«Утешения в путешествиях, или Последние дни философа»

16 мая 18-- года мы выехали из Неаполя в три часа утра, чтобы посетить руины храмов Пестума. Сменив несколько раз лошадей, около половины второго пополудни мы спускались с холма Эболи к равнине, где возвышаются эти грандиозные памятники древности. Думаю, если бы моя жизнь продлилась десять столетий, я никогда не смог бы забыть то наслаждение, которое испытал в этом восхитительном месте. Мы вышли из экипажа, чтобы подкрепиться, и расположились на траве в тени величественной сосны, созерцая вид вокруг и внизу. Справа тянулись зеленые холмы, покрытые деревьями, в сторону Салерно; за ними виднелись мраморные утесы, образующие южную оконечность Соррентийского залива; прямо у наших ног расстилалась богатая, возделанная земля, полная виноградников и изобилующая виллами, в садах которых оливковые и кипарисовые деревья словно напоминали о том, как близки друг к другу жизнь и смерть, радость и печаль; далекие горы, простирающиеся за равниной Пестума, были в полном расцвете весенней растительности; а в самой дали, словно посреди пустыни, мы видели белые храмы, сверкающие в лучах солнца. Синее Тирренское море завершало очертания этой картины, которая, несмотря на свою красоту, не была безмятежной; дул сильный ветер прямо с юго-запада; это был в буквальном смысле зефир, и его свежесть и сила в середине дня были необычайно целебными и восхитительными; казалось, это дыхание, украденное весной у лета. Я никогда не видел более глубокой и яркой лазури, чем у волн, катившихся к берегу, и эта синева казалась еще более поразительной на фоне чистой белизны их пены. Волнение природы казалось дыханием и пробуждением жизни; шум, производимый колыханием ветвей сосны над нашими головами и стуком ее шишек, заглушался музыкой множества птиц, певших повсюду в окружавших нас деревьях, а воркование горлиц было слышно даже отчетливее, чем ропот волн или свист ветра, так что в споре природы голос любви преобладал. С сердцами, тронутыми этой необычайной сценой, мы спустились к руинам и, взяв на ферме человека, который служил проводником или чичероне, начали осматривать те удивительные остатки, которые пережили даже имя народа, воздвигшего их, и которые остаются почти нетронутыми, в то время как римский и сарацинский города, построенные позже, были разрушены. Мы гуляли полчаса вокруг храмов на солнце, когда наш проводник указал нам на опасность заражения малярией, которой, как известно, печально славится это место, и посоветовал нам укрыться внутри храма Нептуна. Мы последовали его совету, и мои спутники начали измерять окружность одной из дорических колонн, когда внезапно обратили мое внимание на незнакомца, сидевшего на складном стуле за ней. Появление кого-либо в этом месте в это время было достаточно примечательным, но человек, находившийся перед нами, по своему одеянию и облику был бы примечателен где угодно. Когда мы впервые увидели его, он был занят тем, что писал в записной книжке, но немедленно встал и поприветствовал нас, слегка, но изящно склонив голову; это позволило мне отчетливо разглядеть его фигуру и одежду. Он был чуть выше среднего роста, худощав, но с хорошо сложенными конечностями; его лицо было необычайно умным, глаза орехового цвета, но полные и сильные, лоб гладкий и без морщин, и если бы не несколько седых волос, серебривших его каштановые кудри, можно было бы подумать, что он едва достиг среднего возраста; нос был с горбинкой, выражение нижней части лица необычайно приятное, и когда он заговорил с нашим проводником, что он сделал с необычайной беглостью на неаполитанском диалекте, я подумал, что никогда не слышал более приятного голоса — звучного, но нежного и серебристого. Его одежда была весьма своеобразной, почти как у священнослужителя, но грубой и светлой; на земле рядом с ним лежал большой испачканный белый шляпа, к которой была прикреплена паломническая раковина, а на шее висел длинный античный синий эмалированный флакон, похожий на те, что находят в греческих гробницах, прикрепленный к четкам из грубых бусин. Он взял свою шляпу и, казалось, собирался удалиться в другую часть здания, когда я извинился за то, что мы прервали его занятия, попросил его возобновить их и заверил, что наше пребывание в здании будет лишь мгновенным, ибо я видел, что солнце закрыло облако, яркость которого и была причиной нашего ухода. Я говорил по-итальянски; он ответил по-английски, заметив, что полагает, будто страх перед малярийной лихорадкой побудил нас искать укрытия в тени: но сейчас слишком рано для того, чтобы иметь серьезные опасения перед этим коварным врагом; однако, добавил он, этот флакон, который вы, возможно, заметили у меня на груди, я ношу с собой как предполагаемое средство защиты от последствий малярии, и, насколько позволяет мой опыт, пусть и весьма ограниченный, он эффективен. Я рискнул спросить его, что может содержать этот флакон, так как о таком благе следовало бы оповестить мир. Он ответил: «Это смесь, которая медленно выделяет вещество, называемое химиками хлором, которое, как известно, губительно для заразных начал; и мой друг, который много лет жил в Италии и провел множество экспериментов с ним, подвергая себя опасности лихорадки в худшие сезоны и в худших местах, верит, что это надежное профилактическое средство. Я не убежден в этом; но вреда от него быть не может; и в ожидании новых доказательств его полезности я применяю его, не питая ни малейшего доверия к его силе; и я не подвергаю себя такой же опасности, как мой друг, ради эксперимента». Я сказал: «Я полагаю, что многие ученые — в том числе Брокки — сомневались в существовании какого-либо специфического вещества в атмосфере, вызывающего перемежающиеся лихорадки в болотистых странах и жарком климате; и были более склонны приписывать болезнь физическим причинам, зависящим от больших перепадов температуры между днем и ночью и от охлаждающего воздействия густых туманов, обычных в таких местах вечером и утром; и, исходя из этой гипотезы, они рекомендовали теплую шерстяную одежду и огонь по ночам как лучшие средства защиты от этих разрушительных болезней, столь фатальных для крестьян, остающихся летом и осенью в окрестностях маремм Рима, Тосканы или Неаполя». Незнакомец сказал: «Я знаком с мнениями этих господ, и они, несомненно, весомы; но то, что специфическое заразное вещество не было обнаружено химическими средствами в атмосфере болот, не доказывает его отсутствия. Мы так мало знаем об этих агентах, воздействующих на человеческий организм, что рассуждать на эту тему бесполезно. Не может быть сомнений, что полоса малярии над Понтийскими болотами отмечена густым туманом утром и вечером, и большинство старых римских городов располагались на возвышенностях, вне досягаемости этого тумана. Я сам испытывал особое воздействие на органы обоняния в окрестностях болот вечером после очень жаркого дня; и случаи, когда люди заболевали перемежающейся лихорадкой после однократного пребывания в месте, зараженном малярией в сезон лихорадок, дают, я думаю, веское основание полагать, что в атмосфере таких мест существует нечто вроде ядовитого материала; но я лишь высказываю сомнения. Надеюсь, прогресс физиологии и химии в недалеком будущем решит эту важную проблему». Амброзио теперь вышел вперед и, поклонившись незнакомцу, сказал, что берет на себя смелость, видя по его знакомству с чичероне, что он хорошо знает Пестум, спросить его, действительно ли массы травертина, из которых были сложены циклопические стены и храмы, были образованы водными отложениями реки Силаро, как он часто слышал. Незнакомец ответил, «что они, безусловно, были образованы отложениями из воды; и такие отложения создаются Силаро. Но я скорее полагаю, — сказал он, — что озеро в непосредственной близости от города послужило карьером, из которого добывались эти камни; и через полчаса, если хотите, после того как вы закончите осмотр храмов с вашим проводником, я провожу вас к месту, откуда, очевидно, были извлечены огромные массы травертина, marmor tiburtinum, или известкового туфа». Мы поблагодарили его за внимание, приняли его приглашение, совершили обычную прогулку вокруг храмов и вернулись к нашему новому знакомому, который повел нас через городские ворота к берегам пруда или озера неподалеку. Мы подошли к берегам по массе известкового туфа и увидели, что это вещество даже покрыло коркой тростник на берегу. В характере этой воды было что-то особенно меланхоличное; все травы вокруг нее были серыми, словно покрытыми мрамором; несколько буйволов утоляли жажду в ней, но при нашем приближении они дико убежали и, казалось, скрылись в скалистом углублении или карьере в конце озера; там было множество птиц, которые, как я при осмотре обнаружил, были морскими ласточками, порхавшими по поверхности и занятыми вместе с libella, или стрекозой, истреблением мириад комаров, которые поднимались со дна и начинали быть очень назойливыми своими укусами. «Там, — сказал незнакомец, — находится то, что я считаю источником тех больших и прочных камней, которые вы видите на равнине перед собой. Эта вода быстро откладывает известковое вещество, и даже если вы бросите в нее палку, нескольких часов достаточно, чтобы покрыть ее слоем этого вещества. В какую бы сторону вы ни повернули глаза, вы видите массы этого недавно образованного мрамора, следствие разлива озера во время зимних паводков, и в том большом углублении, где вы видели исчезающих буйволов, вы можете заметить, что огромные массы были удалены, словно рукой искусства и в отдаленные времена. Мрамор, который остается в карьере, имеет ту же текстуру и характер, что и тот, который вы видите в руинах Пестума, и я думаю, едва ли возможно сомневаться, что строители этих необычайных сооружений черпали часть своих материалов из этого места». Амброзио выразил согласие с этим мнением незнакомца; а я взял на себя смелость спросить его о количестве известкового вещества, содержащегося в растворе в озере, сказав, что мне кажется, для столь быстрого и значительного эффекта отложения должно быть необычное количество твердого вещества, растворенного водой, или какое-то особое обстоятельство растворения. Незнакомец ответил: «Эта вода похожа на многие, я могу сказать, большинство источников, которые берут начало у подножия Апеннин: она содержит углекислоту в растворе, которая растворила часть известкового вещества породы, через которую прошла. Эта углекислота рассеивается в атмосфере, и мрамор, медленно выпадая в осадок, принимает кристаллическую форму и образует связные камни. Озеро перед нами не особенно богато количеством содержащегося в нем известкового вещества, ибо, как я обнаружил по опыту, пинта его дает не более пяти-шести гран; но количество жидкости и продолжительность времени достаточны, чтобы объяснить огромное количество туфа и породы, которые с течением веков накопились в этом месте». Любопытство Онуфрио было возбуждено этим заявлением незнакомца, и он сказал: «Могу ли я взять на себя смелость спросить, есть ли у вас представление о причине большого количества углекислоты, которая, как вы были так добры сообщить нам, существует в большинстве вод в этой стране?» Незнакомец ответил: «Я, безусловно, сформировал мнение по этому вопросу, которое охотно изложу вам. Едва ли можно сомневаться, что источник вулканического огня находится на небольшом расстоянии от поверхности во всей южной Италии; и этот огонь, воздействуя на известковые породы, из которых состоят Апеннины, должен постоянно высвобождать из них углекислоту, которая, поднимаясь к источникам ключей, осаждаясь из вод атмосферы, должна придавать им их пропитку и позволять им растворять известковое вещество. Мне не нужно останавливаться на Этне, Везувии или Липарских островах, чтобы доказать, что вулканические огни все еще существуют; и нет сомнений, что в более ранние периоды почти вся Италия была опустошена ими; даже сам Рим, вечный город, покоится на кратерах потухших вулканов; и я полагаю, что традиционное и баснословное предание о разрушениях, произведенных пожаром Фаэтона в колеснице солнца и его падением в По, относилось к великому и грозному извержению вулканического огня, которое распространилось по Италии и прекратилось только у реки По у подножия Альп. Как бы то ни было, источники углекислоты многочисленны не только в Неаполитанском, но также в Римском и Тосканском государствах. Самый великолепный водопад в Европе, водопад