«Chips from a German Workshop, Volume 4: Essays on the Science of Language»

Mutatis mutandis, это очень похоже на то, что ортодоксальный раввин мог бы сказать о христианстве. Давайте подождем. Я не склонен к пророчеству, но хотя я уже не молод, я все еще придерживаюсь веры, что дело, поддерживаемое с такой честностью цели, чистотой и бескорыстием, как брахмоизм, должно и будет иметь окончательный успех. Думает ли мистер Лайл, что унитарианское христианство — это не христианство? Находит ли он логическую устойчивость в тринитарианстве? Считает ли он чистый рационализм несовместимым с откровением? Знает ли он какого-либо учителя, которого нельзя было бы обвинить в том, что он говорит либо слишком мало, либо слишком много? В 890 году н.э. Двойное Происхождение было таким же жгучим вопросом, как Homoousia в 324 году, — поэтому ли и Чаннинг, и доктор Деллингер должны быть преданы анафеме сейчас? Брахмоизм, возможно, не похож на религии старины, но должны ли религии будущего быть похожими на религии прошлого? Однако я не хочу втягивать мистера Лайла в теологический спор. Его оценка реальной ценности и жизненности брахмоизма может быть правильной, моя может быть неправильной. Его присутствие в Индии и его личное общение с брахмосами, возможно, дали ему возможности судить, которых у меня нет. Только давайте не будем забывать, что для наблюдения за движениями великой битвы и для суждения о ее успешном исходе определенная дистанция от поля битвы имеет свои преимущества, и что судьи в Индии не всегда оказывались лучшими судьями Индии.

Один пункт, однако, я вполне готов уступить. Если брахмоизм и подобные движения могут рассматриваться как реформы и реанимации брахманизма, тогда я беру назад свое выражение, что брахманизм мертв. Только давайте помнить, что мы таким образом используем брахманизм в двух очень разных смыслах, что мы снова играем словами. В одном смысле это чистое идолопоклонство, в другом — высочайшее духовное поклонение. Первое утверждает существование многих личных богов, второе содрогается даже от атрибута личности как слишком человеческой концепции Высшего Духа. Первое делает священника своего рода богом на земле, второе провозглашает священство всех людей; первое руководствуется писаниями, которые человек называет священными, второе не знает священных оракулов, кроме тихого, спокойного голоса в сердце каждого человека. Эти два — как два противоположных полюса. Что негативно с одной стороны, то позитивно с другой; что рассматривается одним как самая священная истина, то предается анафеме другим как смертельная ошибка.

Мистер Лайл рассказывает нам о Гаси Дасе, вдохновенном пророке, который пребывал в пустыне шесть месяцев, а затем вышел, проповедуя бедным и невежественным кредо Истинного Имени (Сатнам). Он собрал около полумиллиона человек, прежде чем умер в 1850 году. Он заимствовал свои доктрины из хорошо известной индуистской секты сатнамов, и хотя он осуждал брахманические злоупотребления, он установил свои собственные кастовые правила, и его преемник был убит не за ересь, а потому что он подражал брахманическим знакам отличия и привилегиям. Мистер Лайл думает, что эта община, если ее оставить в покое, вернется к модифицированному брахманизму. Это может быть так, но вряд ли можно сказать, что реформа, последователи которой убиваются за подражание брахманическим знакам отличия и привилегиям, представляет брахманизм, который мистер Лайл определяет как «широкое наименование того, что признается всеми индусами как высшая теологическая способность и всеобъемлющая схема авторитетной традиции, к которой все второстепенные верования отсылаются за санкцией».

Когда я говорил о брахманизме как о мертвом, я имел в виду популярный ортодоксальный брахманизм, который открыто покровительствуется брахманами, хотя и презирается ими втайне; я не имел в виду, и не мог иметь в виду, поклонение Брахме как Высшему Духу, которое существовало в Индии со времен Упанишад до наших дней и в последнее время приняло имя брахмоизма — поклонение столь чистое, столь возвышенное, столь глубоко человеческое, столь поистине божественное, что каждый человек может присоединиться к нему без отступничества, будь он рожден евреем, язычником или христианином.

То, что многие антагонистические формы религиозной веры, некоторые самые деградировавшие, другие самые возвышенные, должны жить на одной почве, среди одного и того же народа, — это действительно обескураживающая истина, достаточная почти для того, чтобы поколебать веру в общее происхождение и общие судьбы человеческого рода. И все же мы не должны закрывать глаза на тот факт, что среди нас самих, также, люди, которые называют себя христианами, почти так же широко отделены друг от друга в своих концепциях Божественного и Человеческого, в своих основаниях веры и в своем чувстве долга, как, в Индии, почитатели Ганеши, бога успеха, с четырьмя руками и головой слона, сидящего на крысе, с одной стороны, и верующие в истинного Брахму — с другой. Есть христианство, которое мертво, хотя его могут исповедовать миллионы людей, но есть также, будем верить, христианство, которое живо, хотя оно может насчитывать лишь двенадцать апостолов. Как в Индии, так и в Европе, многие назвали бы смертью то, что мы называем жизнью, многие назвали бы жизнью то, что мы называем смертью. Здесь, как и везде, самое время людям определить точное значение своих слов, доверяя тому, что определенность, откровенность и честность могут предложить лучший шанс на взаимное понимание и послужить более сильной связью союза между человеком и человеком, чем расплывчатые формулы, малодушная сдержанность и то, что лежит в основе всего этого, — отсутствие истинной любви к Человеку и истинной веры в Бога.

Если мистер Лайл вообразил, что целью моей Лекции было обескуражить миссионерские усилия, он должен был обнаружить свою ошибку, когда прочитал ее, как я прочитал ее в Вестминстерском аббатстве. Я не знаю более благородной жизни, чем жизнь истинного миссионера. Я пытался защитить труды отеческого миссионера от пренебрежительной критики. Я пытался объяснить малый успех полемических миссий, показывая, как мало достигается простым аргументом и казуистикой дома. И я указал на косвенное миссионерское влияние, оказываемое каждым человеком, который ведет христианскую жизнь в Индии или где-либо еще, как на самый обнадеживающий знак окончательного торжества чистого и живого христианства. Очень возможно, как говорит мистер Лайл несколько саркастически, что «миссионеры даже сейчас вряд ли согласятся, что основы их религии не в вероучениях, а в любви; потому что они посланы проповедовать писания, которые ясно говорят, что то, во что мы верим или не верим, является буквально жгучим вопросом». Но те, кто, вместе с мистером Лайлом, считают любовь к человеку, основанную на любви к Богу, не чем иным, как «плоской моралью», должны были забыть, что Высший, чем они, провозгласил, что на этих двух висят весь закон и заповеди. Помещая абстрактные догматы, рукотворное творение Пап и Соборов, на место учения Христа и делая веру в эти позитивные статьи жгучим вопросом, слабые смертные побудили слабых смертных спросить: «Мы все еще христиане?». Пусть они хоть раз «путем наблюдения и опыта» попробуют самую старую, самую простую и самую позитивную статью христианства, реальную любовь к человеку, основанную на реальной любви к Богу, и я верю, что они скоро спросят себя: «Когда же мы будем христианами наконец?».

