаря кропотливым исследованиям востоковедов из оригинальных документов этой интересной и все еще загадочной религии. Это была задача необычайной трудности, ибо, хотя эти исследования имеют очень недавнюю дату и относятся к периоду санскритологии, следующему за сэром У. Джонсом и Коулбруком, все же объем доказательств, собранных объединенными усилиями Ходжсона, Тернура, Чомы де Кёрёша, Станисласа Жюльена, Фуко, Фаусбёлля, Спенса Харди, но прежде всего покойного Эжена Бюрнуфа, таков, что потребовалось немалое терпение и проницательность, чтобы составить из таких материалов столь точную и в то же время столь ясную и читабельную книгу о буддизме, какой мы обязаны М. Бартелеми Сент-Илеру. Большая ее часть первоначально появилась в «Journal des Savants», почтенном органе Французской академии, в штате которого числятся имена Кузена, Флуранса, Вильмена, Био, Минье, Литтре и др., и который допускает в качестве авторов только шестнадцать из самых прославленных членов этого прославленного органа, la crême de la crême.

Хотя о буддизме было сказано и написано много — достаточно, чтобы напугать священников тем, что их опередили в аурикулярной исповеди, четках и тонзуре ламы Тибета [54], и смутить философов тем, что их перещеголяли в позитивизме и нигилизме обитатели китайских монастырей, — реальное начало исторического и критического изучения доктрин Будды датируется 1824 годом. В том году г-н Ходжсон объявил о факте, что оригинальные документы буддийского канона сохранились на санскрите в монастырях Непала. До того времени наши сведения о буддизме были получены случайно из Китая, Японии, Бирмы, Тибета, Монголии и Татарии; и хотя было известно, что буддийская литература во всех этих странах претендует на то, что она происходит прямо или косвенно из Индии, и что технические термины этой религии, не исключая самого имени Будды, имеют свою этимологию только в санскрите, не было никакой надежды, что оригиналы этих различных переводов когда-либо могут быть восстановлены. Г-н Ходжсон, который поселился в Непале в 1821 году в качестве политического резидента Ост-Индской компании и чьи глаза были всегда открыты не только на естественную историю этой малоизученной страны, но также на ее древности, языки и традиции, вскоре обнаружил, что его друзья, священники Непала, обладают полной литературой своей собственной. Эта литература была написана не на разговорных диалектах страны, а на санскрите. Г-н Ходжсон получил каталог всех работ, все еще существующих, которые составляли буддийский канон. Впоследствии ему удалось получить копии этих работ, и в 1824 году он смог отправить около шестидесяти томов в Азиатское общество Бенгалии. Поскольку никто из членов этого общества не проявил склонности посвятить себя изучению этих рукописей, г-н Ходжсон отправил две полные коллекции тех же рукописей в Азиатское общество Лондона и Азиатское общество Парижа. Прежде чем упомянуть о блестящих результатах, которые последняя коллекция произвела в руках Эжена Бюрнуфа, мы должны упомянуть труды других исследователей, которые предшествовали публикации исследований Бюрнуфа.