Велино близ Терни, частично питается потоком, содержащим известковое вещество, растворенное углекислотой, и он откладывает мрамор, который кристаллизуется даже посреди своего грохочущего спуска и пены в русле, в которое он падает. Анио, или Тевероне, который почти приближается по красоте к Велино по количеству и разнообразию своих водопадов и каскадов, также является известковой водой; и есть еще более примечательный, который впадает в эту реку ниже Тиволи, и который вы, вероятно, видели в своих экскурсиях по римской Кампанье, называемый lacus Albula, или озеро Сольфатара». Амброзио сказал: «Мы хорошо помним его, мы видели его этой весной; нас возили туда осматривать некоторые древнеримские бани, и мы были поражены синей молочностью воды, величиной источника и неприятным запахом сероводорода, который повсюду окружал озеро». Незнакомец сказал: «Когда вы вернетесь в Лациум, я советую вам еще раз посетить место, которое интересно по ряду причин, некоторые из которых я возьму на себя смелость упомянуть вам. Вы видели только одно озеро, то, где древние римляне воздвигли свои бани, но есть другое, в нескольких ярдах выше него, окруженное очень высоким тростником и почти скрытое им от глаз. Это озеро посылает значительный поток теплой воды в большее озеро, но эта вода менее сильно пропитана углекислотой; самое большое озеро фактически является насыщенным раствором этого газа, который выходит из него в таких количествах в некоторых частях его поверхности, что кажется, будто оно действительно кипит. Я обнаружил экспериментально, что вода, взятая из самой спокойной части озера, даже после взбалтывания и воздействия воздуха, содержала в растворе более своего собственного объема углекислого газа с очень небольшим количеством сероводорода, к присутствию которого, я заключаю, можно отнести его древнее использование при лечении кожных заболеваний. Его температуру, как я установил, зимой в самых теплых частях была выше 80° по Фаренгейту, и она кажется довольно постоянной, ибо я обнаружил, что она отличается лишь на несколько градусов в восходящем источнике в январе, марте, мае и начале июня; следовательно, она снабжается теплом из подземного источника, будучи почти на двадцать градусов выше средней температуры атмосферы. Кирхер подробно описал в своем “Mundus Subterraneus” различные чудеса, касающиеся этого озера, большинство из которых необоснованны, например, что оно бездонно, что на дне у него жар кипящей воды и что плавучие острова поднимаются из бездны, которая его извергает. Должно быть, конечно, очень трудно или даже невозможно измерить глубину источника, который поднимается с такой силой из подземного углубления, и в то время, когда химия сделала небольшие успехи, было легко принять выделение углекислоты за настоящее кипение. Плавучие острова реальны, но ни иезуит, ни кто-либо из писателей, которые с тех пор описывали это озеро, не имели правильного представления об их происхождении, которое чрезвычайно любопытно. Высокая температура этой воды и количество углекислоты, которое она содержит, делают ее особенно пригодной для того, чтобы служить пищей или питанием для растительной жизни. Берега из травертина повсюду покрыты тростником, лишайниками, водорослями и различными видами водных растений, и в то же время, когда идет процесс растительной жизни, происходят кристаллизации известкового вещества, которое повсюду откладывается в результате выхода углекислоты, также придавая постоянную молочность тому, что по своему оттенку было бы иначе синей жидкостью. Так стремительна растительность благодаря разложению углекислоты, что даже зимой массы водорослей и лишайников, смешанные с отложившимся травертином, постоянно отделяются течениями воды от берега и плывут вниз по реке, которая, будучи значительной рекой, никогда не бывает без многих таких маленьких островов на своей поверхности; они иногда имеют размер всего в несколько дюймов и состоят лишь из темно-зеленых водорослей или пурпурных или желтых лишайников, но иногда они достигают нескольких футов в диаметре и содержат семена и различные виды обычных водных растений, которые обычно более или менее покрыты коркой мрамора. Нет, я полагаю, в мире места, где был бы более поразительный пример противопоставления или контраста законов одушевленной и неодушевленной Природы, сил неорганического химического сродства и сил жизни. Растения при такой температуре и повсюду окруженные пищей производятся с удивительной быстротой, но кристаллизации образуются с такой же скоростью, и они не успевают возникнуть, как разрушаются вместе. Несмотря на сернистые испарения из озера, количество растительного вещества, образующегося там, и его тепло делают его прибежищем бесконечного разнообразия племен насекомых, и даже в самые холодные зимние дни на растениях, окружающих его берега, или на его плавучих островах можно наблюдать множество мух, и там можно увидеть количество их личинок, иногда покрытых коркой и полностью уничтоженных известковым веществом, что часто является судьбой самих насекомых, а также различных видов моллюсков, которые встречаются среди растений, растущих и разрушающихся в травертине на его берегах. Бекасы, утки и различные водоплавающие птицы часто посещают эти озера, вероятно, привлеченные температурой и количеством пищи, которой они изобилуют; но они обычно ограничиваются берегами, так как углекислота, выделяющаяся с поверхности, была бы для них фатальной, если бы они рискнули плавать по ней, когда она спокойна. В мае 18-- года я закрепил палку на массе травертина, покрытой водой, и исследовал ее в начале апреля следующего года с целью определения природы отложений. Вода была ниже в это время, тем не менее, мне стоило некоторого труда с помощью остроконечного молотка разбить массу, которая прилипла к нижней части палки; она была несколько дюймов в толщину. Верхняя часть представляла собой смесь легкого туфа и листьев водорослей; ниже этого был более темный и твердый травертин, содержащий черные и разложившиеся массы водорослей; в нижней части травертин был более твердым и серого цвета, но с полостями, которые, я не сомневаюсь, были образованы разложением растительного вещества. Я провел много часов, я могу сказать, много дней, изучая явления этого удивительного озера; оно вызвало много ходов мысли в моем уме, связанных с ранними изменениями нашего земного шара, и я иногда рассуждал от форм растений и животных, сохранившихся в мраморе в этом теплом источнике, к более грандиозным отложениям в вторичных породах, где зоофиты или коралловые насекомые работали в грандиозном масштабе, и где пальмы и ныне неизвестные растения сохранились вместе с останками крокодилов, черепах и гигантских вымерших животных рода ящеров, которые, по-видимому, принадлежали к периоду, когда весь земной шар обладал гораздо более высокой температурой. Я также часто был побуждаем, благодаря замечательным явлениям, окружающим меня в том месте, сравнивать дела человека с делами Природы. Бани, воздвигнутые там почти двадцать столетий назад, представляют собой лишь груды руин, и даже кирпичи, из которых они были построены, хотя и закаленные огнем, рассыпались в прах, в то время как массы травертина вокруг, хотя и образованные изменчивым источником из самых недолговечных материалов, затвердели со временем, и самые совершенные остатки величайших руин в вечном городе, такие как триумфальные арки и Колизей, обязаны своей долговечностью этому источнику. Затем, из всего, что мы знаем, это озеро, за исключением некоторого изменения в его размерах, остается почти в том же состоянии, в котором оно было описано 1700 лет назад Плинием, и я не сомневаюсь, содержит те же виды плавучих островов, те же растения и тех же насекомых. В течение пятнадцати лет, что я знаю его, оно казалось совершенно идентичным в этих отношениях, и все же оно имеет характер случайного явления, зависящего от подземного огня. Как удивительны тогда те законы, по которым даже самые скромные типы органического существования сохраняются, хотя и рождаются среди источников своего разрушения, и по которым своего рода бессмертие дается поколениям, плывущим, так сказать, как мимолетные пузырьки, по потоку, поднятому из глубочайших пещер земли и мгновенно теряющему то, что можно назвать своим духом в атмосфере». Эти последние наблюдения незнакомца напомнили мне некоторые явления, которые я наблюдал много лет назад и которым тогда не мог дать удовлетворительного объяснения. Я охотился в болотах, окружающих руины Габии, где все еще есть остатки, предположительно Александрийского акведука; я заметил небольшой изолированный холм, по-видимому, полностью состоящий из травертина, и с его вершины были образования туфа, которые явно были произведены проточной водой, но вся масса была теперь совершенно сухой и покрытой коркой растений. Сначала я подозревал, что эта маленькая гора была образована струей известковой воды, своего рода маленьким фонтаном, аналогичным Гейзеру, который отложил травертин и продолжал подниматься через бассейн, вытекая с более высокого уровня; но неправильная форма возвышенности не соответствовала этой идее, и я остался в недоумении относительно этого факта, не в силах удовлетворить себя относительно его причины. Взгляды незнакомца теперь казались мне вероятными в том, что известковая вода вытекала из древних утечек в акведуке и образовала холмик, который заключил в оболочку кирпичи сооружения, которые в других частях, где не были покрыты травертином, полностью разрушились, деградировали и исчезли из почвы. Я упомянул об этом обстоятельстве и своем подозрении относительно его природы. Незнакомец сказал: «Вы совершенно правы в своей идее. Я хорошо знаю это место, и если бы вы не упомянули его, я бы, вероятно, привел его как пример, в котором произведения искусства сохраняются, так сказать, благодаря случайностям Природы. Я был так поражен этим видом в прошлом году, что велел рабочим частично удалить травертин, и я нашел под ним канал акведука в идеальном состоянии, а кирпичи арок такими же неповрежденными, как если бы они были только что уложены». Незнакомец едва закончил это предложение, как был прерван Онуфрио, который сказал: «Я всегда полагал, что в любой геологической системе вода рассматривается как причина разрушения или деградации поверхности, но во всех случаях, которые вы упомянули, она предстает скорее как консервативная сила, не разрушающая, а скорее производящая». «Это общий порок философских систем, — ответил незнакомец, — что они обычно основываются на нескольких фактах, которые они хорошо объясняют, и расширяются человеческой фантазией на все явления Природы, многим из которых они должны противоречить. Человеческие интеллектуальные способности настолько слабы, что они с трудом могут охватить одну серию явлений, и они, следовательно, должны потерпеть неудачу, когда распространяются на всю Природу. Вода своим обычным действием, как изливающаяся из атмосферы в виде дождя и потоков, стремится выровнять и деградировать поверхность и уносит материал суши в лоно океана. Огонь, напротив, при вулканических извержениях обычно поднимает горы, возвышает поверхность и создает острова даже посреди моря. Но эти законы не неизменны, как доказывают случаи, к которым мы только что обратились, и части поверхности земного шара иногда разрушаются даже огнем, примеры чего можно увидеть на Флегрейских полях, и острова, поднятые одним вулканическим извержением, были погружены в море другим. В Природе, по сути, нет случайностей; то, что мы называем случайностями, есть результаты общих законов в частном действии, но мы не можем вывести эти законы из частного действия или общий порядок из частичного результата». Амброзио сказал незнакомцу: «Вы, сэр, по-видимому, уделили так много внимания физическим явлениям, что мало что доставило бы нам большее удовольствие, чем узнать ваше мнение относительно ранних изменений и физической истории земного шара, ибо я вижу, что вы не принадлежите к современным геологическим школам». Незнакомец сказал: «Я, безусловно, сформировал мнения или, скорее, предположения по этим предметам, но боюсь, что они едва ли стоят того, чтобы их сообщать; они иногда забавляли меня в часы праздности, но я сомневаюсь, что они позабавят других». Я сказал: «Наблюдения, которые вы уже были так добры сообщить нам о формировании травертина, заставляют нас ожидать не только развлечения, но и наставления».