Сноски к главе V: О миссиях

1.

«УВЕДОМЛЕНИЕ. «Вестминстерское аббатство. День заступничества за миссии, среда, 3 декабря 1873 года. Лекция в нефе, в восемь часов вечера.

Гимн 25 (еп. Хебер)

Виттенберг (стр. 50).

«С ледяных гор Гренландии,

С коралловых берегов Индии,

Где африканские солнечные источники

Катят свои золотые пески;

От многих древних рек,

От многих пальмовых равнин,

Они зовут нас избавить

Их землю от оков заблуждения.

«Пусть пряные бризы

Мягко веют над островом Цейлон;

Пусть каждый вид радует взор,

И лишь человек порочен!

Напрасно с щедрой добротой

Рассыпаны дары Божьи;

Язычник в своем ослеплении

Поклоняется дереву и камню.

«Можем ли мы, чьи души озарены

Мудростью свыше,

Можем ли мы людям во тьме

Отказать в светильнике жизни?

Спасение, о Спасение!

Возвестите радостную весть,

Пока самый отдаленный народ земли

Не узнает имени Мессии.

«Разносите, разносите, ветры, его историю;

И вы, воды, катитесь;

Пока, подобно морю славы,

Она не распространится от полюса до полюса;

Пока над нашей искупленной природой

Агнец, закланный за грешников,

Искупитель, Царь, Творец,

Не вернется, чтобы царствовать в блаженстве. Аминь.

«В нефе будет прочитана лекция о миссиях профессором Максом Мюллером, магистром искусств».

Пс. 100 (Новая версия)

Старая сотая (стр. 21).

«Пусть вся земля единодушно

Вознесет к Богу свои радостные голоса;

Воздайте радостное почтение с благоговейным весельем,

И пойте пред Ним хвалебные песни.

«Убежденные, что Он — единственный Бог,

От Которого происходим и мы, и все сущее;

Мы, которых Он избрал Своими,

Стадо, которое Он благоволит пасти.

«Входите же в ворота храма Его,

С благоговением спешите во дворы Его;

И вновь повторяйте свои благодарственные гимны,

И вновь благословляйте Имя Его хвалами.

«Ибо Он — Господь, бесконечно благой,

Милость Его вовеки неизменна;

Истина Его, что во все времена твердо стояла,

Пребудет во веки веков. Аминь».

2. Различные системы классификации, применяемые к религиям мира, обсуждаются в моем «Введении в науку о религии», стр. 122–143.

3. «Proselyto ne fidas usque ad vigesimam quartam generationem» (Не доверяй прозелиту до двадцать четвертого поколения), Jalkut Ruth, f. 163. d; Danz, в Meuschen, Nov. Test, ex Talm. illustr., стр. 651.

4. «Индия, прогресс и состояние», «Синяя книга», представленная парламенту, 1873 г., стр. 99. «Утверждается (но это утверждение следует принимать с оговоркой), что ошибочно полагать, будто индуистская религия не является прозелитической. Любое количество посторонних, если они не вмешиваются в установленные касты, могут образовать новую касту и называть себя индуистами, а брахманы всегда готовы принять всех, кто подчиняется им и платит им». Можно ли это назвать прозелитизмом?

5. Ср. «Махавамса», гл. 5.

6. Ср. «Махавамса», гл. 12.

7. В некоторых местах, упомянутых в «Хронике» как одни из самых ранних станций буддийских миссий, были обнаружены реликвии, содержащие имена тех самых миссионеров, о которых говорится в «Хронике». См. Koeppen, «Die Religion des Buddha», стр. 188.

8. Примечание A, стр. 266.

9. «Ислам — это отглагольное существительное, а муслим — причастие того же корня, который также дает салам — мир, и салим и салим — целый, честный. Ислам означает, следовательно, удовлетворять или умиротворять посредством снисходительности; это также означает просто подчинение». Sprenger, «Mohammad», i. стр. 69; iii. 486.

10. Lassen, «Indische Alterthumskunde», том iv. стр. 635. Ср. «Indian Antiquary», 1873, стр. 370. «Academy», 1874, стр. 61.

11. «Chips from a German Workshop», том i.; «Essays on the Science of Religion», стр. 161, 216.

12. Lassen, «Indische Alterthumskunde», том iv. стр. 606; Wilson, «Asiatic Researches», xvi. стр. 21.

13. См. «Brahmic Questions of the Day», 1869, стр. 16.

14. «History of Ancient Sanskrit Literature», М. М. (2-е изд.), стр. 569.

15. «The Adi Brahma-Samaj, Its views and Principles», Калькутта, 1870, стр. 10.

16. «A Brief History of the Calcutta Brahma-Samâj», 1868, стр. 15.

17. См. примечание B, стр. 269.

18. См. примечание C, стр. 272.

19. «Indian Mirror» (10 сентября 1869 г.) постоянно освещает миссионерские усилия разного рода в духе, который является не только дружественным, но даже желающим взаимного сочувствия; и выражает надежду, что, какие бы разногласия ни существовали между ними (миссионерами) и брахмо, обе стороны будут сердечно объединяться как братья для искоренения идолопоклонства и содействия истинной морали в Индии.

«Многие из наших служителей и ведущих деятелей, — пишет «Indian Mirror», — набираются из миссионерских школ, которые, предоставляя религиозное образование, оказываются более благоприятными для роста и распространения брахмоизма, чем государственные школы с Контом и секуляризмом» («Indian Theism», С. Д. Коллет, 1870, стр. 22).

20. «Life of John Coleridge Patteson», К. М. Йонг, ii. стр. 167.

21. «Большая группа европейских и американских миссионеров, обосновавшихся в Индии, оказывает свое различное моральное влияние на страну с тем большей силой, что они действуют вместе с компактностью, которая мало понятна. Хотя они принадлежат к различным христианским деноминациям, однако, в силу характера своей работы, своего изолированного положения и долгого опыта, они были приведены к мысли скорее о многочисленных вопросах, по которым они согласны, чем о тех, по которым они расходятся, и они сердечно сотрудничают друг с другом. Местности распределяются между ними по дружескому соглашению, и, за немногими исключениями, у них существует твердое правило, что они не будут вмешиваться в дела обращенных друг друга и в сферы деятельности друг друга. Школьные учебники, переводы Священного Писания и религиозных трудов, подготовленные различными миссиями, используются сообща; а помощь и улучшения, достигнутые одной миссией, свободно предоставляются в распоряжение всех. Большая группа миссионеров, проживающих в каждом из городов президентств, формирует миссионерские конференции, проводит периодические собрания и действует сообща по общественным вопросам. Они часто обращались к индийскому правительству по важным социальным вопросам, затрагивающим благополучие местного населения, и предлагали ценные улучшения в существующие законы. За последние двадцать лет пять раз проводились общие конференции для взаимных консультаций относительно их миссионерской работы; и в январе прошлого года, на последнем из этих собраний в Аллахабаде, встретился 121 миссионер, принадлежащий к двадцати различным обществам, включая нескольких людей с большим опытом, которые пробыли в Индии двадцать лет» («Индия, прогресс и состояние», 1873 г., стр. 134).