Сам г-н Ходжсон представил миру ряд ценных эссе, написанных на месте и впоследствии собранных под названием «Иллюстрации литературы и религии буддистов», Серампур, 1841 г. Он установил важный факт, в соответствии с традициями священников Непала, что некоторые из санскритских документов, которые он восстановил, существовали в монастырях Непала со второго века нашей эры, и что вся эта коллекция была, пять или шестьсот лет спустя, когда буддизм окончательно утвердился в Тибете, переведена на язык этой страны. Поскольку искусство книгопечатания было завезено из Китая в Тибет, было меньше трудностей в получении полных копий тибетского перевода буддийского канона. Настоящая трудность заключалась в том, чтобы найти человека, знакомого с языком. Однако по счастливой случайности вышло так, что примерно в то же время, когда открытия г-на Ходжсона начали привлекать внимание востоковедов в Калькутте, туда прибыл венгр по имени Александр Чома де Кёрёш. Он проделал путь из Венгрии в Тибет пешком, не имея собственных средств, и с единственной целью — обнаружить где-нибудь в Центральной Азии родной дом венгров. Прибыв в Тибет, его энтузиазм нашел новый выход в изучении языка, которым до него не владел ни один европеец, и в исследовании обширной коллекции канонических книг буддистов, сохранившихся на этом языке. Хотя он прибыл в Калькутту почти без гроша, он встретил теплый прием со стороны членов Азиатского общества и смог с их помощью опубликовать результаты своих необычайных исследований. Люди жаловались на длину священных книг других народов, но нет таких, которые приближались бы по объему к священному канону тибетцев. Он состоит из двух коллекций, обычно называемых Канджур и Танджур. Правильное написание их имен — Bkah-hgyur, произносится Ка-гьюр, и Bstan-hgyur, произносится Тан-гьюр. Канджур состоит, в разных изданиях, из 100, 102 или 108 томов фолио. Он включает 1083 отдельных труда. Танджур состоит из 225 томов фолио, каждый весом от четырех до пяти фунтов в пекинском издании. Издания этого колоссального кодекса печатались в Пекине, Лхасе и других местах. Издание Канджура, опубликованное в Пекине по приказу императора Цяньлуна, продавалось за 600 фунтов стерлингов. Копия Канджура была выменена на 7000 волов бурятами, и то же племя заплатило 1200 серебряных рублей за полную копию Канджура и Танджура вместе взятых. [55] Такие джунгли религиозной литературы — самое лучшее укрытие, как мы полагаем, для лам и далай-лам — были слишком даже для человека, который мог путешествовать пешком из Венгрии в Тибет. Венгерский энтузиаст, однако, хотя он и не перевел все, дал ценнейший анализ этой огромной библии в двадцатом томе «Азиатских исследований», достаточный для того, чтобы установить факт, что основная ее часть была переводом с тех же санскритских оригиналов, которые были обнаружены в Непале г-ном Ходжсоном. Чома де Кёрёш умер вскоре после того, как представил миру первые плоды своих трудов, — жертва своей героической преданности изучению древних языков и религий.

Еще одним счастливым совпадением было то, что одновременно с открытиями Ходжсона и Чомы де Кёрёша другой ученый, Шмидт из Санкт-Петербурга, продвинулся в изучении монгольского языка настолько, что смог перевести части монгольской версии буддийского канона и тем самым способствовать прояснению некоторых проблем, связанных с религией Будды.

Беда не приходит одна. В то время как годами, даже веками, ни один оригинальный документ буддийской религии не был доступен ученым Европы, мы наблюдаем за короткий промежуток в десять лет восстановление четырех полных буддийских литератур. В дополнение к открытиям Ходжсона в Непале, Чомы де Кёрёша в Тибете и Шмидта в Монголии, достопочтенный Джордж Тернур внезапно представил миру буддийскую литературу Цейлона, составленную на священном языке этого острова, древнем пали. О существовании этой литературы было известно и раньше. С 1826 года сэр Александр Джонстон занимался сбором аутентичных копий «Махавамсы», «Раджавали» и «Раджаратнакари». Эти копии были переведены по его предложению с пали на современный сингальский язык, а оттуда на английский. Публикация была поручена г-ну Эдварду Апхему, и труд появился в 1833 году под названием «Священные и исторические труды Цейлона», посвященный Вильгельму IV. К сожалению, то ли из-за мошенничества, то ли из-за недопонимания, священники, которые должны были получить аутентичную копию оригиналов на пали и перевести их на народный язык, по-видимому, составили собственную компиляцию из различных источников. Официальные переводчики, которыми это искаженное сингальское сокращение должно было быть переведено на английский язык, проявили еще большую вольность; и «Священные и исторические книги Цейлона» едва успели выйти в свет, как Бюрнуф, тогда еще новичок в изучении пали, смог доказать полную бесполезность этого перевода. Г-н Тернур, однако, вскоре компенсировал это разочарование. Он взялся за дело в более научном духе и, приобретя сам знание языка пали, опубликовал несколько важных эссе о буддийском каноне, как он сохранился на Цейлоне. За ними последовали издание и перевод «Махавамсы», или истории Цейлона, написанной в пятом веке после Христа и дающей отчет об острове с самых ранних времен до начала четвертого века н.э. Существует несколько продолжений этой истории, но г-ну Тернуру помешала ранняя смерть продолжить свое издание за пределами оригинальной части этой хроники. Исследование цейлонской литературы с тех пор было возобновлено преподобным Д. Дж. Гогерли (Клафом), чьи эссе, к сожалению, разбросаны по сингальским периодическим изданиям и мало известны в Европе; и преподобным Спенсом Харди, в течение двадцати лет бывшим уэслианским миссионером на Цейлоне. Его два труда, «Восточное монашество» и «Руководство по буддизму», полны интересного материала, но, поскольку они главным образом почерпнуты из сингальских и даже более современных источников, их следует использовать с осторожностью. [56]