Незнакомец. — По этим вопросам у меня были факты, которые я мог сообщить; в геологической схеме ранней истории земного шара есть только аналогии, которые могут служить нам руководством, и которые разные умы могут применять и интерпретировать по-разному; но я не буду тратить время на длинное предварительное рассуждение. Астрономические выводы и фактические измерения путем триангуляции доказывают, что земной шар представляет собой сплюснутый у полюсов сфероид, и эта форма, как мы знаем из строгих математических доказательств, является именно той, которую приняло бы жидкое тело, вращающееся вокруг своей оси и ставшее твердым на своей поверхности из-за медленного рассеивания своего тепла или других причин. Я предполагаю, поэтому, что земной шар, в том первом состоянии, в котором воображение может рискнуть его рассматривать, был жидкой массой с огромной атмосферой, вращающейся в пространстве вокруг солнца, и что при его остывании часть его атмосферы конденсировалась в воду, которая занимала часть поверхности. В этом состоянии никакие формы жизни, подобные тем, что сейчас принадлежат нашей системе, не могли населять его; и я предполагаю, что кристаллические породы (или, как их называют геологи, первичные породы), которые не содержат никаких следов прежнего порядка вещей, были результатом первого затвердевания на его поверхности. При дальнейшем остывании вода, которая более или менее покрывала его, сократилась, произошли отложения, моллюски и коралловые насекомые первого творения начали свои труды, и острова появились посреди океана, поднятые из глубины продуктивными энергиями миллионов зоофитов. Эти острова покрылись растениями, приспособленными к высокой температуре, такими как пальмы и различные виды растений, подобные тем, что сейчас существуют в самых жарких частях мира; а подводные скалы или берега этих новых образований суши покрылись водными растениями, на которых различные виды моллюсков и обычных рыб находили себе пищу. Жидкости земного шара при остывании отложили большое количество материалов, которые они содержали в растворе, и эти отложения, склеивая песок, огромные массы коралловых пород и некоторые остатки раковин и рыб, найденные вокруг берегов первобытных земель, произвели первый порядок вторичных пород. По мере того как температура земного шара становилась ниже, были созданы виды яйцекладущих рептилий, чтобы населять его; и черепаха, крокодил и различные гигантские животные рода ящеров, по-видимому, обитали в заливах и водах первобытных земель. Но в этом состоянии вещей не было порядка событий, подобного нынешнему; кора земного шара была чрезвычайно тонкой, а источник огня находился на небольшом расстоянии от поверхности. Вследствие сжатия в одной части массы открывались полости, что вызывало проникновение воды, и происходили огромные вулканические взрывы, поднимавшие одну часть поверхности, опускавшие другую, создававшие горы и вызывавшие новые и обширные отложения из первобытного океана. Изменения такого рода должны были быть чрезвычайно частыми в ранние эпохи природы, и единственные живые формы, остатки которых найдены в пластах, являющихся памятниками этих изменений, — это растения, рыбы, птицы и яйцекладущие рептилии, которые кажутся наиболее приспособленными к существованию в такой войне стихий. Когда эти революции стали менее частыми, а земной шар стал еще более охлажденным, и неравенства его температуры сохранялись горными цепями, более совершенные животные стали его обитателями, многие из которых, такие как мамонт, мегалоникс, мегатерий и гигантская гиена, ныне вымерли. В этот период температура океана, по-видимому, была не намного выше, чем в настоящее время, и изменения, вызванные его случайными извержениями, не оставили никаких консолидированных пород. Тем не менее, одно из этих извержений, по-видимому, было большого масштаба и некоторой продолжительности, и, кажется, было причиной тех огромных количеств обточенных водой камней, гравия и песка, которые обычно называют дилювиальными остатками; и вероятно, что этот эффект был связан с поднятием нового континента в южном полушарии вулканическим огнем. Когда система вещей стала настолько постоянной, что грозных революций, зависящих от разрушения равновесия между нагревающими и охлаждающими агентами, больше не следовало опасаться, произошло сотворение человека; и с того периода произошло мало изменений в физических обстоятельствах нашего земного шара. Вулканы иногда вызывают появление новых островов, части старого континента постоянно смываются реками в море; но эти изменения слишком незначительны, чтобы повлиять на судьбы человека или природу физических обстоятельств вещей. Однако, исходя из гипотезы, которую я принял, следует помнить, что нынешняя поверхность земного шара — это лишь тонкая кора, окружающая ядро из жидкого раскаленного вещества, и, следовательно, нас едва ли можно считать находящимися в полной безопасности от опасности катастрофы от огня.