22. Брахмо-самадж, Церковь Брахмы, — это общее название. Когда произошел раскол, первоначальный Самадж стали называть Ади Брахмо-самадж, т. е. Первая Церковь Брахмы, в то время как прогрессивная партия под руководством Кешаба Чандры Сена была выделена названием Брахмо-самадж Индии. Гласные u и o часто одинаковы в бенгальском языке и иногда используются вместо a.

23. Эта проповедь, которая была произнесена деканом Вестминстера до полудня в среду, 3 декабря 1873 года, и в которой изложены его причины для приглашения мирянина выступить по вопросу миссий вечером того же дня и в пределах тех же священных стен, перепечатывается здесь с его любезного разрешения.

24. «Prospects of Christian Missions», проповедь, произнесенная в Вестминстерском аббатстве 20 декабря 1872 года. Strahan & Co., Лондон.

25. Фил. i. 13–16.

26. Деян. xiv. 16, 17; xvii. 23, 28; xix. 37; xxi. 26; xxii. 28; xxv. 11. Рим. ii. 6–15; xiii. 1–7; xiv. 9; 1 Кор. ix. 20–22; xx. 33. Фил. iv. 8.

27. 1 Кор. ix. 20–22.

28. В хорошо известном отрывке, где, говоря об умеренности и человечности этих еретических ариан при взятии Рима, он заключает: «Hoc Christi nomini, hoc Christiano tempori tribuendum quisquis non videt, cæcus; quisquis non laudat, ingratus; quisquis laudanti reluctatur, ingratus est» («Кто не видит, что это должно быть приписано имени Христа, этому христианскому времени, тот слеп; кто не хвалит, тот неблагодарен; кто противится хвалящему, тот неблагодарен»). «О граде Божьем», i. гл. 7. Сравните там же, гл. 1, и Проповедь cv., «De. Ev. S. Luc».

29. «Сэр Томас Мор, после того как был принят в адвокатуру в Линкольнс-Инн, в течение значительного времени читал публичную лекцию по «О граде Божьем» св. Августина в церкви св. Лаврентия в Олд-Джури, куда стекались более ученые жители лондонского Сити». Wood’s «Athenæ Oxonienses», фолио, изд. 1721 г., стр. 182, 183.

VII. ВСТУПИТЕЛЬНАЯ РЕЧЬ.

ПРОИЗНЕСЕННАЯ ПРЕДСЕДАТЕЛЕМ АРИЙСКОЙ СЕКЦИИ НА МЕЖДУНАРОДНОМ КОНГРЕССЕ ВОСТОКОВЕДОВ, СОСТОЯВШЕМСЯ В ЛОНДОНЕ 14–21 СЕНТЯБРЯ 1874 ГОДА.

Никому не нравится, когда его спрашивают, какое право он имеет на существование, и все же, что бы мы ни делали, в одиночку или совместно с другими, первый вопрос, который мир никогда не упускает возможности задать нам, — это «Dic cur hic?» (Скажи, зачем ты здесь?). Или, выражаясь по-французски, какова ваша «raison d’être» (причина существования)? Нам приходилось проходить через этот экзамен еще до того, как мы начали существовать, и много раз мне задавали этот вопрос, как друзья, так и враги: в чем польза Международного конгресса востоковедов?

Я постараюсь как можно короче ответить на этот вопрос и показать, что наш Конгресс — это не просто случайное скопление бесплодных атомов или молекул, но что мы, по крайней мере, лейбницевские монады, каждая со своим собственным «я», силой и волей, и каждая определена, в пределах некоторой предустановленной гармонии, помогать в достижении некоторой общей цели и добиваться некоторого реального и прочного блага.

Обычно считается, что главная цель научного Конгресса — социальная, и я не из тех, кто не способен оценить прелести и преимущества социального общения с трудолюбивыми и честно мыслящими людьми. Как бы я ни презирал то, что обычно называют обществом, я охотно променяю ледники и водопады, соборы и картинные галереи на полчаса настоящего общества, свободного, откровенного, свежего и дружеского общения, лицом к лицу и умом к уму, с великой, благородной и любящей душой, каким был Бунзен; с человеком, бесстрашным в своих мыслях, словах и делах, каким был Джон Стюарт Милль; или с ученым, который, будь то добыча тяжелых глыб или чеканка самой хрупкой филиграни, выкладывал перед вами все свои сокровища с гордостью и удовольствием ребенка, каким был Эжен Бюрнуф. Конгресс, следовательно, и особенно Международный конгресс, безусловно, казался бы отвечающим некоторой достойной цели, хотя бы тем, что объединяет коллег всех стран и возрастов, превращая тех, кто был для нас лишь великими именами, в приятных спутников, и удовлетворяя то вполне правильное и разумное любопытство, которое мы все испытываем после прочтения действительно хорошей книги, — увидеть, как выглядит человек, способный достичь таких триумфов.

Все это совершенно верно; однако, как бы приятно ни казалось нам это социальное общение, в глазах мира в целом оно вряд ли будет сочтено достаточным оправданием нашего существования. Поэтому, чтобы убедить внешний мир в том, что мы действительно что-то делаем, мы, конечно, указываем на доклады, которые зачитываются на наших публичных заседаниях, и на дискуссии, которые они вызывают. Как бы я ни ценил эту черту научного конгресса, признаюсь, я сомневаюсь — и знаю, что многие разделяют это сомнение, — нельзя ли было бы достичь того же результата с гораздо меньшими усилиями. Доклад, содержащий что-то действительно новое и ценное, результат, возможно, многих лет труда и размышлений, требует внимательного прочтения в тихом уголке нашего собственного кабинета, прежде чем выражение нашего согласия или несогласия может иметь какой-либо вес или значение. На наших научных турнирах слишком много пустой похвалы, а иногда и слишком много споров и злобных нападок, и мир в целом, который никогда не лишен оттенка злобы и жилки тихого юмора, часто выражал свою озабоченность по поводу растраты «масла и уксуса», которая вызывается частыми встречами наших британских и иностранных ассоциаций.

В чем же тогда реальная польза Конгресса, подобного тому, который собрал нас на этой неделе со всех концов света? Каково реальное оправдание нашего существования? Почему мы здесь, а не в своих мастерских?

Мне кажется, что реальная и постоянная польза этих научных собраний двояка.

(1) Они позволяют нам подвести итоги, обменяться мнениями, увидеть, где мы находимся, и выяснить, куда нам следует двигаться.

(2) Они дают нам возможность время от времени рассказывать миру, где мы находимся, что мы сделали для мира и что, в свою очередь, мы ожидаем от мира.

