«Беседы о множественности миров»

Примечание переводчика: Оглавление добавлено для удобства читателя.

Table of Contents

Critical Account of the Life and Writings of the Author iii

Lines on Fontenelle X

Preface xi

Conversations on the Plurality of Worlds 1

First Evening. 4

Second Evening. 33

Third Evening. 59

Fourth Evening. 83

Fifth Evening. 110

Sixth Evening. 132

FONTENELLE.

БЕСЕДЫ О МНОЖЕСТВЕННОСТИ МИРОВ.

АВТОР:

БЕРНАР ДЕ ФОНТЕНЕЛЬ,

Один из сорока членов Французской академии и секретарь Академии наук.

С ПРИМЕЧАНИЯМИ,

И КРИТИЧЕСКИМ ОБЗОРОМ СОЧИНЕНИЙ АВТОРА,

АВТОР:

ЖЕРОМ ДЕ ЛАЛАНД,

СТАРШИЙ ДИРЕКТОР ПАРИЖСКОЙ ОБСЕРВАТОРИИ.

Переведено с позднего парижского издания

МИСС ЭЛИЗАБЕТ ГАННИНГ.

Лондон: ОТПЕЧАТАНО Дж. КАНДИ, АЙВИ-ЛЕЙН; ПРОДАЕТСЯ У Т. ХЕРСТА, ПАТЕРНОСТЕР-РОУ.

1803.

КРИТИЧЕСКИЙ ОБЗОР Жизни и сочинений автора, ЖЕРОМ ДЕ ЛАЛАНД.

Всякий раз, когда мне доводилось беседовать с какой-либо разумной женщиной об астрономии, я обнаруживал, что она читала «Множественность миров» Фонтенеля и что эта книга пробудила в ней любопытство к предмету. Поскольку ее уже так много читали, она будет привлекать внимание и впредь: поэтому я счел полезным указать на ее недостатки; добавить некоторые наблюдения, без которых читатель был бы введен в заблуждение относительно вихрей; рассказать о недавних открытиях; и показать, сколько людей до нашего автора писали о множественности миров. Однако я не вносил никаких изменений в текст; репутация Фонтенеля делает его достойным уважения даже в его ошибках.

«Астрономия для дам», которую я опубликовал взамен этой книги, была бы более поучительной, но менее занимательной; поэтому, поскольку ее будут читать мало, я постараюсь восполнить недостатки труда Фонтенеля, добавив к оригиналу некоторые идеи, более точные, чем его собственные.

Г-н Кодрика перевел ее на греческий язык с пояснениями, взятыми из моей «Астрономии».

Г-н Боде перевел ее на немецкий язык; его перевод уже выдержал три издания: последнее — берлинское 1798 года, в формате октаво, «Бернар де Фонтенель, Диалоги о множественности миров».

Когда Вольтер в 1738 году опубликовал свои «Очерки об элементах Ньютона», он начал их словами: «Здесь нет маркизы; нет воображаемой философии». Предполагалось, что он намекает на Фонтенеля; он опровергает это, говоря: «далеко не имея в виду его книгу, я публично заявляю, что считаю ее одним из лучших произведений, когда-либо написанных» (Mem. de Trublet, стр. 135).

Эта книга печаталась сотни раз; прекрасное издание сочинений Фонтенеля в фолио, опубликованное в Гааге в 1728 году [1] с иллюстрациями Бернара Пикара; еще более красивое издание одних только «Миров», выпущенное Дидо-младшим в 1797 году в фолио, являются шедеврами типографского искусства; но в них нет ничего, кроме оригинального произведения; поэтому я считаю наше издание гораздо более предпочтительным.

[1] В том издании отсутствует рассказ о пчелах, который есть в настоящем издании.

Здесь я дам краткий очерк об авторе этого труда.

Бернар ле Бовье [2] де Фонтенель родился в Руане 11 февраля 1657 года. Он скончался 9 января 1757 года.

[2] Лебо пишет фамилию как le Bouyer в «Мемуарах Академии надписей», но произносится она как le Bovier. (Mem. стр. 19.)

Первые порывы его гения были направлены на поэзию: в тринадцать лет он сочинил латинскую поэму; около 1683 года он посвятил себя литературе и философии. В 1699 году он начал «Историю Академии наук», которую с большим успехом продолжал в течение сорока двух лет. Немногие люди внесли больший вклад в развитие наук, чем он, приспособив их для любого уровня восприятия и внушая любовь к учебе своими панегириками. Со своей стороны, я с удовольствием признаю, что обязан ему зачатком той неутомимой умственной активности, которую испытываю с шестнадцати лет. Я не мог найти в мире ничего подобного Академии наук и страстно желал счастья увидеть ее задолго до того, как у меня появилась мысль о возможности однажды стать ее членом.

В 1727 году он опубликовал свои «Элементы геометрии бесконечного»; это было лишь развлечением человека гениального, который немного слышал о геометрии и решил рискнуть высказать свои мнения по этому предмету.

Мы можем найти панегирик нашему автору в «Истории Академии наук» за 1757 год, в «Мемуарах Академии изящной словесности» и в труде, полностью посвященном этой теме, опубликованном Трюбле в 1761 году под названием «Мемуары, служащие для истории жизни и сочинений Фонтенеля». В этих мемуарах особая критика показывает нам различные достоинства произведений Фонтенеля: также существует статья Трюбле в издании Морери, опубликованном в 1759 году.

Я отмечал в двадцатой книге моей «Астрономии», что во все времена верили, будто планеты обитаемы, из-за их сходства с Землей. Идея множественности миров выражена в орфических гимнах, тех древнегреческих поэмах, приписываемых Орфею (Plut. de Placitis Philosoph. кн. 2, гл. 13). Прокл сохранил некоторые стихи, в которых мы находим, что автор орфических гимнов помещает горы, людей и города на Луне. Пифагорейцы, такие как Филолай, Гикет, Гераклид, учили, что все звезды — это миры. Некоторые древние философы даже допускали бесконечность миров за пределами нашего зрения. Эпикур, Лукреций и все эпикурейцы были того же мнения; а Метродор считал столь же абсурдным воображать лишь один мир в необъятности пространства, как говорить, что на огромном поле может вырасти только один колос. Зенон Элейский, Анаксимен, Анаксимандр, Левкипп, Демокрит утверждали то же самое: короче говоря, были философы, которые, хотя и не считали остальные планеты обитаемыми, помещали обитателей на Луну; таковыми были Анаксагор, Ксенофан, Лукиан, Плутарх (De Oracular. defectu. De Facie in orbe Lunæ), Евсевий, Стобей. Мы можем увидеть длинный список древних, которые рассматривали этот предмет, у Фабриция (Biblio. Græcæ, т. 1. гл. 20) и в «Мемуаре» Бонами (Acad. des Inscriptions, том ix.). Гевелий казался твердо убежденным в этом мнении в 1647 году, когда рассуждал о различии между обитателями двух полушарий Луны: он называет их селенитами и подробно исследует все явления, наблюдаемые на их планете, по примеру Кеплера (Astron. Lunaris). В Оксфорде в определенных тезисах, упомянутых в «Новостях республики словесности» в июне 1784 года, утверждалось, что система Пифагора об обитателях Луны была хорошо обоснована: два года спустя Фонтенель обсудил этот предмет в своем приятном труде. Дальнейшие подробности различных астрономических мнений содержатся в конце книги Грегори. Что касается возражений, мы можем сослаться на Риччоли (Almagestum, том 1, стр. 188, 204). В 1686 году «Множественность миров» была украшена Фонтенелем всеми красотами, которыми может обладать философский труд. Гюйгенс (умерший в 1695 году) в своей книге под названием «Космотеорос», опубликованной в 1698 году, также подробно рассматривает этот предмет.