Онуфрио сказал: «Из того взгляда, который вы приняли, я заключаю, что вы считаете вулканические извержения обязанными центральному огню; действительно, их существование предлагает, я думаю, аргумент в пользу веры в то, что внутренность земного шара жидкая». Незнакомец ответил: «Я прошу вас рассматривать взгляды, которые я развивал, как чисто гипотетические, одно из многих мест отдыха, которые может занять воображение при рассмотрении этого предмета. Существуют, однако, отчетливые факты в пользу идеи, что внутренность земного шара имеет более высокую температуру, чем поверхность; тепло, увеличивающееся в шахтах, чем глубже мы проникаем, и количество теплых источников, которые поднимаются с больших глубин почти во всех странах, безусловно, благоприятствуют этой идее. Мнение, что вулканы обязаны этой общей и простой причине, я думаю, также более соответствует аналогиям вещей, чем предполагать их зависимость от частичных химических изменений, таких как действие воздуха и воды на горючие основания земель и щелочей, хотя чрезвычайно вероятно, что эти вещества могут существовать под поверхностью и могут вызывать некоторые результаты вулканического огня; и по этому предмету моему понятию, возможно, можно больше доверять, так как долгое время я думал, что вулканические извержения обязаны химическим агентам недавно открытых металлов земель и щелочей, и я сделал много, и некоторые опасные, эксперименты в надежде подтвердить это понятие, но тщетно».

Амброзио. — Мы очень обязаны вам за ваши геологические иллюстрации; но они напоминают мне немного некоторые идеи нашего друга Филалета в его замечательном видении, которыми мы можем когда-нибудь развлечь вас в ответ на вашу геологию, если будем удостоены большей части вашей компании. Вы вынуждены прибегать к творениям для всех живых существ в вашем философском романе. Я не вижу, почему вы не должны предполагать творения или расположения мертвой материи по тем же законам бесконечной мудрости, и почему наш земной шар не должен возникнуть сразу как божественное произведение, приспособленное для всех целей живых и разумных природ.

Незнакомец ответил: «Я лишь попытался создать философскую историю, основанную на фактах, известных относительно горных пород и пластов и остатков, которые они содержат. Я начинаю с того, что можно считать творением, жидкого земного шара, снабженного огромной атмосферой, и серию явлений, которые, как я полагаю, являются следствием творения, я предположил произведенными силами, запечатленными в материи Всемогуществом».

Амброзио сказал: «В вашей истории есть такое правдоподобие, что она не противоречит тому немногому, о чем мы информированы Откровением относительно происхождения земного шара, порядка, произведенного в хаотическом состоянии, и последовательности живых форм, порожденных в дни творения, которые могут быть тем, что философы называют “эпохами природы”, ибо день у Всемогущества как тысяча лет, и тысяча лет как один день».

«Я должен возразить, — сказал Онуфрио, — против вашей интерпретации научного взгляда нашего нового знакомого и против вашей склонности смешивать их с космогонией Моисея. Допуская божественное происхождение Книги Бытия, вы должны признать, что она не предназначалась для обучения евреев системам философии, но законам жизни и морали; и великий человек и возвышенный христианин поднял свой голос два столетия назад против этого способа применения и часто искажения смысла Писаний, чтобы сделать их созвучными человеческим фантазиям; “из чего, — говорит лорд Бэкон, — возникают не только ложные и фантастические философии, но также еретические религии”. Если Писания должны быть буквально истолкованы и системы науки найдены в них, Галилео Галилей заслужил свое преследование, и мы должны все еще верить, что солнце вращается вокруг земли».

Амброзио. — Вы ошибаетесь в моем взгляде, Онуфрио, если воображаете, что я желаю воздвигнуть систему геологии на Книге Бытия. Нельзя сомневаться, что первый человек был создан с большим разнообразием инстинктивного или вдохновенного знания, которым должны были также наслаждаться его потомки; и часть этого знания едва ли могла не относиться к земному шару, который он населял, и к объектам, которые окружали его. Человеческому разуму было бы невозможно охватить тайны творения или проследить историю движущихся атомов от их хаотического беспорядка в их расположение в видимой вселенной, увидеть мертвую материю, принимающую формы жизни и одушевления, и свет и силу, возникающие из смерти и сна. Идеи, следовательно, переданные или представленные Моисеем относительно происхождения мира и человека, были самого простого рода и такими, которые подходили раннему состоянию общества; но, хотя общие и простые истины, они были божественными истинами, хотя и облеченными в язык и приспособленными к идеям грубого и необученного народа. И, когда я выражаю свое удовлетворение тем, что нахожу, что они не противоречат утонченным исследованиям современных геологов, я не имею в виду вывести из них систему науки. Я верю, что свет был творением акта Божественной воли; но я не имею в виду сказать, что слова “Да будет свет, и стал свет” были устно произнесены Божеством, и я не имею в виду подразумевать, что современные открытия относительно света вообще связаны с этим возвышенным и великолепным отрывком.

Онуфрио. — Прожив долгое время в Эдинбурге и услышав множество дискуссий о теории доктора Хаттона, или плутонической теории геологии, и будучи чрезвычайно поражен как ее простотой и красотой, ее гармонией с существующими фактами, так и доказательствами, предоставленными ей некоторыми красивыми химическими экспериментами, я не чувствую себя склонным немедленно отказаться от нее ради взглядов, которые я только что услышал объясненными; ибо основные факты, которые наш новый знакомый изложил, я думаю, не противоречат утонченным философским системам профессора Плэйфэра и сэра Джеймса Холла.

Незнакомец. — Я не имею возражений против утонченного плутонического взгляда, как способного объяснить многие существующие явления; действительно, вы должны осознавать, что я сам прибегал к нему. Против чего я выступаю, так это против его применения для объяснения образований вторичных пород, которые, я думаю, ясно принадлежат к порядку фактов, вовсе не охватываемому им. В плутонической системе предполагается один простой и постоянный порядок, который можно считать вечным. Поверхность постоянно воображается как дезинтегрирующаяся, разрушающаяся, деградирующая и смываемая в лоно океана водой, и так же постоянно консолидирующаяся, возвышающаяся и регенерирующаяся огнем, и руины старого образуют фундаменты нового мира. Предполагается, что всегда существуют одни и те же типы, как мертвой, так и живой материи; что остатки пород, растений и животных одного века найдены встроенными в породы, поднятые со дна океана в другом. Теперь, чтобы поддержать этот взгляд, можно было бы ожидать, что не только остатки живых существ, которые в настоящее время населяют земной шар, будут найдены в самых старых вторичных пластах, но даже те искусства человека, самого могущественного и многочисленного из его обитателей, что, как хорошо известно, не является случаем. Напротив, каждый пласт вторичных пород содержит остатки своеобразных и по большей части ныне неизвестных видов растений и животных. В тех пластах, которые являются самыми глубокими и которые, следовательно, должны предполагаться как самые ранние отложенные, формы даже растительной жизни редки; раковины и растительные остатки найдены в следующем порядке; кости рыб и яйцекладущих рептилий существуют в следующем классе; остатки птиц, вместе с теми же родами, упомянутыми ранее, в следующем порядке; остатки четвероногих вымерших видов, в еще более недавнем классе; и только в рыхлых и слегка консолидированных пластах гравия и песка, которые обычно называют дилювиальными образованиями, найдены остатки животных, подобных тем, что сейчас населяют земной шар, вместе с другими, принадлежащими к вымершим видам. Но ни в одном из этих образований, называемых ли вторичными, третичными или дилювиальными, остатки человека или каких-либо его работ не были обнаружены. Я думаю, невозможно рассматривать органические остатки, найденные в любом из более ранних вторичных пластов, например, лиасовый известняк и его однородные образования, не будучи убежденным, что существа, чьими органами они были, принадлежали к порядку вещей, совершенно отличному от нынешнего. Гигантские растения, более близкие к пальмам экваториальных стран, чем к любым другим растениям, могут быть воображены только как жившие при очень высокой температуре; и огромные рептилии, мегалозавры с ластами вместо ног и одетые в панцирь, по размеру равные или даже превосходящие кита; и великие амфибии, плезиозавры, с телами как у черепах, но снабженные шеями длиннее их тел, вероятно, чтобы позволить им питаться растениями, растущими на мелководье первобытного океана, кажутся показывающими состояние, в котором низменности или обширные берега возвышались над огромным спокойным морем, и когда не было великих горных цепей, чтобы производить неравенства температуры, бури или штормы. Если бы поверхность земли сейчас была унесена в глубины океана, или если бы какая-то великая революция вод покрыла существующую сушу, и она снова была бы поднята огнем, покрытая консолидированными отложениями песка или грязи, насколько совершенно отличной она была бы по своим характеристикам от любых вторичных пластов. Ее великими чертами, несомненно, были бы произведения человека — тесаные камни, статуи из бронзы и мрамора, инструменты из железа — и человеческие остатки были бы более обычными, чем остатки животных на большей части поверхности; колонны Пестума или Агридженто, или огромные железные и гранитные мосты Темзы предложили бы поразительный контраст костям крокодилов или ящеров в более старых породах, или даже костям мамонта или elephas primogenius в дилювиальных пластах. И всякий, кто останавливается на этом предмете, должен быть убежден, что нынешний порядок вещей и сравнительно недавнее существование человека как хозяина земного шара так же верно, как разрушение прежнего и иного порядка и вымирание ряда живых форм, которые ныне не имеют типов в бытии и которые оставили свои остатки удивительными памятниками революций Природы.

Онуфрио. — Я не совсем убежден вашими аргументами. Предполагая, что земли Новой Голландии были бы смыты в глубины океана и были бы подняты согласно Хаттоновскому взгляду, как вторичный пласт, подземным огнем, они содержали бы остатки как растений, так и животных, совершенно отличные от любых, найденных в пластах старых континентов; и не могут ли те своеобразные образования, к которым вы обратились, быть, так сказать, случайностями Природы, принадлежащими к своеобразным частям земного шара? И вы говорите о дилювиальном образовании, которое, я заключаю, вы отождествили бы с тем, что принадлежит к катастрофе, описанной в священных писаниях, в которой не найдено человеческих остатков. Теперь, вы, конечно, не будете отрицать, что человек существовал во время этой катастрофы, и он, следовательно, мог существовать в период других революций, которые предполагаются произведенными в Хаттоновских взглядах подземным огнем.

Незнакомец. — Я использовал термин “дилювиальный”, потому что он был принят геологами, но без намерения отождествлять причину образований с потопом, описанным в священных писаниях. Я применяю термин лишь для обозначения рыхлых и обточенных водой пластов, вовсе не консолидированных и отложенных наводнением воды, и в этих странах, которые они покрыли, человек, безусловно, не существовал. Что касается вашего аргумента, производного от Новой Голландии, он кажется мне лишенным веса. В различных климатах и в очень отдаленных частях земного шара найдены вторичные пласты того же порядка, и они содержат всегда тот же вид органических остатков, которые совершенно отличны от любых, ныне предоставляемых существами, принадлежащими к существующему порядку вещей. Катастрофы, которые произвели вторичные пласты и дилювиальные отложения, не могли быть локальными и частичными явлениями, но должны были распространиться на всю или большую часть поверхности земного шара. Остатки подобных моллюсков найдены в известняках старого и нового континентов; зубы мамонта не являются редкостью в различных частях Европы; целые скелеты были найдены в Америке, и даже кожа, покрытая волосами, и целое тело одного из этих огромных вымерших животных было обнаружено в Сибири, сохраненное в массе льда. В самых старых вторичных пластах нет остатков таких животных, как те, что сейчас принадлежат поверхности; и в породах, которые можно рассматривать как более недавно отложенные, эти остатки встречаются лишь редко и с обилием вымерших видов. Кажется, так сказать, постепенное приближение к нынешней системе вещей и последовательность разрушений и творений, подготовительных к существованию человека. Будет бесполезно продвигать эти аргументы дальше. Вы должны допустить, что невозможно защитить положение, что нынешний порядок вещей является древним и постоянным порядком Природы, лишь модифицированным существующими законами, и, следовательно, взгляд, который вы поддержали, должен быть оставлен. Памятники вымерших поколений животных так же совершенны, как памятники вымерших наций; и было бы более разумно предположить, что столбы и храмы Пальмиры были воздвигнуты блуждающими арабами пустыни, чем воображать, что следы своеобразных одушевленных форм в пластах под поверхностью принадлежали ранним и младенческим семьям существ, которые в настоящее время населяют его.

Онуфрио. — Я убежден. Я не буду продвигать свои аргументы дальше, ибо я не буду поддерживать софизмы той школы, которая предполагает, что живая природа претерпела постепенные изменения под воздействием своих раздражимостей и стремлений; что рыба в миллионах поколений созрела в четвероногое, а четвероногое в человека; и что система жизни своими собственными присущими силами приспособилась к физическим изменениям в системе вселенной. Этому абсурдному, расплывчатому, атеистическому учению я предпочитаю даже мечту о пластических силах или ту другую, более современную мечту, что вторичные пласты были созданы, наполненные остатками, так сказать, животной жизни, чтобы смутить спекуляции наших геологических рассуждателей.

Незнакомец. — Я рад, что вы не отступили в пустынную и беззащитную глушь скептицизма или ложной и слабой философии. Я не счел бы стоящим своего времени следовать за вами туда; я так же скоро подумал бы о споре с крестьянином, который сообщает мне, что базальтовые столбы Антрима или Стаффы были произведениями человеческого искусства и воздвигнуты великаном Финмакулом.

В этот момент один из наших слуг пришел сообщить мне, что обед, который готовился для нас на ферме, готов; мы попросили незнакомца оказать нам честь принять участие в нашей трапезе; он согласился, и следующий разговор состоялся за столом.

Филалет. — Размышляя о наших дискуссиях сегодня утром, я не могу не быть немного удивленным их природой; мы говорили только о геологических системах, когда более естественным предметом для нашего разговора были бы эти великолепные храмы и исследование о расе, которой они были воздвигнуты, и богах, которым они были посвящены. Мы сейчас ступаем по месту, которое содержит кости высокоцивилизованного и могущественного народа; однако мы почти невежественны относительно имен, которые они носили, и период их величия потерян в неясности времени.

Амброзио. — Не может быть сомнений, что ранние обитатели этого города были греками и морским и коммерческим народом; предполагалось, что они принадлежат к сибаритской расе, и розы, производящие цветы дважды в год весной и осенью в древние времена здесь, могли бы санкционировать идею, что это целебное место было выбрано колонией, которая довела роскошь и утонченность до высшей степени.

Онуфрио. — Пытаться составить какое-либо мнение относительно народов, которые в древности населяли эти ныне пустынные равнины, бесполезно и является тщетным трудом. В геологической беседе, состоявшейся перед обедом, нам был представлен ряд интересных фактов; и памятники природы, хотя и не говорят на отчетливом языке, все же говорят на языке понятном; но что касается Пестума, то здесь нет ни истории, ни преданий, которые могли бы стать для нас путеводителем; и мы поступим мудро, если возобновим наши философские изыскания, если только мы еще не утомили терпение нашего нового гостя сомнениями или возражениями против его взглядов.

Незнакомец. — Один из вас упомянул в нашем утреннем разговоре о видении, которое имело некоторое отношение к предмету нашей дискуссии, и мне было обещано некоторое разъяснение по этому вопросу.

Я немедленно изложил вкратце свое видение, а также мнения, высказанные Амброзио о ранней истории человечества, и завершил наши дискуссии о религии.

Незнакомец. — Я согласен с Амброзио во мнении по только что упомянутым вами вопросам. В юности я был скептиком; и, полагаю, это обычное дело для молодых людей, склонных к общему и бессистемному чтению и привыкших придавать своим рассуждениям некое подобие математической формы; и именно размышляя о природе интеллектуальных способностей животных в сравнении с человеческими и исследуя природу инстинктивных сил, я стал верующим. После того как у меня сформировалась мысль, что Откровение дано человеку вместо инстинкта, моя вера постоянно крепла; и она возвысилась благодаря многим обстоятельствам, свидетелем которых мне довелось стать во время путешествия по Египту и части Малой Азии, и более всего — благодаря весьма примечательному сну, который приснился мне в Палестине и который, поскольку сейчас почти настал час сиесты, я вам расскажу, хотя, возможно, вы уснете, прежде чем я закончу. Я шел по тому пустынному берегу, где находятся руины Птолемаиды, одного из древнейших портов Иудеи. Был вечер; солнце опускалось в море; я сел на скалу, погруженный в меланхолические размышления о судьбах места, некогда столь знаменитого в истории человечества. Спокойное Средиземное море, сияющее в ярком свете заката, было единственным предметом передо мной. «Эти волны, — сказал я себе, — некогда несли корабли иерусалимского монарха, груженные богатствами Востока, чтобы украсить и почтить святилище Иеговы; здесь теперь не осталось ни следа былого величия, ни торговли; лишь несколько красных камней и битых кирпичей отмечают то, что могло быть некогда процветающим портом, а цитадель наверху, воздвигнутая сарацинами, полна турецких солдат». Янычар, который был моим проводником, и мой слуга готовили мне пищу в палатке, установленной для этой цели, и, ожидая их приглашения к трапезе, я продолжал свои грезы, которые постепенно должны были перейти в сон. Я увидел приближающегося ко мне человека, которого поначалу принял за своего янычара, но, когда он подошел ближе, я обнаружил совсем иную фигуру. Это был очень старый человек с бородой белой как снег; лицо его было смуглым, но бледнее, чем у араба, а черты суровыми, дикими и с особым свирепым выражением; телосложение его было гигантским, но руки иссохшими, а на левой стороне лица был большой шрам, который, казалось, лишил его глаза. Он был одет в черную чалму и черные развевающиеся одежды, а вокруг его талии была большая цепь, которая звенела при каждом движении. Мне пришло в голову, что он один из сантонов, или священных безумцев, столь обычных на Востоке, и я отступил, когда он приблизился ко мне. Он воскликнул: «Не беги, странник; не бойся меня, я не причиню тебе вреда. Ты услышишь мою историю, она может быть тебе полезна». Он говорил по-арабски, но на особом и для меня новом диалекте, однако я понимал каждое слово. «Ты видишь перед собой, — сказал он, — человека, который был воспитан христианином, но отрекся от поклонения единому верховному Богу ради суеверий язычников. Я стал отступником в правление императора Юлиана, и этот государь поручил мне руководить восстановлением храма в Иерусалиме, чем намеревался опровергнуть пророчества и нанести смертельный удар святой религии. История поведала тебе о результате: мои помощники были почти все уничтожены в страшную бурю, я был поражен молнией с небес (он поднял иссохшую руку к лицу и глазу), но мне было позволено жить и искупать свое преступление во плоти. Моя жизнь прошла в постоянном и суровом покаянии, и в том страдании духа, которое порождается виной, и она будет продолжаться до тех пор, пока в этом месте остается хоть какая-то часть храма Юпитера, в котором я отрекся от своей веры. Я прожил пятнадцать утомительных столетий, но я уповаю на милосердие Всемогущего и надеюсь, что мое искупление завершено. Я стою сейчас в пыли языческого храма. Ты только что сбросил последний его фрагмент со скалы. Мое время пришло, я иду!» Как только он произнес последние слова, он бросился к морю, прыгнул со скалы и исчез. Я не слышал борьбы и не видел ничего, кроме отблеска света от волны, сомкнувшейся над ним. Я был разбужен криками моего слуги и янычара, которые трясли меня за руку и сообщили, что мой сон был настолько глубоким, что они встревожились за меня. Когда я посмотрел на море, там был тот же свет, и мне показалось, что я вижу то самое место в волне, где старик погрузился в воду. Я был настолько поражен видением, что спросил, не видели ли они, как кто-то бросился в волну, и не слышали ли они, как кто-то говорил со мной, когда они подошли. Конечно, их ответы были отрицательными. Проезжая через Иерусалим и двигаясь вдоль Мертвого моря, я был чрезвычайно поражен нынешним состоянием Иудеи и соответствием судьбы еврейского народа предсказаниям нашего Спасителя; я также читал панегирик Гиббона Юлиану и его описание попыток этого императора восстановить храм: так что сон в такое время и в таком месте не был чем-то неестественным. И все же он был настолько ярким, а образ его героя настолько своеобразным, что это долго волновало мое воображение, и всякий раз, когда я возвращался к нему, это укрепляло мою веру.

Онуфрио. — Я полагаю, что все рассказы о привидениях и историях с призраками основаны на снах того же рода, что и тот, который приснился вам: идеальное представление событий в той местности, где человек находится в данный момент, и когда воображаемая картина места во сне в точности совпадает с его реальностью наяву.

Незнакомец. — Я согласен с вашим мнением. Если бы со мной не было моего слуги, а мой сон был бы чуть менее невероятным, мне было бы трудно убедить себя, что меня не посетил призрак.

Я упомянул сон Брута и сказал: «Его предполагаемый злой гений явился ему в палатке; если бы философ-герой увидел во сне, что его гений явился ему в Риме, это не могло бы быть заблуждением». Я привел похожее видение, записанное Плутархом о Дионе перед его смертью, о гигантской женщине, одной из парок или фурий, которую, как предполагалось, он видел, отдыхая в портике своего дворца. Я также сослался на свое собственное видение прекрасной женщины, ангела-хранителя моего выздоровления, которая всегда, казалось мне, присутствовала у моего изголовья.

Амброзио. — В подтверждение этого мнения Онуфрио я могу привести много примеров. Однажды мне приснилось, что мою дверь взломали, что в моей комнате грабители и что один из них на самом деле подносит руку к моему рту, чтобы проверить, сплю ли я по-настоящему. В этот момент я проснулся и несколько минут не мог понять, сон это или реальность. Я чувствовал давление постельного белья на своих губах и, все еще боясь быть убитым, продолжал держать глаза закрытыми и медленно дышать, пока, ничего не услышав и не обнаружив никакого движения, не решился открыть глаза; но даже тогда, когда я ничего не увидел, я не был уверен, что мое впечатление было сном, пока не встал с постели и не убедился, что дверь все еще заперта.

Онуфрио. — Я единственный из нашей компании, кто не может припомнить из собственного опыта никаких снов столь яркого и своеобразного характера, о которых вы упоминаете; я прихожу к выводу, что это из-за скудости моего воображения. Полагаю, что более интенсивная способность к грезам является симптомом поэтического темперамента; и, возможно, если бы я обладал большим энтузиазмом, я бы всегда обладал и большей религиозной интуицией. Принимая идею Филалета о наследственном характере, боюсь, что мои предки не были тверды в своей вере.

Амброзио. — Ваша слава будет больше в создании нового характера, и я верю, что даже сегодняшний разговор дал вам дополнительную причину принять нашу веру.

Амброзио произнес эти слова с необычной для него серьезностью и с некоторым оттенком, который свидетельствовал о рвении к прозелитизму, и в то же время он бросил взгляд на четки, висевшие на шее незнакомца, и сказал: «Надеюсь, я не проявлю нескромности, сказав "нашу" веру».

Незнакомец. — Я был воспитан в обрядах англиканской церкви; я принадлежу к Церкви Христовой; четки, которые вы видите висящими у меня на шее, — это память о сочувствии и уважении к одному прославленному человеку. Я, если позволите, расскажу вам их историю, которая, думаю, в силу обстоятельств, с которыми она связана, не покажется вам лишенной интереса. Я проезжал через Францию в правление Наполеона, благодаря особой привилегии, предоставленной ученому, на пути в Италию. Я только что вернулся со Святой Земли и имел при себе двое или трое четок, которые продаются паломникам в Иерусалиме как побывавшие в Гробе Господнем. Пий VII был тогда в заключении в Фонтенбло. По особой милости, под предлогом моего возвращения со Святой Земли, я получил разрешение увидеть этого почтенного и прославленного Понтифика. Я взял с собой одни из своих четок. Он принял меня с большой добротой. Я предложил свои услуги для выполнения любых поручений, не политических, которые он счел бы возможным доверить мне в Италии, сообщив ему, что я англичанин. Он выразил свою благодарность, но отказался обременять меня. Я сказал ему, что только что вернулся со Святой Земли, и, поклонившись с великим смирением, предложил ему свои четки из Гроба Господня. Он принял их с улыбкой, коснулся их губами, благословил их и вернул мне, полагая, конечно, что я католик. Я намеревался подарить их Его Святейшеству, но благословение, которое он даровал им, и прикосновение его губ сделали их для меня драгоценной реликвией, и я вернул их на свою шею, вокруг которой они с тех пор всегда висели. Он задал мне несколько маловажных вопросов относительно положения христиан в Иерусалиме; и внезапно, к моему большому удивлению, перевел тему на уничтожение французов в России и очень тихим голосом, как будто боясь, что его подслушают, сказал: «Нечестие долго торжествовало над правом, но я не сомневаюсь, что равновесие вещей восстанавливается даже сейчас; что Бог защитит Свою Церковь, очистит Свои оскверненные алтари и утвердит общество на его постоянном основании справедливости и веры. Мы встретимся снова. Прощайте!» — и он дал мне свое отеческое благословение. Через восемнадцать месяцев после этой встречи я вышел вместе с почти всем населением Рима, чтобы встретить и приветствовать триумфальный въезд этого прославленного отца Церкви в свою столицу. Его несли на плечах самые выдающиеся художники во главе с Кановой; и никогда не забуду того энтузиазма, с которым его встретили — невозможно описать крики торжества и восторга, возносимые к небесам каждым голосом. И когда он давал свое благословение народу, произошло всеобщее падение ниц, рыдания и признаки радостных эмоций, почти как разрыв сердца. Я слышал повсюду вокруг себя крики: «Святой Отец! Пресвятой Отец! Его восстановление — дело Божье!» Я видел слезы, струящиеся из глаз почти всех женщин вокруг меня, многие из них рыдали истерически, а старики плакали, как дети. Я прижал свои четки к груди в этот момент и неоднократно касался губами той их части, которая приняла поцелуй достопочтеннейшего Понтифика. Я храню их с неким священным чувством, как память о человеке, чья святость, твердость, кротость и благожелательность являются честью для его Церкви и для человеческой природы; и они были полезны мне не только своим влиянием на мой собственный ум, но и позволили мне доставлять удовольствие другим, и, я полагаю, иногда были полезны для обеспечения моей личной безопасности. Я часто радовал крестьян Апулии и Калабрии, предлагая им поцеловать четки из Гроба Господня, освященные прикосновением губ и благословением Папы; и их даже уважали, и они обеспечили мне безопасный проход через отряд разбойников, которые однажды остановили меня на перевалах Апеннин.

Онуфрио. — То, как вы использовали эту реликвию, напоминает мне об уловке одного весьма изобретательного геолога, живущего ныне. Он был на Этне и был занят сбором лав, образовавшихся из огненных потоков той горы; крестьяне часто беспокоили его, подозревая, что он ищет сокровища. Ему пришло в голову обратиться к ним с такой речью: «Я был великим грешником в юности, и в качестве епитимьи я дал обет унести с собой куски всех видов камней, найденных на горе; позвольте мне спокойно исполнить мой благочестивый долг, чтобы я мог получить отпущение своих грехов». Речь произвела желаемый эффект; крестьяне закричали: «Святой человек! Святой!» — и оказали ему всяческую помощь, чтобы он мог унести свою ношу, и он собрал свои обширные коллекции в полной безопасности и самым приятным образом.

Незнакомец. — Я не одобряю благочестивый обман даже в философских целях; мои четки вызывали у других те же чувства, которые они вызывали в моей собственной душе, и которые я считаю совершенно оправданными и которых никогда не буду стыдиться.

Амброзио. — Вы, должно быть, путешествовали по Италии в очень опасные времена; вы всегда были в безопасности?

Незнакомец. — Всегда; своей безопасностью я был обязан отчасти, как я уже сказал, своим четкам, но в большей степени — своей одежде и знанию диалекта местных жителей. Я всегда возил с собой крестьянина в качестве проводника, которому доверял небольшие суммы денег, необходимые мне для непосредственных нужд, а мой багаж был немногим больше того, что носил с собой философ-киник; и когда я не мог идти пешком, я доверял себя ведению веттурино, уроженца провинции, с его единственным мулом и карателлой.

Солнце уже садилось, и храм Нептуна сиял последними пурпурными лучами. Нам сообщили, что наши лошади ждут и что нам пора отправляться к нашему ночлегу в Эболи. Я попросил незнакомца стать нашим спутником и оказать нам честь, приняв место в нашей карете. Он отклонил приглашение и сказал: «Моя постель приготовлена в казине здесь на эту ночь, а завтра я отправляюсь в путь, связанный с научными целями, в те части Калабрии, которые стали ареной ужасных землетрясений 1783 года». Я протянул ему руку при прощании; он крепко и тепло пожал ее и сказал: «Прощайте! Мы встретимся снова».

ДИАЛОГ ЧЕТВЕРТЫЙ. ПРОТЕЙ, ИЛИ БЕССМЕРТИЕ.

Впечатление, произведенное на мой ум незнакомцем, с которым мы познакомились в Пестуме, было самым сильным и необычайным. Память о его облике, его одежде, его манерах, акценте его голоса и тоне его философии долгое время преследовала мое воображение самым необъяснимым образом и даже стала частью моих снов. Мне часто приходило в голову, что я видел его не впервые; и я пытался, но тщетно, найти какой-то тип или образ его в прежних сценах моей жизни. Я постоянно наводил справки о нем среди своих знакомых, но никогда не мог быть уверен, что кто-то из них знал его или хотя бы видел. Столь велики были его особенности, что он должен был бы избежать внимания вовсе; ибо, если бы он вообще вышел в свет, он должен был бы наделать в нем шума. Я выражал такой большой интерес к этому предмету, что в конце концов это стало источником насмешек среди моих знакомых, которые часто спрашивали меня, не получил ли я еще известий о своем друге-духе или провидце призраков.

После моего возвращения из Неаполя в Рим я был почти сразу же отозван в Англию печальным событием — смертью очень близкого и дорогого мне родственника — и я оставил двух своих друзей, Амброзио и Онуфрио, продолжать их путешествия, которые задумывались как довольно обширные и продолжительные.