Опасность всей научной работы в настоящее время, не только среди востоковедов, но, насколько я могу судить, повсюду, заключается в тенденции к крайней специализации. Наш век демонстрирует в этом отношении решительную реакцию против духа прежнего века, который те из нас, у кого седые головы, еще могут помнить, века, представленного в Германии такими именами, как Гумбольдт, Риттер, Бёк, Иоганн Мюллер, Бопп, Бунзен и другие; людьми, которые кажутся нам гигантами, несущими груз знаний, слишком тяжелый для плеч таких смертных, как мы сейчас; да, людьми, которые были гигантами, но чья главная сила заключалась в том, что они никогда не были полностью поглощены или сбиты с толку специальными исследованиями, а постоянно держали в поле зрения высшие объекты всех человеческих знаний; которые могли твердой рукой начертить обширные контуры космоса природы или космоса разума и к чьим картам и путеводителям мы должны обращаться до сих пор, когда нам грозит опасность заблудиться в лабиринтах детальных исследований. В настоящий момент такие труды, как «Космос» Гумбольдта, «Сравнительная грамматика» Боппа или «Христианство и человечество» Бунзена, были бы невозможны. Никто не осмелился бы написать их из страха не знать точной глубины, на которой недавно был обнаружен Protogenes Haeckelii, или удлинения гласного в «Самхитапатхе» Ригведы. Совершенно правильно, что это должно быть так, по крайней мере, на время; но все реки, все ручьи, все ручейки предназначены для того, чтобы впадать в океан, и все специальные знания, чтобы не допустить их застоя, должны иметь выход в общие знания мира. Знание ради знания, как его иногда называют, — самый опасный идол, которому может поклоняться студент. Мы презираем скрягу, который копит деньги ради денег, но еще более презренен интеллектуальный скряга, который копит знания, вместо того чтобы тратить их, хотя, что касается большинства наших знаний, мы можем быть вполне уверены и удовлетворены тем, что, как мы ничего не принесли в мир, так ничего не сможем и унести.

Против этой опасности принять средства за цель, делать кирпичи, не делая раствора, работать для себя, а не для других, собрания, подобные нашему, собирающие такое большое количество первых востоковедов Европы, кажутся мне превосходной защитой. Они вытягивают нас из нашей скорлупы, прочь от нашей обычной рутины, прочь от той маленькой орбиты мысли, в которой каждый из нас движется день за днем, и заставляют нас более полно осознать, что вокруг нас в нашей маленькой вселенной движутся другие звезды, что мы все принадлежим к одной небесной системе или к одному земному содружеству, и что, если мы хотим видеть реальный прогресс в той работе, которая нам особенно поручена, — отвоевании Восточного мира, — мы должны работать друг с другом, для друг друга, как члены одного тела, как солдаты одной армии, руководствуясь общими принципами, стремясь к общим целям и поддерживаемые общими симпатиями. Восточная литература имеет такие огромные размеры, что наша небольшая армия ученых может занять только определенные видные позиции; но эти точки, подобно станциям тригонометрической съемки, должны быть тщательно выбраны, чтобы иметь возможность работать в гармонии друг с другом. Я надеюсь, что в этом отношении наш Конгресс окажется особенно полезным. Мы услышим, каждый из нас, от других, что они хотят, чтобы мы сделали. «Почему вы не закончите это?», «Почему вы не опубликуете то?» — это вопросы, которые мы уже слышали от многих наших друзей. Мы сможем избежать того, что случается так часто, когда два человека собирают материалы для совершенно одной и той же работы, и мы, возможно, услышим о некоторых совместных усилиях по выполнению великих работ, которые могут быть выполнены только «viribus unitis» (объединенными силами), и из которых я могу, по крайней мере, упомянуть одну — перевод «Священных книг человечества». Важный прогресс уже достигнут в подготовке этого великого начинания, начинания, которое, я думаю, мир имеет право требовать от востоковедов, но которое может быть осуществлено только совместными действиями. Этот Конгресс помог нам заложить фундамент, и я верю, что на нашем следующем Конгрессе мы сможем представить некоторые ощутимые результаты.

Теперь я перехожу ко второму пункту. Конгресс позволяет нам рассказать миру, что мы делали. Это, как мне кажется, особенно необходимо в отношении востоковедных исследований, которые, за исключением иврита, все еще стоят вне рамок наших школ и университетов и культивируются самым малым числом студентов. И все же я осмелюсь сказать, что за последние сто, а еще больше за последние пятьдесят лет, востоковедные исследования внесли больший вклад, чем любая другая область научных исследований, в изменение, очищение, прояснение и интенсификацию интеллектуальной атмосферы Европы и в расширение нашего кругозора во всем, что касается Науки о Человеке, в истории, филологии, теологии и философии. Мы не только завоевали и присоединили новые миры к древней империи знаний, но и заквасили старый мир идеями, которые уже бродят даже в ежедневном хлебе наших школ и университетов. Большинство присутствующих здесь знают, что я не преувеличиваю; но поскольку мир скептичен, слушая речи «pro domo» (в защиту своего дома), я попытаюсь обосновать свои утверждения.

Поначалу изучение восточной литературы было делом только любопытства, и во многом остается таковым до сих пор, особенно в Англии. Сэр Уильям Джонс, чье имя — единственное среди востоковедов, когда-либо получившее реальную популярность в Англии, наиболее достойно представляет эту фазу востоковедных исследований. Прочтите только два тома его биографии, и они, безусловно, оставят у вас отчетливое впечатление, что сэр Уильям Джонс был не только человеком обширных знаний и утонченного вкуса, но, несомненно, очень великим человеком — одним на миллион. Он был хорошим классическим ученым старой школы, начитанным историком, вдумчивым юристом, ясно мыслящим политиком и истинным джентльменом в старом смысле этого слова. Он вращался в лучшем, я имею в виду самом культурном обществе, великие писатели и мыслители того времени слушали его с уважением, и, что бы вы ни говорили, мы все еще живем его милостью, мы все еще черпаем из того запаса общего интереса, который он возбудил в английском сознании к восточным предметам.

Тем не менее интерес, который сэр Уильям Джонс проявлял к восточной литературе, был чисто эстетическим. Он выбирал то, что было прекрасного в персидском языке, и переводил это, как перевел бы оду Горация. Он был очарован пьесой Калидасы «Шакунтала» — а кто нет? — и оставил нам свою классическую репродукцию одного из лучших восточных драгоценностей. Будучи судьей в Индии, он счел своим долгом ознакомиться с местными юридическими книгами на их оригинальном языке, и он дал нам свой мастерский перевод «Законов Ману». Сэр Уильям Джонс полностью осознавал поразительное сходство между санскритом, латынью и греческим языком. Более ста лет назад, в письме, написанном князю Адаму Чарторыйскому в 1770 году, он говорит: «Многие ученые исследователи древности полностью убеждены, что среди северных народов был в ходу очень старый и почти первобытный язык, из которого происходят не только кельтский диалект, но даже греческий и латынь; на самом деле, мы находим πατήρ и μήτηρ в персидском, и θυγάτηρ не так уж далеко ушла от dockter, или даже ὄνομα и nomen от персидского nâm, чтобы считать смешным предположение, что они произошли от одного корня. Мы должны признаться, — добавляет он, — что эти исследования очень темны и неопределенны, и вы согласитесь, не так приятны, как ода Хафиза или элегия Амру-ль-Кайса». В письме от 1787 года он говорит: «Вы будете удивлены сходством между санскритом и как греческим, так и латинским языками».