Сходство между Землей и другими планетами столь поразительно, что если мы допустим, что Земля была создана для обитания, мы не можем отрицать, что планеты были созданы для той же цели; ибо если в природе вещей существует связь между Землей и людьми, которые ее населяют, то подобная связь должна существовать между планетами и существами, которые их населяют.

Мы видим шесть планет вокруг Солнца, Земля — третья; все они движутся по эллиптическим орбитам; все они имеют вращательное движение, подобное земному, а также пятна, неровности, горы: некоторые из них имеют спутники, у Земли есть один спутник: Юпитер сплюснут, как наш мир; короче говоря, существует всякое возможное сходство между планетами и Землей: разумно ли тогда предполагать, что существование живых и мыслящих существ ограничено только Землей? Откуда берется такая привилегия, как не от ограниченного ума людей, которые никогда не могут подняться выше объектов своих непосредственных ощущений?

Ламберт полагал, что даже кометы обитаемы. (Systême du Monde, Буйон; 1770.) Бюффон определяет период, когда каждая планета стала обитаемой и когда она перестанет быть таковой, исходя из ее охлаждения. (Suplèmens, в 4-то, том 11.) То, что я сказал о планетах, вращающихся вокруг Солнца, естественным образом распространится на все планетные системы, которые окружают неподвижные звезды; каждая звезда, будучи неподвижным и светящимся телом, имеющим свет в самой себе, может быть по праву сравнима с нашим Солнцем. Мы должны заключить, что если наше Солнце служит для притяжения и освещения планет, которые его окружают, то неподвижные звезды имеют то же назначение. Считается, что Солнце и неподвижные звезды необитаемы, потому что они состоят из огня; однако г-н Найт в труде, написанном для объяснения всех явлений природы посредством притяжения и отталкивания, пытается доказать, что Солнце и звезды могут быть обитаемыми мирами и что люди на них, возможно, страдают от сильного холода. Г-н Гершель также считает, что Солнце обитаемо (Philos. Trans. 179. стр. 155, и след.).

Некоторые робкие, суеверные писатели осуждали эту систему как противоречащую религии: они мало знали, как способствовать славе своего Творца. Если необъятность Его творений возвещает Его могущество, может ли какая-либо идея быть более подходящей, чем эта, чтобы показать их великолепие и возвышенность? Мы видим невооруженным глазом несколько тысяч звезд; в каждой части небосвода мы обнаруживаем с помощью телескопов бесчисленное множество других; с помощью более совершенных телескопов мы находим еще множество. Мы вычисляем, исходя из числа, видимого через телескопы Гершеля в одном регионе неба, что их сто миллионов. Воображение проникает за пределы зрения, созерцая множество неизвестных миров, бесконечно превосходящих числом те, что видны нашему взору; и беспрепятственно блуждает в безграничном пространстве творения.

Наша единственная трудность в отношении обитателей столь многих миллионов планет заключается в неясности конечных причин, которые трудно признать, когда мы видим, в какие ошибки впадали величайшие философы; например, Ферма, Лейбниц, Мопертюи и др., пытаясь использовать эти конечные причины или метафизические предположения о воображаемых отношениях между эффектами, которые мы видим, и причинами, которые мы им приписываем, или целями, ради которых, как мы полагаем, они существуют.

Если множественность миров признается без труда; если считается, что планеты обитаемы, то это потому, что Земля рассматривается лишь как жилище для человека, из чего делается вывод, что если бы планеты были необитаемы, они были бы бесполезны: но я осмелюсь утверждать, что такой способ рассуждения ограничен, нефилософичен и в то же время самонадеян. Что мы такое по сравнению со Вселенной? Знаем ли мы протяженность, свойства, предназначение и связи природы? Должно ли наше существование, состоящее, как мы есть, из нескольких хрупких атомов, считаться чем-то, когда мы думаем о величии целого? Можем ли мы добавить что-то к совершенству и величию Вселенной? Эти идеи выражены Соссюром, который, говоря о путешественнике на Монблан, пишет: «если во время его размышлений мысль о ничтожных существах, движущихся по лицу земли, приходит ему на ум, если он сравнивает их продолжительность с великими эпохами природы, как велико будет его изумление, что человек, занимающий столь малое пространство, существующий столь короткое время, может когда-либо вообразить, что его бытие — единственная цель, ради которой была создана Вселенная».

Из этих соображений д'Аламбер в Энциклопедии (статья «Мир»), изучив аргументы в пользу предположения, что планеты обитаемы, заключает словами: предмет окутан полной неясностью.

Но Бюффон утверждает, что везде, где есть определенная степень тепла, движение порождает организованные существа; нам не нужно спрашивать, каким образом, но представить их обитателями планет: если это так, мы можем заключить, что весьма вероятно, что они обитаемы, несмотря на предыдущие возражения.

ЛАЛАНД.

1802.

СТИХИ О ФОНТЕНЕЛЕ.

Muse! if thou canst, this picture's truth excel;

Strive to pourtray the soul of Fontenelle:

Him, to whose works, with wit and judgment warm,

Indulgent Nature, gave a magic charm.—

'Twas his to strew with flowers the toilsome road,

Which leads to Science in her dark abode;

And while he touch'd the pastoral reed, to prove,

That courtly pomp, must yield to rural love.

A Lucian rising from the silent tomb,

'Twas his, to pierce through Error's doubtful gloom;

And, with resistless eye, at once to dart

Full on the hidden secrets of the heart.—

Union divine!—in Fontenelle we find

A glowing genius, and a gentle mind!

ПРЕДИСЛОВИЕ БЕРНАРА ДЕ ФОНТЕНЕЛЯ.

Я нахожусь почти в положении Цицерона, когда он взялся писать на своем языке о философских предметах, которые до тех пор никогда не рассматривались иначе как на греческом. Он говорит нам, что его труды называли бесполезными, потому что те, кто наслаждался философией, взяв на себя труд изучить книги, написанные на греческом, не стали бы впоследствии рассматривать его латинские, которые не были оригиналами; а люди, не имевшие вкуса к философии, не заботились бы ни о греческих, ни о латинских.

На что он отвечает, что произойдет прямо противоположное; что неученые будут привлечены к философии легкостью чтения латинских трудов; а хорошо осведомленные, изучив греческих авторов, будут рады увидеть, как эти предметы излагаются на латыни.

Цицерон мог с полным правом говорить таким образом; его превосходный гений и великая слава обеспечили ему успех в этом неиспытанном проекте, но у меня нет тех же преимуществ, чтобы внушить себе уверенность в подобном начинании. Я желал представить философию таким образом, который не был бы философским; я попытался сочинить книгу, которая не была бы слишком заумной для светских людей и слишком развлекательной для ученых. Но если то, что говорили Цицерону, повторят мне, я не осмелюсь ответить так, как он: возможно, пытаясь найти средний путь, который приспособил бы философию к каждому классу, я выбрал тот, который не будет приятен никому. Очень трудно придерживаться середины, и я думаю, что никогда не буду склонен предпринять вторую попытку такого рода.

Я должен предупредить тех, кто имеет некоторые знания в натурфилософии, что я не предполагаю, будто эта книга способна дать им какую-либо информацию; она лишь доставит им некоторое развлечение, представляя в живой манере то, с чем они уже познакомились упорным изучением. Я также хотел бы сообщить тем, кто невежествен в этих предметах, что моим замыслом было развлечь и просветить их одновременно: первые расстроят мое намерение, если будут ожидать здесь улучшения знаний, а вторые — если будут искать здесь только развлечения.

Мне не нужно говорить, что из всех философских предметов я выбрал тот, который наиболее рассчитан на возбуждение любопытства: конечно, ничто не должно интересовать нас больше, чем знание того, как устроен наш собственный мир; и существуют ли другие миры, подобные ему и населенные таким же образом: но пусть никто не беспокоится, если не в состоянии ответить на эти вопросы; те, у кого есть свободное время, могут изучить такие предметы; многим это не под силу.

В этих беседах я представил женщину, получающую информацию о вещах, с которыми она была совершенно не знакома. Я подумал, что этот вымысел позволит мне придать предмету больше украшений и поощрит женский пол в стремлении к знаниям на примере женщины, которая, хотя и невежественна в науках, способна понять все, что ей говорят, и упорядочить в своих идеях миры и вихри. Почему любая женщина должна допускать превосходство этой воображаемой маркизы, которая верит только в то, что не могла не понять?

Правда, она уделяет некоторое внимание предмету, но какого рода внимание требуется? Не такое, которое будет мучительно проникать в неясную вещь или вещь, о которой говорят неясным образом; нужно лишь читать с достаточным прилежанием, чтобы сделать идеи знакомыми. Женщины могут понять эту систему философии, уделив ей столько же внимания, сколько они уделили бы «Принцессе Клевской», чтобы понять сюжет и увидеть все красоты произведения. Я не отрицаю, что идеи, содержащиеся в этой книге, менее знакомы большинству женщин, чем те, что в «Принцессе Клевской», но они не более заумны, и я убежден, что при втором прочтении они были бы поняты совершенно.

Поскольку я не хотел создавать воображаемую систему, не имеющую основания, я использовал истинные философские аргументы, и столько их, сколько было необходимо для обоснования моих мнений; но, к счастью, идеи, связанные с натурфилософией, сами по себе прекрасны, и, удовлетворяя понимание, доставляют столько же удовольствия, как если бы были созданы только для того, чтобы очаровывать воображение.

Тем частям моих предметов, которые не обладали этими красотами, я придал внешние украшения; Вергилий делал это в своих «Георгиках», где он делает сухой предмет интересным с помощью частых и приятных отступлений: Овидий также в своем «Искусстве любви» следовал тому же плану, хотя содержание его поэмы было гораздо более приятным, чем все, что он мог к ней добавить: он, кажется, считает утомительным говорить постоянно об одном предмете — даже о любви. У меня больше нужды в украшениях, чем у него, однако я использовал их экономно. Я добавил только те, которые разрешала свобода беседы; я поместил их только в те части, которые, как я думал, требовали их; я вставил большинство из них в начало работы, чтобы постепенно приучить ум к объектам, которые я хочу представить его вниманию, короче говоря, я вывел их из своего предмета или сформировал их как можно более похожими на свой предмет.

Я не рискнул высказывать какие-либо мнения об обитателях различных миров, поскольку они должны были быть совершенно химерическими; я попытался выразить все, что можно было разумно вообразить, и даже догадки, которые добавлены, не лишены основания. Истина и вымысел в некоторой мере смешаны, но всегда так, чтобы быть различимыми друг от друга: я не берусь оправдывать такое сочинение; союз философии и развлечения — главная цель этой работы, но я не знаю, выбрал ли я правильный метод.

Мне остается теперь обратиться к одному классу лиц; они, возможно, самые трудные для удовлетворения, не потому, что мои рассуждения неубедительны, а потому, что они чувствуют себя вправе игнорировать лучшие аргументы: я говорю о щепетильных людях, которые могут вообразить, что религия находится в опасности, если поместить обитателей где-либо, кроме Земли. Я уважаю даже чрезмерную щепетильность, когда она проистекает из благочестия, и не хотел бы охотно задеть чувства кого-либо, с кем я расхожусь во мнениях: но, исправив небольшую ошибку воображения, мы обнаружим, что это возражение не может повлиять на мою систему наделения обитателями бесконечного числа миров. Когда вам говорят, что Луна населена, вы немедленно представляете себе людей, подобных нам, и тогда возникает множество теологических трудностей. Потомство Адама не могло колонизировать Луну; следовательно, обитатели этой планеты не являются потомками наших прародителей; теперь было бы трудным пунктом в теологии объяснить существование людей, у которых был какой-либо другой предок. Больше не нужно ничего говорить; всякая вообразимая трудность включена в это, и выражения, которые были бы необходимы для более полного объяснения, слишком достойны почтения, чтобы использоваться в работе, содержащей так мало серьезного, как эта. Возражение тогда вращается вокруг существования людей на Луне, но именно сами возражающие говорят о людях как о ее обитателях; я ничего подобного не утверждал: я говорю, что там есть обитатели, и я также говорю, что они могут совсем не походить на нас. Кто же они тогда? — Я никогда их не видел; я не говорю, основываясь на знакомстве с ними.

Не считайте это уловкой, чтобы избавиться от возражения, когда я утверждаю, что Луна не населена людьми; вы увидите, что согласно идее, которую я питаю о бесконечном разнообразии творений природы, невозможно, чтобы такие существа, как мы, были помещены там. Это мнение поддерживается на протяжении всей книги, и это мнение, которое ни один философ не может отрицать: я думаю, поэтому, на этом основании, следующие беседы будут оспорены только теми, кто их никогда не читал. Но будет ли этого соображения достаточно, чтобы избавить меня от страха порицания? Нет; оно скорее дает мне повод опасаться возражений со всех сторон.

ФОНТЕНЕЛЬ.

БЕСЕДЫ О МНОЖЕСТВЕННОСТИ МИРОВ.

Г-НУ Л——.

Вы просите меня, дорогой сэр, дать вам подробный отчет о том, как я проводил время, будучи у маркизы де Г— [3] в деревне. Чтобы строго выполнить ваши предписания, я буду обязан заполнить целый том, и, что еще более грозно, том философии.

[3] Упомянутая здесь дама была мадам де ла Мезанжер из Руана. Она была красивой брюнеткой; но, уступая ее желанию остаться инкогнито, автор говорил о ней на следующих страницах как о женщине со светлым цветом лица. Парк, принадлежащий ее резиденции, описан в «Первом вечере».

Вы ожидаете, что вас развлекут историей о великолепных пирах, охоте и карточных играх; а вы не услышите ничего, кроме планет, миров и вихрей [4]: ибо обсуждение этих последних предметов составляло наше главное развлечение. К счастью, вы философ, поэтому у меня меньше причин опасаться насмешек с такой стороны; напротив, я могу даже надеяться на ваши поздравления с тем, что сделал маркизу чувствительной к прелестям философии: мы не могли бы сделать более ценного приобретения; ибо молодость и красота во всяком деле обладают такой властью, что если бы сама мудрость пожелала быть приветствуемой смертными и приняла бы облик этой прекрасной женщины, конечно, с такой внешностью и таким завораживающим красноречием она не могла бы не привлечь каждое сердце.

[4] Вихри Декарта занимали внимание ученых почти столетие; но эта гипотеза была вытеснена открытием законов притяжения. Хотя знаменитая книга Ньютона о принципах была опубликована в 1687 году, Фонтенель всегда сохранял свою образовательную предвзятость в пользу вихрей. За несколько лет до своей смерти он советовался со мной по поводу небольшой работы, которую некоторое время назад сочинил на эту тему. Я пытался отговорить его от публикации; но Фальконе впоследствии проявил слабость, сделав это. Книга называется «Теория картезианских вихрей с размышлениями о притяжении». Имя автора никогда не было приложено к работе.

Несмотря на все это, вы не должны ожидать, что будете охвачены восхищением, пока я повторяю беседы, которые вел с ее светлостью: мой гений должен быть равен ее гению, чтобы передать то, что она говорила, в ее собственной восхитительной манере. Сознавая неспособность, я должен отказаться от попытки и оставить вас самого разглядеть сквозь пересказ ту быстроту схватывания, которая характеризует ум маркизы. Из удивительной быстроты, с которой она понимает самые заумные предметы, я считаю ее уже ученой: по крайней мере, мне можно позволить сказать, что после небольшого изучения она могла бы достичь высот науки; в то время как многие, кто проводит свою жизнь среди скучных споров огромных библиотек, остаются навсегда в глубочайшем невежестве.

Прежде чем я перескажу наши различные беседы, возможно, вы ожидаете некоторого описания их места действия; некоторой картины романтической страны, под сенью которой маркиза наслаждается осенью. Если так, то вы будете разочарованы: так много людей упражнялись в этом веселом роде письма, что я избавлюсь от церемонии и просто скажу, что по прибытии имел удовольствие обнаружить себя единственным гостем.

Два первых дня прошли в пересказе новостей Парижа, который я только что покинул. Когда эта тема была исчерпана, вечерняя прогулка в парке подсказала обсуждение тех ученых тем, начало которых вы найдете на следующей странице.

ПЕРВЫЙ ВЕЧЕР. [5]

[5] Эта первая книга была переведена на множество языков; это лучшая эклога, которая была сочинена за последние пятьдесят лет: описания и образы, которые она содержит, идеально подходят к стилю пасторальной поэзии; действительно, многие из образов не опозорили бы перо Вергилия.

Дюбо. Размышления о поэзии и живописи.

ЗЕМЛЯ — ЭТО ПЛАНЕТА, КОТОРАЯ ВРАЩАЕТСЯ ВОКРУГ СВОЕЙ ОСИ И ОБРАЩАЕТСЯ ВОКРУГ СОЛНЦА.

После ужина мы отправились на прогулку в парк. Мы чувствовали, что ароматный вечерний бриз был особенно восхитителен, так как днем жара была невыносимой: серебристые лучи луны, мерцающие сквозь листву, создавали приятный контраст с темными тенями ландшафта. Ни одно облако не преграждало и не закрывало самую маленькую звезду. Каждое светило казалось массой чистого золота, ставшей еще более блестящей от насыщенного синего цвета неба. Красота пейзажа вызвала легкую задумчивость, от которой, если бы маркиза не была со мной, я бы нелегко очнулся; но в компании столь интересной женщины я не мог долго предаваться влиянию луны и звезд. Не находите ли вы, сказал я, обращаясь к ней, что прелести прекрасной ночи значительно превосходят прелести дня? Да, ответила она, великолепие дня напоминает прекрасную и ослепительную красавицу, но более мягкое сияние ночи можно сравнить с женщиной с менее ярким цветом лица, но с большей сладостью выражения. Вы очень великодушны, возобновил я, отдавая предпочтение брюнетке, будучи сами столь светлокожей. Однако верно, что безоблачное солнце — самый славный объект в природе; и столь же верно, что героини романов, самые красивые объекты, которые может изобразить воображение, почти неизменно представлялись со светлым цветом лица. Красота, ответила моя спутница, — ничто, если она не затрагивает наши чувства. Вы не будете отрицать, что самый прекрасный день никогда не имел силы вдохновить на столь восхитительную задумчивость, в которую вы погружались только что, созерцая прелесть вечера. Вы правы, сказал я, но самая прекрасная ночь, которую я когда-либо видел, со всей ее призрачной красотой, не смогла бы дать мне таких чарующих ощущений, как созерцание прекрасного лица маркизы де Г——. Я не была бы удовлетворена вашим комплиментом, ответила она, если бы даже верила в вашу искренность, поскольку яркость дня, с которой мы сравнивали светлокожих женщин, имеет так мало влияния на ваше сердце. Почему влюбленные, которые, несомненно, могут судить о том, что наиболее трогательно, адресуют все свои поэтические излияния ночи? Дню они не доверяют ни своих восторгов, ни своих печалей — почему он так полностью исключен из их доверия? Вероятно, ответил я, потому что он не рассчитан на то, чтобы вдохновлять на то восхитительное чувство, одновременно страстное и меланхоличное, которое мы ощущаем в тишине ночи, пока вся природа, кажется, отдыхает. Звезды, кажется, движутся с более тихим прогрессом, чем солнце: каждый объект, украшающий небеса, мягок и привлекателен для глаза: короче говоря, мы легче предаемся задумчивости, потому что чувствуем, как будто никакое другое существо в это время не наслаждается тем задумчивым удовольствием, которое расширяет нашу душу. Возможно, также, однообразие дня, в котором небо не представляет иного объекта, кроме солнца, менее благоприятно для диких и приятных иллюзий фантазии, чем вид бесчисленных звезд, разбросанных с игривой нерегулярностью по безграничному пространству. Я всегда чувствовала то, что вы описываете, сказала она, я люблю видеть звезды и почти склонна упрекать солнце за то, что оно скрывает их. Ах! воскликнул я, я не могу простить ему, что оно скрывает так много миров от моего взора! Миры! воскликнула она, поворачиваясь ко мне с удивлением, что вы имеете в виду? Простите меня, сказал я, вы затронули самую дикую струну моего воображения — я забываюсь в романтической идее. И что это за романтическая идея? осведомилась маркиза. Ах! ответил я, мне наполовину стыдно признаваться в ней: — мне пришло в голову, что каждая звезда может быть миром. Я не стал бы положительно утверждать истинность своего мнения, но я верю в него, потому что оно доставляет мне удовольствие; оно овладело моим умом с непреодолимой силой; и я считаю удовольствие необходимым дополнением к истине. Что ж, сказала она, раз ваша причуда столь приятна, сделайте меня ее участницей; я поверю во что угодно, что вы выберете относительно звезд, при условии, что это способствует моему счастью. Ах, мадам, ответил я, это не такое наслаждение, как вы нашли бы, увидев одну из комедий Мольера: это идея, которая может доставить удовольствие только пониманию. Что! воскликнула она, вы думаете, что я не восприимчива к удовольствиям, которые зависят только от разума? Я убежу вас в вашей ошибке. Научите меня вашей системе. Нет, ответил я, я не подвергну себя упреку в том, что говорил о философии, на столь очаровательной прогулке, как эта, самой интересной женщине из моих знакомых. Нет, ищите педантов в другом месте.

Долгое время я пытался, тщетно, оправдаться; наконец я был вынужден уступить: я настаивал, однако, ради своей репутации, на обещании секретности. Когда все возражения были сняты, я хотел начать предмет, но нашел начало чрезвычайно трудным; ибо с человеком, который был невежествен в натурфилософии, необходимо было беседовать очень окольным путем, чтобы доказать, что Земля — это планета, другие планеты подобны Земле, а все звезды — это столько же солнц, которые освещают множество миров. Я еще раз заверил ее, что было бы гораздо лучше поговорить о таких пустяках, как другие люди, в нашей ситуации, развлекались бы. В конце концов, однако, чтобы дать ей общее представление о философии, я следовал следующему плану.

Вся философия, сказал я, основана на двух вещах: пытливом уме и несовершенном зрении; ибо если бы ваши глаза могли различать все до совершенства, вы легко бы поняли, является ли каждая звезда солнцем, дающим свет множеству миров; с другой стороны, если бы у вас было меньше любопытства, вы вряд ли взяли бы на себя труд осведомиться об этом деле и, следовательно, остались бы в равном невежестве; но трудность состоит в том, что мы хотим стать знакомыми с большим, чем видим: кроме того, мы не в силах понять многое из того, что даже находится в пределах досягаемости нашего зрения, потому что объекты кажутся нам очень отличными от того, чем они являются. Таким образом, философы проводят свою жизнь в неверии в то, что видят, и пытаясь угадать то, что скрыто от них; такое состояние ума не очень завидное.

Размышляя об этом предмете, природа всегда представляется мне в той же точке зрения, что и театральные представления. В положении, которое вы занимаете в опере, вы не видите всего ее устройства: механизмы и декорации расположены так, чтобы производить приятный эффект на расстоянии, и в то же время скрыты веса и колеса, которыми осуществляется каждое движение. Вы созерцаете все, что происходит, не заботясь о причинах; и так, возможно, делают и все другие зрители, если только среди них какой-нибудь безвестный студент механики не ломает голову, пытаясь объяснить необычное движение, которое он не может понять. Вы видите, случай этого механического гения напоминает случай философа, изучающего структуру Вселенной. Что, однако, увеличивает трудность в отношении философов, так это то, что природа настолько скрывает от нас средства, которыми создаются ее декорации, что долгое время мы были не в состоянии обнаружить причины ее самых простых движений. Представьте себе, как зрителей оперы, Пифагоров, Платонов, Аристотелей; всех этих людей, чьи имена столь знамениты. Давайте предположим, что они наблюдают полет Фаэтона, поднимающегося на ветру; невежественные в то же время относительно конструкции театра и веревок, которыми фигура приводится в движение. Один, чтобы объяснить явление, говорит: это некая скрытая добродетель в Фаэтоне, которая заставляет его подниматься; другой отвечает: Фаэтон состоит из определенных чисел, которые производят его возвышение. Третий говорит: Фаэтон имеет любовь к верху сцены; он беспокоен в любой другой части. Четвертый думает: не существенно для природы Фаэтона подниматься в воздух, но он предпочитает лететь вверх, чем оставлять вакуум в верхней части сцены. Таковы были нелепые представления древних философов, которые, к моему изумлению, не разрушили репутацию древности. В конце концов появляются Декарт и некоторые другие современные мыслители: они говорят вам, что Фаэтон поднимается вследствие того, что его тянут веревки, прикрепленные к опускающемуся грузу, который тяжелее его самого. Больше не верят, что тело может иметь движение, если на него не воздействует другое тело; что оно может подниматься и опускаться без противовеса; таким образом, всякий, кто исследует механизм природы, только заходит за кулисы театра. Если это так, ответила маркиза, философия — это очень механическое дело! Настолько, ответил я, что я боюсь, что она падет в немилость. Короче говоря, Вселенная — это лишь часы в большем масштабе; все ее движения зависят от определенных законов и взаимной связи ее частей. Признайтесь в правде, разве вы до сих пор не питали более возвышенной идеи о произведениях природы? Разве вы не рассматривали их с большим почтением, чем они заслуживают? Я знал некоторых людей, которые ценили их меньше по мере того, как их знания увеличивались. Со своей стороны, сказала она, я созерцаю Вселенную с большим благоговейным восторгом теперь, когда обнаруживаю, что столь удивительный порядок производится принципами столь простыми.

Я не знаю, добавил я, как вы приобрели столь рациональные идеи, ибо, по правде говоря, они не очень распространены. Большинство затронуто только неясным и чудесным. Они восхищаются природой просто потому, что считают ее своего рода магией; чем-то слишком оккультным, чтобы понимание могло достичь этого: для них вещь кажется презренной, как только они находят возможность объяснить ее природу: но вы, мадам, можете рассуждать столь ясно, что мне остается только отодвинуть завесу и представить мир для вашего осмотра.

То, что мы видим на самом большом расстоянии от нашей Земли, — это лазурное небо, та необъятная арка, к которой звезды кажутся прочно прикрепленными. Они называются неподвижными, потому что кажется, что у них нет иного движения, кроме движения их неба, несущего их с востока на запад. Между Землей и отдаленным небосводом подвешены, на различных расстояниях, солнце, луна и другие пять звезд, называемые планетами; Меркурий, Венера, Марс, Юпитер и Сатурн. [6] Эти планеты, не будучи неподвижными в одной точке на небесах, но имея неравные движения, варьируются в отношении своих относительных ситуаций; неподвижные звезды, напротив, всегда сохраняют одно и то же локальное отношение друг к другу. Колесница, например, которую вы можете различить, сформированная из тех семи звезд, всегда имела эту конфигурацию и, вероятно, сохранит ее; но луна иногда приближается ближе к солнцу; иногда отступает дальше от него; то же самое наблюдается и у других планет. Таковы были наблюдения, сделанные халдейскими пастухами, чей постоянный досуг позволял им уделять столько внимания небесным телам, что они сформировали зачатки астрономии, ибо мы узнаем, что эта наука зародилась в Халдее, [7] как геометрия впервые изучалась в Египте, где наводнения Нила разрушали границы различных владений, делали жителей желающими точных мер, с помощью которых они могли бы снова отделить свои собственные земли от земель своих соседей. Таким образом, астрономия — это порождение праздности, геометрия — интереса; и если мы спросим об истоках поэзии, мы, вероятно, обнаружим, что она — дочь любви.

[6] В 1781 году г-н Гершель открыл шестую. Астрономия Лаланда, третье издание, 1792, том 1, ст. 116.

[7] Возможно, в Эфиопии. Астрономия, ст. 260.

Я рада, сказала маркиза, что вы дали мне эту генеалогию наук; астрономия — единственная, которая подойдет мне: геометрия, согласно вашему рассказу о ней, требует более эгоистичного сердца, чем мое; и у меня недостаточно восприимчивости, чтобы пытаться заниматься поэзией с успехом; у меня, однако, есть столько досуга, сколько может потребоваться для изучения астрономии; это еще одно благоприятное обстоятельство, что мы находимся в деревне, ведя пасторальную жизнь. Не ошибитесь, мадам, ответил я, разговор о планетах и неподвижных звездах — это не все, что составляет пасторальную жизнь. Были ли беседы пастухов в золотом веке ограничены астрономией? Ах, сказала она, но было бы опасно приспосабливать свой образ жизни к их образу жизни. Нет, тот, о котором вы упоминаете, кажется мне предпочтительнее; поэтому давайте беседовать, если вам угодно, в халдейском стиле. После того, как это расположение звезд было замечено, что последовало? Следующим делом, ответил я, было вообразить расположение различных частей Вселенной; это то, что ученые называют созданием системы. Но прежде чем я объясню вам первую из этих систем, позвольте мне предпослать, что мы все естественно склонны к тому же роду безумия, что и некий афинянин, о котором вы слышали, который взял себе в голову, что каждое судно, которое входило в порт Пирей, принадлежало ему. Мы выбираем верить, что все в творении предназначено для нашего обслуживания; и когда мы спрашиваем у некоторых философов о пользе столь чудовищного числа неподвижных звезд, из которых меньшая пропорция была бы достаточной для всех обязанностей, которые они, кажется, выполняют; они хладнокровно отвечают, что они были созданы, чтобы удовлетворить наше зрение. На этом эгоистичном принципе долгое время предполагалось, что Земля неподвижна посреди Вселенной, в то время как все небесные тела были созданы с единственной целью путешествовать вокруг и распределять свой свет ей. Рядом с Землей они поместили луну, после луны — Меркурий, затем Венеру, Солнце, Марс, Юпитер, Сатурн; за всеми ними — небосвод неподвижных звезд. Воображалось, что Земля была расположена точно посреди кругов, описываемых этими планетами, которые расширялись пропорционально их расстоянию от Земли, и что, следовательно, самые отдаленные планеты требовали большего времени для выполнения своих оборотов, что, безусловно, верно. Но, прервала маркиза, я не могу понять, почему вы должны не одобрять такое расположение Вселенной, оно кажется мне достаточно удобным и понятным, я действительно чувствую себя вполне удовлетворенной им. Я приложил усилия, ответил я, чтобы представить эту систему в наиболее благоприятной точке зрения; если бы я объяснил ее точно так, как она была задумана Птолемеем, автором ее, и его учениками, вы были бы совершенно шокированы. Поскольку движения планет нерегулярны, будучи иногда быстрее, иногда медленнее; идя иногда в одном направлении, иногда в другом; теперь ближе к Земле, затем на большем расстоянии от нее; древние представляли себе бесконечное число кругов, пересекающих друг друга, с помощью которых они пытались понять большое разнообразие движений. Путаница, однако, вызванная такой бесконечностью кругов, была столь озадачивающей, что в то время, когда не было известно лучшей системы, один из королей Кастилии, [8] глубокий математик, был достаточно дерзок, чтобы сказать, что если бы верховное Существо консультировалось с ним, когда он создавал мир, он дал бы ему несколько хороших советов. Мы наполнены ужасом от нечестивости этого выражения, но оно служит для того, чтобы показать нам, насколько абсурдной должна была быть гипотеза, которая могла побудить к нему. Совет, который этот человек хотел дать, несомненно, касался подавления столь многих кругов, которые лишь мешали пониманию планетных движений. Вероятно, он также исключил бы из системы два или три лишних небосвода, предполагаемых быть выше неподвижных звезд. Философы, чтобы объяснить некоторое частное движение небесных тел, поместили за небом, которое ограничивает наш взор, небо из хрусталя, которое передавало это движение нижнему небу. Было ли обнаружено новое движение? им не оставалось ничего, кроме как сформировать второй хрустальный небосвод. Короче говоря, хрустальные небеса создавались без всякого труда. Почему они всегда выбирали хрусталь? осведомилась маркиза; разве ничего другого не подошло бы для этой цели так же хорошо? Нет, ответил я, необходимо было иметь вещество, одновременно прозрачное и твердое, ибо это было мнение Аристотеля, что твердость была существенна для достоинства их природы, и поскольку в это верил великий человек, никто не думал сомневаться в этом. Но с того времени были замечены кометы, которые, будучи выше, чем предполагалось ранее, должны были разбить весь хрусталь этих небес, проходя сквозь них, и тем самым привести Вселенную в замешательство; поэтому было найдено необходимым изменить материю, из которой состояли эти небосводы, на жидкость, такую как воздух.

[8] Альфонс, король Кастилии, умер в 1284 году.

Теперь с уверенностью обнаружено исследованиями поздних веков, что Венера и Меркурий вращаются вокруг Солнца, а не вокруг Земли, по этому предмету древняя система абсолютно опровергнута. Я теперь познакомлю вас с другой, которая предусматривает всякую трудность, той, которая не требует никаких поправок короля Кастилии, ибо ее простота столь очаровательна, что нельзя отказаться верить в нее. Ваша, прервала маркиза, кажется своего рода торгующейся философией; кто предлагает систему, которая осуществляется с наименьшими затратами, имеет предпочтение. Это верно, сказал я; у нас нет другого шанса понять план, по которому осуществляются операции природы. Природа — удивительный экономист; если работа должна быть выполнена и два пути осуществимы, мы можем быть уверены, что она примет тот, который стоит ей меньше всего, как бы ни была ничтожна разница. Эта экономия, тем не менее, во всех отношениях согласуется с удивительным великолепием, которое проявляется во всех ее произведениях. Великолепие используется в дизайне, а бережливость — в исполнении его. Ничто не должно возбуждать наше восхищение так сильно, как грандиозный проект, осуществленный простыми средствами: но мы склонны лелеять идеи совсем другого рода. Мы помещаем бережливость в замыслы природы, а ее величие — в исполнение. Мы воображаем, что она формирует сокращенный план и выполняет его с десятью усилиями, которые требуются: что может быть столь нелепым? Я надеюсь, ответила она, что система, которую вы собираетесь объяснить, будет строго подражать природе; простота, которой вы так восхищаетесь, избавит меня от большого количества труда в понимании ваших инструкций. Ваша надежда будет реализована, сказал я, у нас теперь нет бесполезных обременений. При появлении некоего немца по имени Коперник [9] астрономия стала упрощенной; он разрушил все ненужные круги и разбил вдребезги хрустальные небосводы. [10] Одушевленный философским энтузиазмом, он вытеснил Землю из центрального положения, которое было ей назначено, и на ее место поместил Солнце, которое было более достойно такого знака отличия. Планеты больше не предполагались совершающими свои обороты вокруг Земли и заключающими ее в центре своих орбит. Если они дают нам свет, то это как бы случайно и вследствие прохождения мимо нас на своем курсе. Они все вращаются вокруг Солнца; Земля сама не исключение; и в качестве наказания за праздный покой, которым, как думали, она наслаждалась, Коперник заставил ее принять значительную долю общей активности: короче говоря, из всех этих небесных служителей, назначенных для службы нашему маленькому глобусу, одна только луна осталась вращаться вокруг него. Остановитесь на мгновение, сказала маркиза, ваше воображение столь возвышено вашим предметом, вы объяснили его столь напыщенным языком, что я верю, что едва поняла вас. Солнце, говорите вы, неподвижно в центре Вселенной; какая из планет следует далее? Это Меркурий, ответил я. Меркурий идет регулярно вокруг Солнца по почти круговой орбите, центральной точкой которой является это светило. Рядом с Меркурием — Венера, которая вращается таким же образом вокруг Солнца. Затем идет Земля, и, будучи выше Меркурия и Венеры, описывает больший круг вокруг Солнца, чем любая из этих планет. Затем следуют Марс, Юпитер и Сатурн, в порядке, в котором я назвал их; таким образом, вы видите, круг Сатурна должен быть самым обширным из всех; он также требует большего времени, чем другие планеты, чтобы совершить свой оборот. Но, воскликнула она, вы забыли луну. Я вспомню о ней сейчас, сказал я; луна никогда не покидает Землю, но постоянно идет вокруг нее; но поскольку Земля постоянно движется вперед по кругу вокруг Солнца, луна одновременно следует за ее движением и вращается вокруг нее; эта сопровождающая планета, следовательно, только идет вокруг Солнца вследствие неизменного пребывания рядом с Землей.

[9] Он родился в 1472 году в Торне, в Королевской Пруссии; он умер в 1543 году.

[10] Некоторые из древних придерживались мнения, что нам следует признать движение Земли. Астрон. ст. 1075.

— Я вас понимаю, — сказала она, — и люблю Луну за то, что она осталась с нами, когда нас покинули все остальные планеты. Признайтесь, что если бы ваш немец мог отторгнуть и ее, он сделал бы это без сожаления; ибо в каждой части его гипотезы видно, что он был мало склонен оказывать предпочтение Земле. — Он поступил правильно, — ответил я, — смирив тщеславие людей, которые желают претендовать на лучшее положение во Вселенной; мне приятно видеть, как наш мир смешивается с толпой планет. — Полно! — воскликнула маркиза. — Вы думаете, тщеславие может иметь какое-то отношение к системе астрономии? Вы полагаете, я чувствую себя ничтожнее оттого, что знаю, будто Земля вращается вокруг Солнца? Уверяю вас, я ценлю себя так же высоко, как и прежде. — Разумеется, сударыня, — ответил я, — людей меньше заботил бы ранг, который они занимают во Вселенной, чем тот, которым они пользуются среди своих соратников; и споры двух планет о первенстве не были бы в их суждениях столь же важными, как споры двух послов. Тем не менее, та же склонность, которая побуждает светского человека стремиться к самому почетному месту в комнате, заставит философа желать поместить земной шар, на котором он живет, в самое привилегированное положение во Вселенной. Ему нравится считать, что все создано для его пользы; он поощряет, сам того не осознавая, столь льстивое мнение, и его сердце глубоко вовлекается в дело чистого умозрения. — Право слово, — воскликнула она, — вы клевещете на человеческую природу! Как же случилось, что мнения Коперника были приняты, раз они столь унизительны? — Коперник, — ответил я, — сам очень сомневался в том, как их примут: долгое время он не мог решиться опубликовать свою систему; наконец, однако, он уступил мольбам нескольких выдающихся лиц; но как вы думаете, каков был результат? В тот день, когда ему принесли первый печатный экземпляр его книги, он умер: так что он воспользовался кратчайшим путем, чтобы избежать всех противоречий, которые предвидел.

— Послушайте меня, — сказала маркиза, — давайте будем справедливы ко всем: конечно, трудно вообразить, что мы вращаемся вокруг Солнца, ведь мы никогда не меняем места; мы встаем утром там, где легли отдыхать ночью... Я вижу по вашему взгляду, что вы собираетесь сказать мне, будто, поскольку Земля движется целиком... — Безусловно, — сказал я, — это то же самое, что лечь спать в лодке, плывущей вниз по реке; проснувшись, вы обнаружили бы себя в той же лодке и в той же ее части. — Да, — ответила она, — но вот в чем разница: проснувшись, я обнаружила бы изменение берега, и это доказало бы, что лодка сменила место; с Землей дело обстоит иначе, я нахожу здесь все таким, каким оставила. — Нет, нет, сударыня, вы можете заметить изменение берега, как и в лодке: вы вспомните, что за всеми планетами находятся неподвижные звезды, именно их мы должны считать объектами на берегу. Я нахожусь на Земле; Земля описывает большой круг вокруг Солнца; когда я смотрю в центр этого круга, я нахожу Солнце, и если бы его яркость не была столь ослепительной, что делает звезды невидимыми, я бы постоянно видел, глядя за центр, некоторые из неподвижных звезд, противоположных Солнцу; однако, наблюдая их ночью, я могу легко определить, как они были расположены днем, что делает мои наблюдения столь же точными. Если бы Земля оставалась на одном месте, я всегда находил бы одни и те же неподвижные звезды, соответствующие положению Солнца, но поскольку Земля движется по своей орбите, я неизбежно вижу другие неподвижные звезды в той точке, которую исследовал ранее. Таков наш берег, который меняется каждый день; и поскольку Земля обходит Солнце за год, я наблюдаю, как Солнце в течение этого времени последовательно соответствует различным неподвижным звездам, составляющим круг; этот круг называется зодиак; показать ли вам его, начертив фигуру на земле? — Нет, — сказала она, — я могу обойтись без этого; это придало бы моему парку слишком ученый вид. Думаю, я слышала, что один философ, потерпевший кораблекрушение на острове, который был ему незнаком, воскликнул своим спутникам, заметив на песке какие-то линии и круги: «Мужайтесь, друзья мои! Остров обитаем; вот следы людей». Вы должны учесть, что такие «следы» не должны быть видны здесь.

— Конечно, — ответил я, — было бы уместнее начертить только следы влюбленных; то есть ваше имя, вырезанное вашими поклонниками на коре каждого дерева. — Довольно о поклонниках, — воскликнула она, — давайте поговорим о Солнце. Я прекрасно понимаю, почему мы воображали, что оно совершает обращение, которое на самом деле вызвано лишь нашим собственным движением, но этот круг требует года; как же тогда кажется, что Солнце обходит нас каждый день? — Вы, несомненно, знаете, — ответил я, — что если бы мяч катился по этой аллее, он имел бы два вида движения: он двигался бы к концу аллеи и в то же время несколько раз повернулся бы вокруг своей оси, так что сторона мяча, которая сначала была сверху, вскоре опустилась бы, а другая, разумеется, поднялась бы вверх. Так обстоит дело и с Землей: пока она движется в течение года по своей орбите вокруг Солнца, она поворачивается вокруг своей оси каждые двадцать четыре часа: каждая часть Земли, следовательно, теряет и вновь обретает вид Солнца в течение этого времени. Когда утром мы поворачиваемся к Солнцу, оно кажется восходящим; а когда, вследствие продолжающегося вращения, мы снова оказываемся дальше от него, оно кажется опускающимся. — Это довольно любопытно, — сказала она; — Земля берет на себя все, а Солнце не делает ничего; и когда Луна, другие планеты и неподвижные звезды кажутся проходящими над нами за двадцать четыре часа, это лишь воображение. — Совершенно верно, — ответил я, — и вызвано той же причиной. Планеты совершают свои обращения вокруг Солнца за неравные промежутки времени вследствие их различного удаления от него; и та, которую мы сегодня видим соответствующей определенной точке зодиака, или круга неподвижных звезд, завтра в тот же час будет соответствовать какой-то другой точке: это результат как движения, которое планета совершила по своей орбите, так и того, которое совершили мы по своей. Мы движемся вперед; другие планеты делают то же самое, но мы не продолжаем оставаться все на одной линии: это заставляет нас видеть их в столь различных положениях и делает их путь кажущимся нерегулярным. Теперь вы понимаете, что такая нерегулярность зависит только от различных точек, с которых мы их рассматриваем, и что в действительности все их движения направлены в самом точном порядке. — Может быть, — ответила маркиза, — но я была бы рада, если бы их порядок не стоил Земле так дорого: вы, кажется, очень мало считаетесь с ней и требуете удивительной ловкости от столь большого тела. — Но, — сказал я, — считаете ли вы более разумным, чтобы Солнце и все другие небесные тела, которые чрезвычайно велики, совершали за двадцать четыре часа огромное путешествие вокруг Земли? Чтобы неподвижные звезды, находясь в самом большом круге, проезжали в течение дня более двадцати семи тысяч шестисот шестидесяти раз по двести миллионов лье? [11] Все это должно быть так, если Земля не вращается вокруг своей оси каждые двадцать четыре часа. Несомненно, гораздо разумнее предположить, что вращается наш шар, что дало бы каждой части путь лишь в девять тысяч лье. Подумайте, какая безделица девять тысяч по сравнению с тем ужасающим числом, которое я только что упомянул.

[11] Согласно более поздним расчетам, это был бы миллиард миллионов лье; но человеку, который не верил в движение Земли, не было бы нужды признавать это чудовищное расстояние.

— О! — ответила маркиза, — Солнце и звезды сделаны из огня, быстрое движение для них — ничто, но Земля не кажется созданной для движения. — А подумали бы вы, — ответил я, — если бы опыт не доказал этот факт, что большой корабль, несущий сто пятьдесят пушек, три тысячи человек и тяжелый груз товаров, может быть «создан для движения»? — Однако легкого бриза достаточно, чтобы сдвинуть его вперед, потому что вода, будучи жидкой и легко разделяемой, оказывает очень слабое сопротивление движению корабля, или, если он находится посреди реки, он без труда следует за течением воды, так как тогда нет никаких препятствий. Подобным же образом Земля, несмотря на свою тяжесть, с легкостью переносится через небо, которое бесконечно более жидко, чем вода, и которое заполняет огромное пространство, занимаемое всеми планетами. К чему могла бы быть прикреплена Земля так прочно, чтобы сопротивляться течению этой небесной материи и оставаться неподвижной? Мы с таким же успехом могли бы вообразить, что маленький деревянный шарик может сопротивляться приливу реки.

— Но, — сказала она, — как может тело, столь тяжелое, как Земля, быть подвешено в вашей небесной материи, которая в силу своей большой текучести должна быть чрезвычайно легкой? — Из этого не следует, — ответил я, — что вещество должно быть чрезвычайно легким, потому что оно жидкое. Что вы думаете о большом корабле, о котором мы говорили, который со всем своим грузом легче воды, поддерживающей его? — Я не буду больше с вами разговаривать, — ответила она полусердито, — если вы снова упомянете свой корабль. [12] Но скажите мне, не опасно ли жить на такой вертушке, какой вы представляете Землю? — Если вы боитесь, — сказал я, — давайте поддержим мир четырьмя слонами, как это делают индийцы. — Ну вот! — воскликнула она, — вот и новая система. Мне нравятся эти люди за то, что они обеспечивают такие хорошие основания для Земли, в то время как мы, коперниканцы, достаточно неосторожны, чтобы плавать наугад в этой небесной материи. Держу пари, если бы индийцы знали, что есть хоть малейшая опасность движения Земли, они удвоили бы число слонов.

[12] Маркиза была права, не слушая такого ответа. Абсурдно утверждать, что эфирная материя, столь легкая и редкая, может быть способна нести на себе эти огромные массы — планеты.

— Стоило бы того, — ответил я, смеясь этой мысли, — мы не должны скупиться на слонов, если они могут позволить нам спать спокойно; если вы найдете их полезными сегодня вечером, мы поставим столько, сколько пожелаете, а затем будем убирать их по одному или по два, по мере того как к вам будет возвращаться мужество. — Нет, — сказала она, — я не думаю, что в них есть нужда, и, говоря серьезно, я чувствую в себе достаточно мужества, чтобы позволить миру вращаться. — А я могу рискнуть предсказать, — ответил я, — что через некоторое время его вращение доставит вам удовольствие; даже вдохновит на самые восхитительные идеи. Я иногда представляю себя поднятым над поверхностью Земли и остающимся неподвижным, пока продолжается ее суточное вращение. Все различные обитатели проходят перед глазами; некоторые светлокожие, некоторые меднокожие, некоторые черные. Вот я вижу головы, покрытые шляпами; затем тюрбанами; некоторые обриты, другие с распущенными волосами. По мере того как города проходят передо мной, я замечаю, что у некоторых есть колокольни, у других длинные шпили с крестами, третьи украшены фарфоровыми башнями. Затем я вижу огромные страны, где нет иных построек, кроме маленьких хижин: после этого бескрайние моря; затем пугающие пустыни; и, короче говоря, все безграничное разнообразие, которое можно найти на лице Земли.

— Действительно, — ответила она, — стоило бы посвятить двадцать четыре часа такому зрелищу. Если я вас понимаю, когда мы движемся, другие страны с их обитателями переходят в то положение, которое мы покидаем, и так далее, пока через двадцать четыре часа мы снова не прибудем на то же место.

— Сам Коперник, — сказал я, — не мог бы понять это яснее. Первыми, кто сменил бы нас [13], были бы англичане: мы, вероятно, застали бы их за обсуждением какой-нибудь политической темы с меньшей веселостью, чем мы обсуждаем нашу философию. Когда мы миновали бы их, мы обнаружили бы огромное море [14], на котором, возможно, было бы какое-нибудь судно, которому менее уютно, чем нам. Затем идут ирокезы, поедающие одного из своих военнопленных, который даже не издает стона, хотя он еще жив, когда они начинают его пожирать. [15] После них женщины Иессо, которые проводят все свое время, готовя пищу для своих мужей и крася губы и брови в синий цвет, чтобы казаться красивыми в глазах самых отвратительных мужчин в мире. Затем татары, очень благочестиво совершающие паломничество к своему первосвященнику, который живет в темном убежище, освещенном только лампами, лучи которых направляют этих почитателей к объекту их поклонения. Вслед за ними прекрасные черкешенки, которые не делают церемоний из того, чтобы даровать все свои милости первому, кто их попросит, за исключением того, что они считают существенной прерогативой своих мужей. Затем обитатели Малой Татарии, которые отправляются красть женщин для турок и персов. Наконец, наши соотечественники, которых мы застали бы развлекающими друг друга причудами своего воображения.

[13] Точнее говоря, они находились бы в ста лье к северу.

[14] Атлантический океан.

[15] Далее мы увидели бы Тихий океан.

— Довольно забавно, — сказала маркиза, — вообразить себя в положении, позволяющем видеть все эти вещи: но если бы я осматривалась, я пожелала бы иметь силу ускорять или замедлять движение Земли в зависимости от чувств, которые внушал бы мне каждый объект: уверяю вас, я бы быстро прогнала тех, кто спорит о политике, и других, кто пожирает своих врагов; но есть некоторые из народов, о которых вы говорили, которые возбудили бы мое любопытство; например, красивые черкешенки, чьи обычаи столь своеобразны. Но у меня возникает серьезная трудность относительно вашей системы. Если Земля вращается, мы каждое мгновение меняем нашу атмосферу и дышим воздухом нового климата. — Отнюдь нет, сударыня, — ответил я; — воздух, окружающий Землю, поднимается лишь на определенную высоту, возможно, самое большее на двадцать лье [16]; эта атмосфера всегда вращается вместе с нами. Вы, несомненно, наблюдали своего рода кокон, в который заключает себя шелкопряд и который он формирует с таким удивительным искусством. Он состоит из плотно сплетенного шелка, но покрыт легким пушком. Так обстоит дело и с Землей: это твердое тело, покрытое атмосферой, простирающейся на определенную высоту, которая прилегает к нему и движется вместе с ним, как пушок с более твердым веществом под ним. Над нашей атмосферой находится небесная материя, несравненно более чистая, тонкая и активная, чем воздух.