Колбрук также, великий преемник сэра Уильяма Джонса, полностью осознавал родство между санскритом, греческим, латинским, немецким и даже славянскими языками. У меня есть несколько любопытных рукописных заметок 1801 или 1802 года, содержащих длинные списки слов, выражающих самые существенные идеи первобытной жизни, которые он доказал идентичными в санскрите, греческом, латинском, немецком и славянском языках. 1

Тем не менее ни Колбрук, ни сэр Уильям Джонс не осознали полного значения этих фактов. Сэр Уильям Джонс умер молодым; энергия Колбрука, какой бы удивительной она ни была, была частично поглощена официальной работой, так что немецким и французским ученым было предоставлено выявить все богатство рудника, который эти великие английские ученые открыли первыми. Мы знаем теперь, что в языке и во всем, что подразумевается языком, Индия и Европа едины; но доказать это вопреки недоверию всех величайших ученых того времени было нелегким делом. Это можно было сделать эффективно только одним способом, а именно: придав востоковедным исследованиям строго научный характер, требуя от востоковедов не только преданности любителя, но и той же тщательности, детальности и критической точности, которые долгое время считались исключительной собственностью ученых-классиков, занимающихся греческим и латынью. Я не мог бы и думать о том, чтобы дать здесь историю работы, проделанной за последние пятьдесят лет. Она была восхитительно описана в «Истории науки о языке» Бенфея. 2 Даже если бы я попытался привести только имена тех, кто наиболее отличился действительно оригинальными открытиями — имена Боппа, Потта, Гримма, Бюрнуфа, Роулинсона, Миклошича, Бенфея, Куна, Цойсса, Уитли, Стокса, — боюсь, мой список был бы сочтен очень неполным.

Но давайте посмотрим на то, чего достигли эти люди и многие другие, последовавшие за их знаменами! Восток, некогда страна снов, басен и фей, стал для нас страной несомненной реальности; занавес между Западом и Востоком был поднят, и наш старый забытый дом снова предстает перед нами в ярких красках и четких очертаниях. Два мира, разделенные на тысячи лет, воссоединились, как по волшебству, и мы чувствуем себя богатыми прошлым, которое вполне может быть гордостью нашей благородной арийской семьи. Мы больше не говорим расплывчато и поэтично «Ex Oriente Lux» (С Востока свет), но мы знаем, что все самые жизненно важные элементы наших знаний и цивилизации — наши языки, наши алфавиты, наши цифры, наши веса и меры, наше искусство, наша религия, наши традиции, сами наши детские сказки — приходят к нам с Востока; и мы должны признаться, что если бы не лучи восточного света, будь то арийского, семитского или хамитского, которые вызвали к жизни скрытые зародыши темного и безрадостного Запада, Европа, ныне сам свет мира, могла бы навсегда остаться бесплодным и забытым мысом первобытного азиатского континента. Мы действительно живем в новом мире; барьер между Западом и Востоком, который казался непреодолимым, исчез. Восток наш, мы его наследники и по праву претендуем на свою долю в его наследии.

Мы знаем, что значило для северных народов, старых варваров Европы, войти в духовный контакт с Римом и Грецией и узнать, что за пределами маленького, бедного мира, в котором они жили, существовал более старый, более богатый, более яркий мир, древний мир Рима и Афин, с его искусствами и законами, его поэзией и философией, все из которых они могли назвать своими и сделать своими, претендуя на наследие прошлого. Мы знаем, как с того времени классический и тевтонский духи смешались вместе и образовали тот поток современной мысли, на берегах которого мы сами живем и движемся. Новый поток сейчас вливается в то же русло, поток восточной мысли, и уже цвета старого потока очень ясно показывают влияние этого нового притока. Посмотрите на любую из важных работ, опубликованных за последние двадцать лет, не только по языку, но и по литературе, мифологии, праву, религии и философии, и вы увидите на каждой странице действие нового духа. Я не говорю, что Восток когда-либо сможет научить нас новым вещам, но он может поставить перед нами старые вещи и позволить нам извлечь из них уроки, более странные и поразительные, чем все, о чем мечталось в нашей философии.

Прежде всего, изучение Востока преподало нам тот же урок, который северные народы когда-то усвоили в Риме и Афинах: что существуют другие миры, кроме нашего, что существуют другие религии, другие мифологии, другие законы и что история философии от Фалеса до Гегеля — это не вся история человеческой мысли. По всем этим предметам Восток предоставил нам параллели и все, что подразумевается в параллелях, а именно: возможность сравнивать, измерять и понимать. Сравнительный дух — это поистине научный дух нашего века, да и всех веков. Эмпирическое знакомство с отдельными фактами не составляет знания в истинном смысле этого слова. Все человеческое знание начинается с Двух или Диады, постижения двух отдельных вещей как одного. Если в наши дни мы все еще можем цитировать Аристотеля, мы можем смело сказать, что «нет науки о том, что уникально». Отдельное событие может быть чисто случайным, оно приходит и уходит, оно необъяснимо, оно не требует объяснения. Но как только один и тот же факт повторяется, начинается работа сравнения, и делается первый шаг в том удивительном процессе, который мы называем обобщением и который лежит в основе всех интеллектуальных знаний и всех интеллектуальных языков. Этот примитивный процесс сравнения повторяется снова и снова, и когда мы сейчас даем название «сравнительный» высшему виду знаний в каждой отрасли науки, мы лишь заменили старое слово «интеллигентный» (т. е. interligent, или переплетающийся) новым и более выразительным термином — «сравнительный». Я ничего не скажу о полной революции в изучении языков с помощью сравнительного метода, ибо здесь я могу сослаться на такие имена, как Моммзен и Курциус, чтобы показать, что лучшие из ученых-классиков сами наиболее готовы признать важность результатов, полученных путем переплетения восточной и западной филологии.

Но возьмите мифологию. Пока мы имели дело только с мифологией классических народов, мы смотрели на нее просто как на странную, аномальную и иррациональную. Однако, когда те же странные истории, те же галлюцинации появились в самой древней мифологии Индии, когда не только характер и достижения, но и сами имена некоторых богов и героев оказались теми же самыми, тогда каждый вдумчивый наблюдатель увидел, что в этом древнем безумии должна быть система, что в этой странной толпе богов и героев должен быть какой-то порядок и что задачей сравнительной мифологии должно быть выяснение того, какой разум есть во всей этой массе неразумия.

Тот же сравнительный метод был применен и к изучению религии. Все религии — восточные, и, за исключением христианской, их священные книги написаны на восточных языках. Поэтому материалы для сравнительного изучения религиозных систем мира должны были быть предоставлены востоковедами. Но гораздо важнее этих материалов — дух, в котором они рассматривались. Священные книги основных религий человечества должны были быть поставлены рядом с полной беспристрастностью, чтобы различить моменты, которые они разделяют, а также те, которые присущи каждой из них. Результаты, уже полученные этим простым сопоставлением, полны важных уроков, и тот факт, что истины, в которых согласны все религии, намного превосходят те, в которых они расходятся, едва ли был достаточно оценен. Я чувствую уверенность, однако, что придет время, когда те, кто в настоящее время заявляет, что больше всего обеспокоен нашими исследованиями, будут наиболее благодарны за нашу поддержку — за то, что мы показали доказательствами, которые нельзя опровергнуть, что все религии происходят из одной и той же священной почвы, человеческого сердца; что все они оживляются одним и тем же божественным духом, тихим веянием; и что, хотя внешние формы религии могут меняться, могут увядать и разрушаться, все же, пока человек остается тем, что он есть и чем он был, он будет постулировать снова и снова Бесконечное как само условие Конечного, он будет жаждать чего-то, чего мир не может дать, он будет чувствовать свою слабость и зависимость и в этой слабости и зависимости обнаружит глубочайшие источники своей надежды, доверия и силы.

Терпеливое изучение священных писаний мира — это то, что требуется в настоящее время больше всего остального, чтобы прояснить наши собственные идеи о происхождении, природе, целях религии. Не может быть науки об одной религии, но может быть наука о многих. Мы уже усвоили один урок: что за беспомощными выражениями, которые язык изобрел, будь то на Востоке или на Западе, для высказывания невысказываемого, будь то Дьяушпита или Ахурамазда, будь то Иегова или Аллах, будь то Все или Ничто, будь то Первопричина или Наш Отец небесный, стоит одно и то же намерение, одно и то же стремление, одно и то же заикание, одна и та же вера. Другие уроки последуют, пока в конце концов мы не сможем восстановить ту древнюю связь, которая объединяет не только Восток с Западом, но и всех членов человеческой семьи, и, возможно, научимся понимать, что имел в виду персидский поэт, когда писал много веков назад (я цитирую из «Священной антологии» г-на Конуэя): «Разнообразие поклонения разделило человеческий род на семьдесят два народа. Из всех их догматов я выбрал один — Любовь к Богу».

И этот сравнительный дух не ограничивается лечением языка, мифологии и религии. В то время как до сих пор мы знали происхождение и распространение большинства древних искусств и наук только по одному каналу и должны были довольствоваться прослеживанием их источников до Греции и Рима, а оттуда вниз по главному руслу европейской цивилизации, теперь для многих из них у нас есть одна или две параллельные истории в Индии и Китае. История геометрии, например — первое формирование геометрических концепций или технических терминов — была до сих пор известна нам только из Греции: теперь мы можем сравнить постепенную разработку геометрических принципов как в Греции, так и в Индии и таким образом прийти к некоторому представлению о том, что является естественным или неизбежным, а что случайным или чисто личным в каждой из них. Было известно, например, что в Греции расчет твердых тел начался со строительства алтарей, и вы сегодня услышите от д-ра Тибо, что в Индии также первый импульс к геометрической науке был дан не измерением полей, как подразумевает название, а тщательными обрядами при строительстве алтарей.

Подобные совпадения и расхождения были выявлены сравнительным изучением истории астрономии, музыки, грамматики, но, прежде всего, сравнительным изучением философской мысли. Действительно, существует мало проблем в философии, которые не занимали бы индийский ум, и ничто не может сравниться с интересом наблюдения за индусом и греком, работающими над одними и теми же проблемами, каждый по-своему, но оба в конце концов приходящие к почти одним и тем же результатам. Таковы совпадения между ними, что совсем недавно выдающийся немецкий профессор 3 опубликовал трактат, чтобы показать, что греки заимствовали свою философию из Индии, в то время как другие склоняются к мнению, что в философии индусы являются учениками греков. Это то же самое чувство, которое побудило Дугалда Стюарта, когда он увидел поразительное сходство между греческим и санскритом, утверждать, что санскрит должен был быть составлен по образцу греческого и латинского теми архи-фальсификаторами и лжецами, брахманами, и что вся санскритская литература была навязыванием. Сравнительный метод положил конец таким насильственным теориям. Он учит нас, что то, что возможно в одной стране, возможно и в другой; он показывает нам, что, как существуют предшественники Платона и Аристотеля в Греции, так существуют предшественники философий Веданты и Санкхьи в Индии, и что каждая из них имела свой собственный независимый рост. Это правда, что когда мы впервые встречаем в индийской философии наших старых друзей, четыре или пять элементов, атомы, нашу метафизику, нашу логику, наш силлогизм, мы поражены; но мы вскоре обнаруживаем, что, учитывая человеческий ум и человеческий язык, и мир, которым мы окружены, различные системы философии Фалеса и Гегеля, Вьясы и Капилы являются неизбежными решениями. Они все приходят и уходят, они поддерживаются и опровергаются, пока, наконец, вся философия не заканчивается там, где она должна начинаться, — с исследования необходимых условий и неизбежных форм знания, представленных критикой Чистого разума и, что еще важнее, критикой Языка.

Многое было сделано в последнее время для индийской философии, особенно Баллантайном и Холлом, Коуэллом и Гофом, редакторами «Bibliotheca Indica» и «Pandit». Тем не менее, весьма желательно, чтобы некоторые молодые ученые, хорошо сведущие в истории европейской философии, более пылко посвятили себя этой многообещающей отрасли индийской литературы. Без сомнения, они сочли бы большой помощью, если бы смогли провести несколько лет в Индии, чтобы узнать от последних и быстро исчезающих представителей некоторых старых школ индийской философии то, чему могут научить только они. Что может быть сделано таким сочетанием восточных и западных знаний, было недавно показано отличной работой, проделанной д-ром Кильхорном, профессором санскрита в колледже Деккан в Пуне. Но сейчас так много опубликованных материалов, и санскритские рукописи также так легко получить из Индии, что многое можно было бы сделать в Англии, или во Франции, или в Германии — многое, что представляло бы интерес не только для востоковедов, но и для всех философов, чьи способности к независимому суждению не полностью притуплены изучением Платона и Аристотеля, Беркли, Юма и Канта.

Я до сих пор останавливался главным образом на мощном влиянии, которое Восток, и в частности Индия, оказал на интеллектуальную жизнь и работу Запада. Но прогресс востоковедных исследований в Европе и открытие той духовной связи, которая связывает Индию и Англию, также произвели практические эффекты величайшего значения на Востоке. Индусы, в своем первом общении с английскими учеными, представили им сокровища своей родной литературы со всей естественной гордостью нации, которая считала себя старейшей, мудрейшей, самой просвещенной нацией в мире. На время, но лишь на короткое время, претензии их литературы на баснословную древность были признаны, и, ослепленные неожиданным открытием новой классической литературы, люди бредили красотой санскритской поэзии в истинно восточных тонах. Затем последовала внезапная реакция, и сами туземцы, становясь все более и более знакомыми с европейской историей и литературой, начали чувствовать ребячество своих претензий и почти стыдиться своих собственных классиков. Это было национальное несчастье. Народ, который не может чувствовать гордости за прошлое, за свою историю и литературу, теряет главную опору своего национального характера. Когда Германия находилась в самой глубине своей политической деградации, она обратилась к своей древней литературе и черпала надежду на будущее из изучения прошлого. Нечто подобное происходит сейчас в Индии. Новый вкус, не без некоторых политических ингредиентов, возник к древней литературе страны; более разумная оценка их реальных достоинств пришла на смену экстравагантному восхищению шедеврами их старых поэтов; наблюдается возрождение в изучении санскрита, удивительная активность в переиздании санскритских текстов, и среди индусов есть следы растущего чувства, не очень отличающегося от того, которое описал Тацит, когда сказал о германцах: «Кто поехал бы в Германию, страну без природной красоты, с ужасным климатом, жалкую для обработки или созерцания — если только это не его отчизна?»

Даже открытие того, что санскрит, английский, греческий и латинский языки являются родственными, не осталось без влияния на ученых и мыслителей, или лидеров общественного мнения в Индии. Они, больше, чем другие, чувствовали одно время наиболее остро интеллектуальное превосходство Запада, и они снова поднялись в собственной оценке, узнав, что физически, или, во всяком случае, интеллектуально, они были и могут быть снова равными грекам, римлянам и саксам. Эти молчаливые влияния часто ускользают от глаз политика и историка, но в критические моменты они решают судьбу целых народов и империй. 4, А

Интеллектуальная жизнь Индии в настоящий момент полна интересных проблем. Слишком модно смотреть только на ее темные стороны и забывать, что такие интеллектуальные возрождения, свидетелями которых мы являемся в Индии, невозможны без потрясений и неудач. Новая раса людей растет в Индии, которые перешагнули, так сказать, через тысячу лет и сразу вступили в интеллектуальное наследие Европы. Они получают призы в английских школах, получают ученые степени в английских университетах и во всех отношениях являются нашими равными. У них есть искушения, которых нет у нас, и время от времени они поддаются; но у нас тоже есть свои искушения, и мы не всегда сопротивляемся. Едва ли можно верить своим глазам, читая их сочинения, будь то на английском или бенгальском языке, многие из которых сделали бы честь нашим собственным ежеквартальным журналам. Что касается того, что представляет для нас наибольший интерес, их учености, то правда, что старая школа санскритологов вымирает, и многое умрет вместе с ней, чего мы никогда не восстановим; но новая и весьма многообещающая школа студентов санскрита, воспитанная европейскими профессорами, возникает, и они станут, нет, судя по недавним спорам, они уже стали самыми грозными соперниками нашим собственным ученым. Эссе д-ра Бхао Даджи, которого, к моему сожалению, мы недавно потеряли из-за смерти, по спорным вопросам индийской археологии и литературы, весьма ценны. Неутомимый Раджендра Лал Митра оказывает самую отличную услугу в публикациях Азиатского общества в Калькутте, и он обсуждает теории европейских востоковедов со всей легкостью и изяществом английского рецензента. Раджа Бесма, Гирипрасада-синха, только что закончил свое великолепное издание «Белой Яджурведы». Санскритские книги, опубликованные в Калькутте Таранатхой и другими, образуют полную библиотеку, и новый «Словарь санскритского языка» Таранатхи окажется весьма полезным и ценным. Издания санскритских текстов, опубликованные в Бомбее профессором Бхандаркаром, Шанкаром Пандурангом Пандитом и другими, не должны бояться сравнения с лучшими работами европейских ученых. Существует школа местных студентов в Бенаресе, чьи публикации под эгидой г-на Гриффита сделали их журнал «Pandit» незаменимым для каждого санскритолога. Издание «Махабхашьи» Раджарамашастри и Балашастри получило самую высокую оценку от европейских студентов. В «Antiquary», журнале, очень умело руководимом г-ном Берджессом, мы встречаем статьи нескольких ученых туземцев, среди них от Его Высочества принца Траванкора, от Рам Дасс Сена, заминдара Берхампура, от Кашинатха Тримбака Теланга, от Сашагиришастри и других, которые читаются с величайшим интересом и пользой европейскими учеными. Собрание эссе Рам Дасс Сена вполне заслуживает перевода на английский язык, а только что опубликованная «Жизнь поэта Джаядевы» Раджаниканты свидетельствует о том же возрождении литературных вкусов и патриотических чувств.

Помимо этого сугубо литературного движения, в Индии происходит религиозное движение — Брахмо-самадж, которое как по своему происхождению, так и по последующему развитию является главным образом результатом европейского влияния. Оно началось с попытки вернуть современные искаженные формы богослужения к чистоте и простоте Вед; и, приписывая Ведам авторитет Божественного Откровения, надеялись обеспечить тот непогрешимый авторитет, без которого, как полагали, никакая религия невозможна. Как это движение было остановлено и направлено в новое русло? Просто публикацией Вед и трудами европейских ученых, таких как Стивенсон, Милль, Розен, Вильсон и другие, которые показали туземцам, чем на самом деле являются Веды, и заставили их увидеть безумие своего пути. Таким образом, религия, литература, весь характер народа Индии становятся все более индоевропейскими. Они работают на нас, как мы работаем на них. Я получил немало писем от местных ученых, в которых они выражают свое восхищение удивительными достижениями европейской изобретательности — железными дорогами, телеграфами и всем остальным; и все же то, что, по их собственному признанию, порадовало и удивило их больше всего, — это интерес, который мы проявили к их литературе, и новая жизнь, которую мы вдохнули в их древнюю историю. Я знаю, что эти дела кажутся мелкими, когда мы находимся рядом с ними, когда мы в самом их центре. Подобно запутанным нитям, висящим на ткацком станке, они кажутся бесполезными и бесцельными. Но история ткет свою основу из всех них, и спустя некоторое время, когда мы видим полный и законченный узор, мы понимаем, что ни один цвет, каким бы неброским он ни был, нельзя было исключить, ни один оттенок, каким бы слабым он ни был, нельзя было упустить, не испортив целого.

А теперь, представив этот отчет о нашем управлении, позвольте мне в заключение сказать несколько слов о том, на какую поддержку и сочувствие общественности могут рассчитывать востоковедные исследования.

Позвольте мне начать с университетов — я имею в виду, конечно, английские университеты — и, в частности, с того университета, который долгие годы был для меня Alma Mater, Оксфорда. Хотя у нас там есть или основываются кафедры по каждой отрасли богословия, юриспруденции и естественных наук, у нас почти нет условий для изучения восточных языков. У нас есть кафедра иврита, прославленная величайшим из ныне живущих теологов Англии, и у нас есть кафедра санскрита, оставившая свой след в истории санскритской литературы; но для современных языков Индии, будь то арийские или дравидийские, для языка и литературы Персии, как древней, так и современной, для языка и древностей Египта и Вавилона, для китайского, турецкого, да и даже для арабского, нет ничего, что заслуживало бы названия кафедры. Когда в отчете о реформе университета я осмелился указать на эти пробелы и заметить, что в самых маленьких немецких университетах большинство этих предметов представлены профессорами, меня спросили, серьезно ли я утверждаю, что Оксфорд, первый университет в том, что по праву называют величайшей Восточной империей, действительно должен поддерживать изучение восточных языков.

Второе наше требование касается миссионерских обществ. В последнее время я подвергся суровому порицанию за мою предполагаемую враждебность к миссионерской деятельности. Все, что я могу сказать, — это то, что я хотел бы, чтобы на каждого миссионера, который у нас есть сейчас, приходилось десять. Я всегда считал миссионеров одними из своих лучших друзей; я снова и снова признавал, как много востоковедение и лингвистические исследования в целом обязаны им, и я горжусь тем, что даже сейчас, когда миссионеры на родине поносили меня на чем свет стоит, миссионеры за рубежом, преданные, трудолюбивые миссионеры, благодарили меня за то, что я сказал о них и их работе в своей проповеди для мирян в Вестминстерском аббатстве в декабре прошлого года.

Теперь мне кажется, что, прежде всего, наши университеты, и я снова думаю главным образом об Оксфорде, могли бы сделать для миссий гораздо больше, чем они делают в настоящее время. Если бы у нас был достаточный штат профессоров восточных языков, мы могли бы готовить молодых миссионеров к их работе и время от времени могли бы посылать таких людей, как Паттесон, епископ Меланезии, который был оксфордцем до мозга костей. И в этих миссионерах мы могли бы иметь не только апостолов религии и цивилизации, но в то же время и ценнейших пионеров научных исследований. Я знаю, что на родине есть авторитеты, которые заявляют, что такое сочетание невозможно или, по крайней мере, нежелательно; что человек не может служить двум господам и что миссионер должен заниматься своим делом и ничем иным. Ничто, я полагаю, не может быть более ошибочным. Прежде всего, некоторые из наших наиболее эффективных миссионеров были теми, кто также проделал превосходную работу в качестве ученых, и всякий раз, когда я беседовал на эту тему с миссионерами, которые видели активную службу, все они соглашались, что они не могут заниматься обращением в веру весь день напролет и что нет ничего более освежающего и бодрящего для них, чем какая-либо литературная или научная работа. Теперь я хотел бы видеть следующее: я хотел бы, чтобы десять или двадцать наших стипендий для иногородних членов колледжей, которые в настоящее время приносят больше вреда, чем пользы, были выделены на миссионерскую работу и предоставлялись молодым людям, получившим степень, которые, будь то миряне или священнослужители, готовы работать помощниками миссионеров на отдаленных станциях с четким пониманием того, что они должны посвящать часть своего времени научной работе, будь то изучение языков, цветов или звезд, и что они должны каждый год присылать отчет о своих трудах. Эти люди были бы подобны научным консулам, к которым студенты на родине могли бы обращаться за информацией и помощью. У них было бы гораздо больше возможностей проявить себя в по-настоящему полезной работе, чем в Лондоне, и через десять лет они могли бы либо вернуться в Европу с прочной репутацией, либо, если обнаружат, что у них есть истинное призвание к миссионерской работе, посвятить ей всю свою жизнь. Хотя, на мой взгляд, нет более благородной работы, чем работа миссионера, я все же верю, что подобная связь с университетами и учеными подняла бы их положение, вызвала бы более широкий интерес и обеспечила бы миссионерскому делу добрую волю тех, чья воля склонна становиться законом.

В-третьих, я считаю, что востоковедные исследования могут претендовать на поддержку со стороны колоний и колониальных правительств. Английские колонии разбросаны по всему земному шару, и многие из них находятся в таких местах, где можно было бы проделать огромный объем полезной научной работы, и она была бы проделана при малейшем поощрении со стороны местных властей и при наличии систематического руководства со стороны Колониального министерства на родине. Несколько лет назад я осмелился обратиться по этому вопросу к министру по делам колоний, и в результате во все английские колонии было направлено письмо с приглашением предоставить информацию о языках, памятниках, обычаях и традициях коренных народов. За последние пять-шесть лет на родину было прислано несколько весьма ценных отчетов, но когда было предложено опубликовать эти отчеты в постоянной форме, расходы, которые потребовались бы для ежегодной печати тома колониальных отчетов и которые не превысили бы нескольких сотен фунтов стерлингов для всех колоний Британской империи, часть из которых была бы возмещена за счет продажи книги, были сочтены слишком большими.

Теперь мы должны помнить, что в настоящий момент некоторые племена, живущие в английских колониях или вблизи них в Австралии, Полинезии, Африке и Америке, фактически вымирают, их языки исчезают, их обычаи, традиции и религии скоро будут полностью стерты с лица земли. Для исследователя языка диалект дикого племени так же ценен, как санскрит или иврит, более того, для решения определенных проблем — даже более ценен; каждый из этих языков является результатом роста в течение тысяч и тысяч лет, работой миллионов и миллионов человеческих существ. Если бы они были сохранены сейчас, они могли бы впоследствии заполнить самые критические пробелы в истории человеческого рода. В Риме во времена Сципионов сотни людей могли бы записать грамматику и словарь этрусского, оскского или умбрийского языка; но тогда, как и сейчас, были люди, которые пожимали плечами и говорили: «Какая польза от сохранения этих варварских, грубых идиом?» Что бы мы сейчас отдали за такие записи?

И это еще не все. Изучение диких племен приобрело в последнее время новый интерес, когда вопрос о точном отношении человека к остальному животному миру вновь взволновал страсти не только научных исследователей, но и широкой публики. Теперь для решения этого вопроса нужны факты, а не теории, и эти факты могут быть получены только путем терпеливого изучения низших рас человечества. Когда религия считалась специфической чертой человека, многие путешественники утверждали, что видели расы без каких-либо религиозных идей; когда язык стали считать настоящей пограничной линией между человеком и зверем, утверждали, что существуют люди без языка. Теперь все, что нам нужно знать, — это факты, какими бы ни были выводы. Отнюдь не легко решить, есть ли у диких племен религия или нет; во всяком случае, это требует такой же проницательности и такой же честности намерений, как и выяснение того, есть ли религия у людей с самым высоким интеллектом среди нас. Я называю Введение к «Первым началам» Спенсера глубоко религиозным, но я вполне могу понять, что миссионер, составляя отчет о племени спенсерианских дикарей, может заявить, что у них нет никакого представления о религии. Глядя на отчет, присланный недавно неутомимым губернатором Нового Южного Уэльса сэром Геркулесом Робинсоном, я нахожу следующее описание религиозных идей камилароев, одного из самых деградировавших племен в северо-западном округе колонии: