«Критические, исторические и литературные эссе. Том 5»

Тикелл был молодым человеком, только что из Оксфорда, который представил себя публике, написав самую остроумную и изящную маленькую поэму в похвалу оперы «Розамунда». Он заслужил и в конце концов достиг первого места в дружбе Аддисона. Одно время Стил и Тикелл были в хороших отношениях. Но они любили Аддисона слишком сильно, чтобы любить друг друга, и в конце концов стали такими же заклятыми врагами, как соперничающие быки у Вергилия.

В конце 1708 года Уортон стал лордом-лейтенантом Ирландии и назначил Аддисона главным секретарем. Аддисон, следовательно, был вынужден покинуть Лондон ради Дублина. Помимо должности главного секретаря, которая тогда стоила около двух тысяч фунтов в год, он получил патент, назначающий его хранителем ирландских архивов пожизненно, с жалованьем в триста или четыреста фунтов в год. Баджелл сопровождал своего кузена в качестве личного секретаря.

Уортона и Аддисона не связывало ничего, кроме вигства. Лорд-лейтенант был не только распутным и коррумпированным, но и отличался от других распутников и дельцов черствой наглостью, которая представляла собой сильнейший контраст с мягкостью и деликатностью секретаря. Многие части ирландской администрации в то время, по-видимому, заслуживали серьезного порицания. Но против Аддисона не было ни единого ропота. Он много позже утверждал, что все доказательства, которые мы когда-либо видели, подтверждают, что его усердие и честность снискали дружбу всех самых значительных лиц в Ирландии.

Парламентская карьера Аддисона в Ирландии, мы думаем, полностью ускользнула от внимания всех его биографов. Он был избран членом парламента от боро Каван летом 1709 года; и в журналах двух сессий его имя часто встречается. Некоторые записи, по-видимому, указывают на то, что он настолько преодолел свою робость, что произносил речи. И это отнюдь не невероятно; ибо ирландская Палата общин была гораздо менее грозной аудиторией, чем английская Палата; и многие языки, которые были связаны страхом в большем собрании, становились беглыми в меньшем. Джерард Гамильтон, например, который из страха потерять славу, полученную благодаря своей единственной речи, сидел молча в Вестминстере в течение сорока лет, говорил с большим эффектом в Дублине, когда был секретарем лорда Галифакса.

Пока Аддисон был в Ирландии, произошло событие, которому он обязан своим высоким и постоянным рангом среди британских писателей. До сих пор его слава покоилась на произведениях, которые, хотя и были весьма достойными, не были созданы для долговечности и которые, если бы он не создал ничего другого, были бы сейчас почти забыты: на нескольких отличных латинских стихах, на нескольких английских стихах, которые время от времени поднимались выше посредственности, и на книге путешествий, приятно написанной, но не указывающей на какие-либо необычайные способности ума. Эти работы показали его человеком вкуса, здравого смысла и эрудиции. Пришло время, когда он должен был доказать, что он человек гениальный, и обогатить нашу литературу сочинениями, которые будут жить до тех пор, пока существует английский язык.

Весной 1709 года Стил задумал литературный проект, о последствиях которого он был весьма далек от того, чтобы догадываться. Периодические издания в течение многих лет выходили в Лондоне. Большинство из них были политическими, но в некоторых обсуждались вопросы морали, вкуса и казуистики любви. Литературные достоинства этих трудов были весьма невелики, и даже их названия теперь известны лишь любопытствующим.

Стил был назначен Сандерлендом на должность газетчика, как говорят, по просьбе Аддисона, и благодаря этому имел доступ к иностранным новостям раньше и в более достоверном виде, чем это было доступно в те времена обычному новостнику. Это обстоятельство, по-видимому, и подсказало ему план издания периодического листка по новому образцу. Он должен был выходить в те дни, когда почта отправлялась из Лондона в провинцию, а это в том поколении были вторники, четверги и субботы. Он должен был содержать иностранные новости, отчеты о театральных представлениях и литературные сплетни из кофеен «Уиллс» и «Грешиан». Он также должен был включать заметки на модные темы дня, комплименты красавицам, пасквили на известных мошенников и критику популярных проповедников. Цель Стила, по-видимому, поначалу не шла дальше этого. Он был неплохо подготовлен к ведению задуманного им дела. Сведения для публики он черпал из лучших источников. Он знал город и дорого заплатил за это знание. Он читал гораздо больше, чем было принято читать у легкомысленных людей того времени. Он был повесой среди ученых и ученым среди повес. Его стиль был легким и не лишенным правильности; и хотя его остроумие и юмор не были высокого полета, его жизнерадостность придавала его сочинениям оттенок живости, который обычные читатели едва ли могли отличить от комического гения. Его произведения справедливо сравнивали с теми легкими винами, которые, хотя и лишены крепости и аромата, все же являются приятным легким напитком, если их не хранить слишком долго и не злоупотреблять ими.

Айзек Бикерстафф, эсквайр, астролог, был вымышленным лицом, почти столь же известным в ту эпоху, как мистер Пол Прай или мистер Сэмюэл Пиквик в нашей. Свифт принял имя «Бикерстафф» в сатирическом памфлете против Партриджа, составителя альманахов. Партридж имел глупость опубликовать яростный ответ. Бикерстафф ответил вторым памфлетом, еще более забавным, чем первый. Все остроумцы объединились, чтобы поддержать шутку, и город долго содрогался от хохота. Стил решил использовать имя, которое эта полемика сделала популярным, и в 1709 году было объявлено, что Айзек Бикерстафф, эсквайр, астролог, собирается издавать листок под названием «Болтун».

Аддисона не посвятили в этот замысел, но, как только он о нем услышал, он решил оказать свою помощь. Эффект этой помощи невозможно описать лучше, чем словами самого Стила: «Я чувствовал себя, — говорил он, — как обездоленный принц, призывающий на помощь могущественного соседа. Я был погублен своим союзником. Раз призвав его, я уже не мог существовать, не завися от него».

«Листок, — говорит он в другом месте, — действительно продвинулся вперед. Он вырос в нечто большее, чем я намеревался». Вероятно, что Аддисон, отправляя через пролив Святого Георгия свои первые статьи для «Болтуна», не имел представления о масштабах и разнообразии собственных сил. Он был обладателем огромной шахты, богатой сотней руд. Но он был знаком лишь с наименее ценной частью своих сокровищ и до сих пор довольствовался тем, что добывал иногда медь, а иногда свинец, перемешанные с небольшим количеством серебра. Внезапно, по чистой случайности, он наткнулся на неисчерпаемую жилу чистейшего золота.

Одного лишь выбора и расположения слов было бы достаточно, чтобы сделать его эссе классическими. Ибо никогда, даже Драйденом, даже Темплом, английский язык не был написан с такой сладостью, изяществом и легкостью. Но это была самая малая часть похвалы Аддисону. Если бы он облек свои мысли в полуфранцузский стиль Хораса Уолпола, или в полулатинский стиль доктора Джонсона, или в полунемецкий жаргон нынешнего дня, его гений восторжествовал бы над всеми недостатками манеры. Как моральный сатирик он не имеет себе равных. Если когда-либо лучшие «Болтуны» и «Зрители» и были равны себе в своем роде, то мы склонны предположить, что это могло быть лишь в утраченных комедиях Менандра.

В остроумии, в собственном смысле этого слова, Аддисон не уступал Коули или Батлеру. Ни одна ода Коули не содержит столько удачных аналогий, сколько их нагромождено в строках, посвященных сэру Годфри Неллеру; и мы взялись бы собрать из «Зрителей» такое же количество остроумных иллюстраций, какое можно найти в «Гудибрасе». Еще более высокую способность к изобретению Аддисон обладал в еще большей мере. Многочисленные вымыслы, как правило, оригинальные, часто дикие и гротескные, но всегда удивительно изящные и удачные, которые встречаются в его эссе, вполне дают ему право на ранг великого поэта — ранг, на который его метрические сочинения не дают ему никаких прав. Как наблюдатель жизни, нравов, всех оттенков человеческого характера, он стоит в первом ряду. И то, что он наблюдал, он имел искусство передавать двумя совершенно разными способами. Он мог описывать добродетели, пороки, привычки, причуды так же хорошо, как Кларендон. Но он мог сделать нечто лучшее. Он мог вызывать к жизни человеческие существа и заставлять их проявлять себя. Если мы хотим найти что-то более яркое, чем лучшие портреты Аддисона, мы должны обратиться либо к Шекспиру, либо к Сервантесу.

Но что сказать об аддисоновском юморе, о его чувстве смешного, о его способности пробуждать это чувство в других и извлекать веселье из событий, происходящих каждый день, и из маленьких особенностей темперамента и манер, которые можно найти в каждом человеке? Мы чувствуем это очарование, мы отдаемся ему, но тщетно пытаемся его проанализировать.

Возможно, лучший способ описать своеобразное остроумие Аддисона — это сравнить его с остроумием некоторых других великих сатириков. Тремя наиболее выдающимися мастерами искусства насмешки в XVIII веке были, как мы полагаем, Аддисон, Свифт и Вольтер. Кто из троих обладал наибольшей силой вызывать смех — вопрос спорный. Но каждый из них в своей области был верховным мастером.

Вольтер — принц шутов. Его веселье не знает маскировки или сдержанности. Он резвится, он ухмыляется, он заставляет хвататься за бока, он указывает пальцем, он воротит нос, он высовывает язык. Манера Свифта — полная противоположность этому. Он вызывает смех, но никогда не присоединяется к нему. Он предстает в своих произведениях таким, каким представал в обществе. Вся компания содрогается от веселья, в то время как декан, автор всего этого смеха, сохраняет непобедимую серьезность и даже кислое выражение лица, и произносит самые эксцентричные и нелепые фантазии с видом человека, читающего заупокойную службу.

Манера Аддисона столь же далека от манеры Свифта, как и от манеры Вольтера. Он не смеется во весь голос, как французский остроумец, и не придает, подобно ирландскому остроумцу, двойную порцию суровости своему лицу, смеясь внутренне, но сохраняет взгляд, присущий только ему, — взгляд кроткой безмятежности, нарушаемый лишь лукавым блеском глаз, почти незаметным поднятием брови, почти незаметным изгибом губ. Его тон никогда не бывает тоном ни паяца, ни циника. Это тон джентльмена, в котором самое острое чувство смешного постоянно смягчается добродушием и хорошим воспитанием.

Мы признаем, что юмор Аддисона, по нашему мнению, имеет более восхитительный привкус, чем юмор Свифта или Вольтера. По крайней мере, несомненно то, что и Свифт, и Вольтер были успешно имитированы, и что еще никому не удалось имитировать Аддисона. Письмо аббата Койе к Пансофу — это весь Вольтер, и оно долгое время вводило в заблуждение академиков Парижа. В сатирических произведениях Арбетнота есть отрывки, которые мы, по крайней мере, не можем отличить от лучших писаний Свифта. Но из многих выдающихся людей, сделавших Аддисона своим образцом, хотя некоторые и копировали его дикцию с хорошим эффектом, никто не смог уловить тон его остроумия. В «Мире», в «Знатоке», в «Зеркале», в «Бездельнике» есть многочисленные статьи, написанные в явном подражании его «Болтунам» и «Зрителям». Большинство этих статей имеют некоторые достоинства, многие очень живы и забавны, но нет ни одной, которую можно было бы выдать за аддисоновскую перед критиком, обладающим хоть малейшей проницательностью.

Но то, что главным образом отличает Аддисона от Свифта, от Вольтера, почти от всех других великих мастеров насмешки, — это грация, благородство, моральная чистота, которые мы находим даже в его веселье. Суровость, постепенно переходящая в мизантропию, характеризует произведения Свифта. Природа Вольтера, конечно, не была бесчеловечной, но он ни во что не верил. Ни в шедеврах искусства, ни в чистейших примерах добродетели, ни в Великой Первопричине, ни в ужасной загадке могилы он не мог видеть ничего, кроме предметов для шутовства. Чем торжественнее и величественнее была тема, тем больше было его обезьяньих гримас и болтовни. Веселье Свифта — это веселье Мефистофеля, веселье Вольтера — это веселье Пака. Если, как странно воображал Соам Джениньс, часть счастья серафимов и праведников, ставших совершенными, проистекает из утонченного восприятия смешного, то их веселье, несомненно, должно быть не чем иным, как весельем Аддисона; весельем, совместимым с нежным состраданием ко всему хрупкому и с глубоким благоговением перед всем возвышенным. Ничто великое, ничто милое, никакой моральный долг, никакое учение естественной или откровения религии никогда не ассоциировались у Аддисона с какой-либо унизительной идеей. Его человечность не имеет аналогов в литературной истории. Высшее доказательство добродетели — обладать безграничной властью, не злоупотребляя ею. Никакой вид власти не является более грозным, чем власть делать людей смешными, и этой властью Аддисон обладал в безграничной мере. Как грубо этой властью злоупотребляли Свифт и Вольтер, хорошо известно. Но об Аддисоне можно с уверенностью утверждать, что он не очернил ничьего характера, более того, было бы трудно, если не невозможно, найти во всех томах, которые он нам оставил, хоть один упрек, который можно было бы назвать неблагородным или недобрым. И все же у него были хулители, чья злоба могла бы показаться оправданием столь же ужасной мести, какую люди, не превосходящие его в таланте, обрушили на Беттесворта и Франка де Помпаньяна. Он был политиком, он был лучшим писателем своей партии, он жил во времена ожесточенного возбуждения, во времена, когда люди высокого положения и характера опускались до сквернословия, которое сейчас практикуется лишь самыми низкими из людей. И все же никакая провокация и никакой пример не могли побудить его отвечать бранью на брань.

О заслугах, которые его эссе оказали морали, трудно сказать слишком много. Правда, когда появился «Болтун», та эпоха возмутительного кощунства и распущенности, последовавшая за Реставрацией, уже прошла. Джереми Кольер пристыдил театры, приведя их к чему-то, что по сравнению с эксцессами Этериджа и Уичерли можно было назвать приличием. Однако в общественном сознании все еще сохранялось пагубное представление о том, что существует некая связь между гениальностью и распутством, между домашними добродетелями и угрюмой формальностью пуритан. Эту ошибку Аддисон имел честь развеять. Он научил нацию тому, что вера и мораль Хейла и Тиллотсона могут соседствовать с остроумием, более сверкающим, чем остроумие Конгрива, и с юмором, более богатым, чем юмор Ванбру. Настолько эффективно он ответил на порок насмешкой, которая недавно была направлена против добродетели, что с его времени открытое нарушение приличий всегда считалось у нас признаком глупца. И эта революция, самая великая и самая благотворная из всех, совершенных каким-либо сатириком, была совершена, заметьте, без написания ни одного личного пасквиля.

В ранних статьях Аддисона для «Болтуна» его своеобразные способности не были полностью проявлены. И все же с самого начала его превосходство над всеми его соавторами было очевидно. Некоторые из его поздних «Болтунов» вполне равны всему, что он когда-либо писал. Среди портретов мы больше всего восхищаемся Джоном Фолио, Недом Софтли и Политическим Обойщиком. Разбирательства Суда Чести, Термометр Усердия, история Замерзших Слов, Мемуары Шиллинга — отличные образцы того изобретательного и живого вида вымысла, в котором Аддисон превзошел всех людей. Есть одна еще лучшая статья того же класса. Но хотя эта статья сто тридцать три года назад, вероятно, считалась столь же назидательной, как одна из проповедей Смолриджа, мы не осмеливаемся указать ее брезгливым читателям девятнадцатого века.

Во время сессии парламента, которая началась в ноябре 1709 года и которую сделал памятной импичмент Сашеверелла, Аддисон, по-видимому, проживал в Лондоне. «Болтун» был теперь популярнее любого периодического издания, когда-либо существовавшего, и его связь с ним была общеизвестна. Однако не было известно, что почти все хорошее в «Болтуне» принадлежало ему. Истина заключается в том, что пятьдесят или шестьдесят номеров, которыми мы ему обязаны, были не просто лучшими, но настолько решительно лучшими, что любые пять из них ценнее всех двухсот номеров, в которых он не принимал участия.

В это время он нуждался во всем утешении, которое мог извлечь из литературного успеха. Королева всегда не любила вигов. Она уже несколько лет не любила семью Мальборо. Но, царствуя по оспариваемому праву, она не могла рискнуть открыто выступить против большинства обеих палат парламента, и, будучи вовлеченной в войну, от исхода которой зависела ее собственная корона, она не могла рискнуть опозорить великого и успешного полководца. Но наконец, в 1710 году, причины, удерживавшие ее от проявления неприязни к партии Низкой церкви, перестали действовать. Суд над Сашевереллом вызвал всплеск общественных чувств, едва ли менее бурный, чем всплески, которые мы сами можем помнить в 1820 и 1831 годах. Сельские джентльмены, сельские священники, городская чернь — все на этот раз были на одной стороне. Было ясно, что если всеобщие выборы состоятся до того, как утихнет возбуждение, тори получат большинство. Заслуги Мальборо были столь блестящи, что они больше не были необходимы. Трон королевы был защищен от любых нападок со стороны Людовика. Действительно, казалось гораздо более вероятным, что английская и немецкая армии разделят добычу Версаля и Марли, чем то, что маршал Франции вернет Претендента в Сент-Джеймс. Королева, действуя по совету Харли, решила уволить своих слуг. В июне начались перемены. Сандерленд был первым, кто пал. Тори ликовали по поводу его падения. Виги пытались в течение нескольких недель убедить себя, что Ее Величество действовала только из личной неприязни к секретарю и что она не замышляла дальнейших изменений. Но в начале августа Годолфин был удивлен письмом от Анны, в котором она приказывала ему сломать свой белый жезл. Даже после этого события нерешительность или притворство Харли поддерживали надежды вигов еще в течение месяца, а затем крах стал стремительным и жестоким. Парламент был распущен. Министры были изгнаны. Тори были призваны к власти. Волна популярности бурно хлынула в пользу партии Высокой церкви. Эта партия, слабая в прежней Палате общин, теперь стала непреодолимой. Власть, которую тори таким образом внезапно приобрели, они использовали со слепой и тупой свирепостью. Вой, который подняла вся свора в поисках добычи и крови, ужаснул даже того, кто их возбудил и спустил с цепи. Когда по прошествии стольких лет мы спокойно пересматриваем поведение уволенных министров, мы не можем не почувствовать возмущения несправедливостью, с которой с ними обошлись. Ни одна группа людей никогда не управляла правительством с большей энергией, способностями и умеренностью, и их успех был пропорционален их мудрости. Они спасли Голландию и Германию. Они унизили Францию. Они, как казалось, почти вырвали Испанию из рук дома Бурбонов. Они сделали Англию первой державой в Европе. Дома они объединили Англию и Шотландию. Они уважали права совести и свободу подданных. Они ушли, оставив свою страну на вершине процветания и славы. И все же их преследовали до самого их уединения таким ревом поношений, какой никогда не поднимался против правительства, которое потеряло тринадцать колоний, или против правительства, которое отправило доблестную армию погибать в канавах Вальхерена.

Никто из вигов не пострадал в общем крушении больше, чем Аддисон. Он только что понес некоторые тяжелые денежные потери, о характере которых мы имеем неполные сведения, когда у него отобрали должность секретаря. У него были основания полагать, что его также лишат небольшой ирландской должности, которую он занимал по патенту. Он только что ушел со своей стипендии. Кажется вероятным, что он уже осмелился поднять глаза на знатную даму и что, пока его политические друзья были у власти и пока его собственное состояние росло, ему, по выражению модных тогда романов, было позволено надеяться. Но мистер Аддисон, изобретательный писатель, и мистер Аддисон, главный секретарь, были, по мнению ее светлости, двумя очень разными людьми. Все эти бедствия вместе, однако, не могли нарушить безмятежную веселость ума, сознающего свою невиновность и богатого собственным богатством. Он сказал своим друзьям с улыбающейся покорностью, что они должны восхищаться его философией, что он потерял сразу свое состояние, свое место, свою стипендию и свою возлюбленную, что он должен снова подумать о том, чтобы стать наставником, и все же его дух был так же бодр, как всегда.

У него было одно утешение. В непопулярности, которую накликали на себя его друзья, он не участвовал. Таково было уважение, которым он пользовался, что, пока принимались самые насильственные меры с целью навязать торийских членов вигским корпорациям, он был возвращен в парламент даже без конкурса. Свифт, который был теперь в Лондоне и который уже решил порвать с вигами, написал Стелле такими замечательными словами: «Тори берут верх среди новых членов шесть к одному. Выборы мистера Аддисона прошли легко и бесспорно, и я верю, что если бы он захотел стать королем, ему бы вряд ли отказали».

Доброжелательность, с которой тори относились к Аддисону, тем более почетна для него, что она не была куплена никакими уступками с его стороны. Во время всеобщих выборов он издавал политический журнал под названием «Вигский наблюдатель». Об этом журнале достаточно сказать, что Джонсон, несмотря на свои сильные политические предрассудки, признал его превосходящим по остроумию любые сочинения Свифта на другой стороне. Когда он перестал выходить, Свифт в письме к Стелле выразил свое ликование по поводу смерти столь грозного противника. «Он мог бы по праву радоваться, — говорит Джонсон, — смерти того, кого он не смог бы убить».

«Ни в одном случае, — добавляет он, — гений Аддисона не был проявлен более энергично, и ни в одном случае превосходство его сил не проявилось более очевидно».

Единственное использование, которое Аддисон, по-видимому, сделал из благосклонности, с которой к нему относились тори, заключалось в том, чтобы спасти некоторых своих друзей от общего краха партии вигов. Он чувствовал, что находится в ситуации, которая делает его долгом занять решительную позицию в политике. Но случай со Стилом и Амброузом Филлипсом был иным. За Филлипса Аддисон даже снизошел просить, с каким успехом — мы не установили. Стил занимал два места. Он был газетчиком, а также комиссаром по гербовым сборам. Газету у него отобрали. Но ему позволили сохранить место в Управлении гербовых сборов при молчаливом понимании, что он не будет выступать против нового правительства, и в течение более двух лет Аддисон побуждал его соблюдать это перемирие с терпимой верностью.

Айзек Бикерстафф, соответственно, умолк о политике, и раздел новостей, который когда-то составлял около трети его листка, полностью исчез. «Болтун» полностью изменил свой характер. Теперь это была лишь серия эссе о книгах, морали и нравах. Стил поэтому решил положить этому конец и начать новую работу по улучшенному плану. Было объявлено, что эта новая работа будет публиковаться ежедневно. Предприятие в целом считалось смелым, или, скорее, опрометчивым, но событие полностью оправдало уверенность, с которой Стил полагался на плодовитость гения Аддисона. Второго января 1711 года появился последний «Болтун». В начале марта следующего года появилась первая из несравненной серии статей, содержащих наблюдения над жизнью и литературой вымышленного Зрителя.

Сам Зритель был задуман и нарисован Аддисоном, и нетрудно усомниться в том, что портрет должен был в некоторых чертах быть сходством с художником. Зритель — это джентльмен, который, проведя студенческую юность в университете, путешествовал по классическим местам и уделил много внимания любопытным вопросам древности. По возвращении он обосновался в Лондоне и наблюдал все формы жизни, которые можно найти в этом великом городе, ежедневно слушал остроумцев из «Уиллс», курил с философами из «Грешиан» и общался со священниками в «Чайлдс» и с политиками в «Сент-Джеймс». Утром он часто слушает гул Биржи, вечером его лицо постоянно можно видеть в партере театра Друри-Лейн. Но непреодолимая застенчивость мешает ему открывать рот, кроме как в узком кругу близких друзей.

Эти друзья были впервые набросаны Стилом. Четверо из клуба — темплиер, священник, солдат и купец — были неинтересными фигурами, подходящими только для фона. Но двое других, старый сельский баронет и старый городской повеса, хотя и не были нарисованы очень тонким карандашом, имели несколько хороших штрихов. Аддисон взял грубые наброски в свои руки, подретушировал их, раскрасил и, по правде говоря, является создателем сэра Роджера де Коверли и Уилла Ханикома, с которыми мы все знакомы.

План «Зрителя» должен быть признан как оригинальным, так и исключительно удачным. Каждое ценное эссе в серии можно читать с удовольствием отдельно, однако пять или шесть сотен эссе образуют целое, и целое, которое имеет интерес романа. Следует помнить также, что в то время еще не появилось ни одного романа, дающего живую и мощную картину общей жизни и нравов Англии. Ричардсон работал наборщиком. Филдинг разорял птичьи гнезда. Смоллетт еще не родился. Повествование, таким образом, которое связывает воедино эссе «Зрителя», дало нашим предкам первый вкус изысканного и неизведанного удовольствия. Это повествование было действительно построено без искусства и труда. События были такими, какие происходят каждый день. Сэр Роджер приезжает в город, чтобы увидеть Эудженио, как достойный баронет всегда называет принца Евгения, идет со Зрителем по воде в Спринг-Гарденс, гуляет среди гробниц в Аббатстве и пугается могавков, но преодолевает свой страх настолько, чтобы пойти в театр, когда дают «Опечаленную мать». Зритель наносит визит летом в Коверли-Холл, очарован старым домом, старым дворецким и старым капелланом, ест щуку, пойманную Уиллом Уимблом, едет на ассизы и слушает пункт закона, обсуждаемый Томом Тачи. Наконец, письмо от честного дворецкого приносит в клуб известие, что сэр Роджер умер. Уилл Хаником женится и исправляется в шестьдесят лет. Клуб распадается, и Зритель слагает свои функции. Такие события вряд ли можно назвать сюжетом, однако они изложены с такой правдой, таким изяществом, таким остроумием, таким юмором, таким пафосом, таким знанием человеческого сердца, таким знанием путей мира, что они очаровывают нас при сотом прочтении. У нас нет ни малейшего сомнения, что если бы Аддисон написал роман по обширному плану, он был бы лучше любого, которым мы обладаем. Как бы то ни было, он имеет право считаться не только величайшим из английских эссеистов, но и предтечей великих английских романистов.

Мы говорим это об одном Аддисоне, ибо Аддисон — это Зритель. Около трех седьмых работы принадлежат ему, и не будет преувеличением сказать, что его худшее эссе так же хорошо, как лучшее эссе любого из его соавторов. Его лучшие эссе приближаются к абсолютному совершенству, и их достоинство не более удивительно, чем их разнообразие. Его изобретательность никогда не кажется ослабевающей, и он никогда не испытывает необходимости повторяться или изматывать тему. В его вине нет осадка. Он угощает нас на манер того расточительного наваба, который считал, что в бутылке есть только один хороший бокал. Как только мы попробовали первую искрящуюся пену шутки, она убирается, и свежий глоток нектара уже у наших губ. В понедельник у нас аллегория, такая же живая и изобретательная, как «Аукцион жизней» Лукиана, во вторник восточный аполог, такой же богато раскрашенный, как «Сказки Шехерезады», в среду характер, описанный с мастерством Лабрюйера, в четверг сцена из обычной жизни, равная лучшим главам «Вексельфилдского священника», в пятницу какая-нибудь лукавая горацианская шутка о модных глупостях, о фижмах, мушках или кукольных представлениях, а в субботу религиозное размышление, которое выдержит сравнение с лучшими отрывками из Массийона.

Опасно выбирать там, где так много того, что заслуживает высшей похвалы. Мы рискнем, однако, сказать, что любой человек, который хочет составить представление о масштабах и разнообразии сил Аддисона, сделает хорошо, если прочтет за один присест следующие статьи: два «Визита в Аббатство», «Визит на Биржу», «Дневник отставного гражданина», «Видение Мирзы», «Переселения души обезьяны Пага» и «Смерть сэра Роджера де Коверли». (1)

Наименее ценными из вкладов Аддисона в «Зрителя» являются, по суждению нашего века, его критические статьи. И все же его критические статьи всегда светлы, а часто и изобретательны. Самые худшие из них должны считаться похвальными для него, если справедливо рассмотреть характер школы, в которой он был воспитан. Лучшие из них были слишком хороши для его читателей. По правде говоря, он не так сильно отстал от нашего поколения, как опередил свое собственное. Никакие эссе в «Зрителе» не подвергались большей критике и насмешкам, чем те, в которых он возвысил свой голос против презрения, с которым относились к нашим прекрасным старым балладам, и показал насмешникам, что то же самое золото, которое, будучи начищенным и отполированным, придает блеск «Энеиде» и одам Горация, смешано с грубой шлаковой рудой «Чеви Чейз».

Неудивительно, что успех «Зрителя» был таким, какого не достигло ни одно подобное произведение. Количество ежедневно распространяемых экземпляров сначала составляло три тысячи. Впоследствии оно увеличилось и поднялось до почти четырех тысяч, когда был введен гербовый сбор. Этот налог стал фатальным для множества журналов. «Зритель», однако, устоял, удвоил свою цену и, хотя его тираж упал,

(1) №№ 26, 329, 69, 317, 159, 343, 517. Эти статьи находятся в первых семи томах. Восьмой должен рассматриваться как отдельная работа.

все еще приносил большой доход как государству, так и авторам. На отдельные статьи спрос был огромным, о некоторых, говорят, требовалось двадцать тысяч экземпляров. Но это было еще не все. Получать «Зрителя» каждое утро к маслу и булочкам было роскошью для немногих. Большинство довольствовалось ожиданием, пока не появится достаточно эссе, чтобы составить том. Десять тысяч экземпляров каждого тома немедленно раскупались, и требовались новые издания. Следует помнить, что население Англии тогда едва ли составляло треть того, что оно есть сейчас. Число англичан, имевших привычку читать, вероятно, не составляло и шестой части того, что оно есть сейчас. Лавочник или фермер, находивший хоть какое-то удовольствие в литературе, был редкостью. Более того, несомненно, был не один рыцарь графства, чья загородная усадьба не содержала десяти книг, включая книги рецептов и книги по ветеринарии. В этих обстоятельствах продажу «Зрителя» следует рассматривать как показатель популярности, вполне равной популярности самых успешных произведений сэра Вальтера Скотта и мистера Диккенса в наше время.

В конце 1712 года «Зритель» перестал выходить. Вероятно, чувствовалось, что джентльмен с коротким лицом и его клуб достаточно долго были перед городом и что пришло время убрать их и заменить новым набором персонажей. Через несколько недель был опубликован первый номер «Опекуна». Но «Опекун» был несчастлив как в своем рождении, так и в своей смерти. Он начался в скуке и исчез в буре фракционной борьбы. Первоначальный план был плох. Аддисон не вносил ничего, пока не появилось шестьдесят шесть номеров, и тогда было уже невозможно сделать «Опекуна» тем, чем был «Зритель». Нестор Айронсайд и мисс Лизард были людьми, которым даже он не мог придать никакого интереса. Он мог лишь предоставить несколько отличных маленьких эссе, как серьезных, так и комических, и это он сделал.

Почему Аддисон не оказал помощи «Опекуну» в течение первых двух месяцев его существования — вопрос, который озадачил редакторов и биографов, но который, как нам кажется, допускает очень простое решение. Он был тогда занят постановкой своего «Катона» на сцене.

Первые четыре акта этой драмы лежали в его столе с момента возвращения из Италии. Его скромная и чувствительная натура страшилась риска публичного и позорного провала, и, хотя все, кто видел рукопись, громко ее хвалили, некоторые считали возможным, что аудитория может стать нетерпеливой даже к очень хорошей риторике, и советовали Аддисону напечатать пьесу, не рискуя представлением. Наконец, после многих приступов опасений, поэт уступил настояниям своих политических друзей, которые надеялись, что публика обнаружит некоторую аналогию между последователями Цезаря и тори, между Семпронием и отступниками-вигами, между Катоном, борющимся до последнего за свободы Рима, и группой патриотов, которые все еще твердо стояли вокруг Галифакса и Уортона.

Аддисон отдал пьесу директорам театра Друри-Лейн, не оговаривая никаких преимуществ для себя. Поэтому они сочли себя обязанными не жалеть средств на декорации и костюмы. Декорации, правда, не понравились бы искушенному глазу мистера Макриди. Жилет Джубы сверкал золотым шитьем, фижмы Марции были достойны герцогини на дне рождения, а Катон носил парик стоимостью в пятьдесят гиней. Пролог был написан Поупом и, несомненно, является достойным и одухотворенным сочинением. Роль героя была превосходно сыграна Бутом. Стил взялся обеспечить полный зал. Ложи сияли звездами пэров из оппозиции. Партер был переполнен внимательными и дружелюбными слушателями из судебных иннов и литературных кофеен. Сэр Гилберт Хиткот, управляющий Банком Англии, стоял во главе мощного отряда вспомогательных сил из Сити, горячих людей и истинных вигов, но более известных в «Джонатанс» и «Гаррауэйс», чем в притонах остроумцев и критиков.

Эти предосторожности были совершенно излишними. Тори в целом относились к Аддисону без недобрых чувств. Да и не в их интересах было, исповедуя, как они это делали, глубокое почтение к закону и предписаниям, а также отвращение как к народным восстаниям, так и к постоянным армиям, присваивать себе размышления, брошенные в адрес великого военного вождя и демагога, который при поддержке легионов и простого народа ниспроверг все древние институты своей страны. Соответственно, каждый крик, поднятый членами «Кит-Кэт», подхватывался высокими церковниками из «Октобер», и занавес в конце концов упал под грохот единодушных аплодисментов.

Восторг и восхищение города были описаны «Опекуном» в выражениях, которые мы могли бы приписать пристрастности, если бы «Экзаминер», орган министерства, не придерживался схожего языка. Тори, действительно, нашли много поводов для насмешек над поведением своих противников. Стил в этом, как и в других случаях, проявил больше рвения, чем вкуса или суждения. Честные граждане, которые маршировали под командованием сэра Гибби, как его шутливо называли, вероятно, лучше знали, когда покупать и когда продавать акции, чем когда хлопать и когда шикать на пьесе, и вызвали некоторые насмешки, сделав лицемерного Семпрония своим любимцем и одарив его неискренние тирады более громкими аплодисментами, чем те, что они даровали умеренному красноречию Катона. Уортон тоже, обладавший невероятной наглостью аплодировать строкам о бегстве от процветающего порока и от власти нечестивых людей к частной жизни, не избежал сарказмов тех, кто справедливо считал, что он не может бежать от чего-либо более порочного или нечестивого, чем он сам. Эпилог, написанный Гартом, ревностным вигом, был сурово и не без оснований осужден как низкий и неуместный. Но Аддисон был описан даже самыми язвительными торийскими писателями как джентльмен остроумия и добродетели, в чьей дружбе были счастливы многие люди обеих партий и чье имя не должно быть смешано с фракционными склоками.

Из шуток, которыми был нарушен триумф партии вигов, самой суровой и удачной была шутка Болингброка. Между двумя актами он послал за Бутом в свою ложу и преподнес ему перед всем театром кошелек с пятьюдесятью гинеями за то, что он так хорошо защищал дело свободы против вечного диктатора. Это был едкий намек на попытку, которую Мальборо предпринял незадолго до своего падения, получить патент, назначающий его генерал-капитаном на всю жизнь.

Был апрель, и в апреле, сто тридцать лет назад, лондонский сезон считался уже далеко зашедшим. В течение целого месяца, однако, «Катон» исполнялся при переполненных залах и принес в казну театра вдвое больше прибыли, чем обычная весна. Летом труппа Друри-Лейн отправилась на торжества в Оксфорд, и там, перед аудиторией, которая сохранила нежную память о талантах и добродетелях Аддисона, его трагедия ставилась в течение нескольких дней. Студенты начинали осаждать театр еще до полудня, и к часу дня все места были заняты.

О достоинствах пьесы, которая имела столь необычайный эффект, публика, мы полагаем, составила свое мнение. Сравнивать ее с шедеврами Аттического государства, с великими английскими драмами времен Елизаветы или даже с произведениями зрелого Шиллера было бы действительно абсурдно. И все же она содержит отличные диалоги и декламацию и среди пьес, созданных по французскому образцу, должна быть признана занимающей высокое место; не, конечно, наравне с «Аталией» или «Саулом», но, мы думаем, не ниже «Китая» и, безусловно, выше любой другой английской трагедии той же школы, выше многих пьес Корнеля, выше многих пьес Вольтера и Альфьери и выше некоторых пьес Расина. Как бы то ни было, мы почти не сомневаемся, что «Катон» сделал столько же, сколько «Болтуны», «Зрители» и «Фригольдеры» вместе взятые, чтобы поднять славу Аддисона среди его современников.

Скромность и добродушие успешного драматурга укротили даже злобу фракций. Но литературная зависть, по-видимому, является более свирепой страстью, чем партийный дух. Именно ревностный виг нанес самый яростный удар по вигской трагедии. Джон Деннис опубликовал «Замечания о Катоне», которые были написаны с некоторой остротой и с большой грубостью и резкостью. Аддисон не защищался и не мстил. По многим пунктам у него была отличная защита, и ничто не было бы проще, чем отомстить, ибо Деннис писал плохие оды, плохие трагедии, плохие комедии: он, кроме того, обладал в большей степени, чем большинство людей, теми немощами и эксцентричностями, которые вызывают смех, а способность Аддисона превращать в насмешку либо абсурдную книгу, либо абсурдного человека была непревзойденной. Аддисон, однако, безмятежно сознавая свое превосходство, смотрел с жалостью на своего обидчика, чей темперамент, естественно раздражительный и мрачный, был отравлен нуждой, полемикой и литературными неудачами.

Но среди молодых кандидатов на благосклонность Аддисона был один, отличавшийся талантами от остальных, и отличавшийся, боимся, не меньше злобой и неискренностью. Поупу было всего двадцать пять. Но его силы расширились до полной зрелости, и его лучшая поэма, «Похищение локона», была недавно опубликована. О его гении Аддисон всегда выражал высокое восхищение. Но Аддисон рано разглядел, что, возможно, могло быть разглядеть глазом менее проницательным, чем его, что крошечный, кривой, болезненный мальчик стремился отомстить обществу за недоброту природы. В «Зрителе» «Опыт о критике» был восхвален с сердечной теплотой, но было добавлено мягкое замечание, что автору столь превосходной поэмы следовало бы избегать недоброжелательных личностей. Поуп, хотя, очевидно, был более уязвлен порицанием, чем польщен похвалой, поблагодарил за наставление и пообещал извлечь из него пользу. Два писателя продолжали обмениваться любезностями, советами и мелкими услугами. Аддисон публично восхвалял сборники Поупа, а Поуп предоставил Аддисону пролог. Это длилось недолго. Поуп ненавидел Денниса, которого он обидел без провокации. Появление «Замечаний о Катоне» дало раздражительному поэту возможность выплеснуть свою злобу под видом дружбы, и такая возможность не могла не быть приветствована натурой, которая была непримирима во вражде и которая всегда предпочитала извилистый путь прямому. Он опубликовал, соответственно, «Повествование о безумии Джона Денниса». Но Поуп ошибся в своих силах. Он был великим мастером инвективы и сарказма: он мог препарировать характер в сжатых и звучных двустишиях, блестящих антитезами: но драматического таланта он был совершенно лишен. Если бы он написал пасквиль на Денниса, такой как на Аттика или на Споруса, старый ворчун был бы раздавлен. Но Поуп, пишущий диалог, напоминал — заимствуя образы Горация и его собственные — волка, который вместо того, чтобы кусаться, начал бы лягаться, или обезьяну, которая попыталась бы ужалить. «Повествование» совершенно презренно. Аргументации нет даже в помине, а шутки таковы, что если бы они были введены в фарс, то вызвали бы шиканье галерки. Деннис бредит о драме, а сиделка думает, что он просит выпить. «Здесь, — кричит он, — нет перипетии в трагедии, нет перемены судьбы, вообще никакой перемены».

«Прошу вас, добрый сэр, не сердитесь, — говорит старуха, — я принесу сдачу». Это не совсем остроумие Аддисона.

Нет сомнений, что Аддисон видел насквозь это назойливое рвение и чувствовал себя глубоко оскорбленным им. Столь глупый и злобный памфлет не мог принести ему никакой пользы, а если бы подумали, что он имеет к нему какое-то отношение, то должен был бы навредить. Одаренный несравненной силой насмешки, он никогда, даже в целях самообороны, не использовал эту силу бесчеловечно или невежливо, и он не был склонен позволять другим делать его славу и его интересы предлогом, под которым они могли бы совершать бесчинства, от которых он сам постоянно воздерживался. Он соответственно заявил, что не имеет никакого отношения к «Повествованию», что он не одобряет его и что если он ответит на «Замечания», то ответит на них как джентльмен, и он позаботился сообщить об этом Деннису. Поуп был горько уязвлен, и к этой сделке мы склонны приписать ненависть, с которой он с тех пор относился к Аддисону. В сентябре 1713 года «Опекун» перестал выходить. Стил сошел с ума на почве политики. Только что прошли всеобщие выборы: он был избран членом от Стокбриджа и полностью рассчитывал играть первую роль в парламенте. Огромный успех «Болтуна» и «Зрителя» вскружил ему голову. Он был редактором обоих этих листков и не осознавал, насколько полностью они обязаны своим влиянием и популярностью гению его друга. Его дух, всегда бурный, был теперь возбужден тщеславием, амбициями и фракционной борьбой до такой степени, что он каждый день совершал какие-то проступки против здравого смысла и хорошего вкуса. Все рассудительные и умеренные члены его собственной партии сожалели и осуждали его глупость. «Я в тысяче тревог, — писал Аддисон, — из-за бедного Дика и желаю, чтобы его рвение к общественному благу не стало для него самого губительным. Но он прислал мне весть, что полон решимости продолжать и что любой совет, который я могу дать ему в этом отношении, не будет иметь для него никакого веса».

Стил основал политический листок под названием «Англичанин», который, поскольку он не поддерживался статьями Аддисона, полностью провалился. Этой работой, некоторыми другими сочинениями того же рода и тем, как он держал себя на первом заседании нового парламента, он настолько разозлил тори, что они решили исключить его. Виги галантно поддержали его, но не смогли спасти. Голосование об исключении было расценено всеми беспристрастными людьми как тираническое использование власти большинства. Но неистовость и глупость Стила, хотя они ни в коем случае не оправдывали шагов, предпринятых его врагами, полностью вызвали отвращение у его друзей, и он так и не вернул себе то место, которое занимал в общественном мнении.

Примерно в это время Аддисон задумал добавить восьмой том к «Зрителю». В июне 1711 года вышел первый номер новой серии, и в течение примерно шести месяцев три выпуска публиковались еженедельно. Нельзя найти ничего более поразительного, чем контраст между «Англичанином» и восьмым томом «Зрителя», между Стилом без Аддисона и Аддисоном без Стила. «Англичанин» забыт; восьмой том «Зрителя» содержит, пожалуй, лучшие эссе — как серьезные, так и шутливые — во всем английском языке.

Прежде чем этот том был завершен, смерть Анны вызвала полную смену в управлении государственными делами. Удар был внезапным. Он застал партию тори раздираемой внутренними распрями и не готовой к каким-либо решительным действиям. Харли только что был отправлен в отставку. Предполагалось, что Болингброк станет первым министром. Но королева была уже на смертном одре, когда белый жезл еще не был вручен, и ее последним публичным актом стало то, что она дрожащей рукой передала его герцогу Шрусбери. Чрезвычайная ситуация привела к созданию коалиции между всеми группами государственных деятелей, приверженных протестантскому престолонаследию. Георг I был провозглашен королем без сопротивления. Совет, в котором заседали ведущие виги, взял на себя управление делами до прибытия нового короля. Первым актом лордов-юстициариев стало назначение Аддисона своим секретарем.

Существует праздное предание, будто ему было поручено составить письмо королю, что он не мог подобрать подходящий стиль для этого документа и что лорды-юстициарии вызвали клерка, который сразу сделал то, что требовалось. Неудивительно, что история, столь льстящая посредственности, стала популярной; и нам жаль лишать глупцов их утешения. Но правду сказать необходимо. Сэр Джеймс Макинтош, чьи познания в той эпохе были непревзойденными, справедливо заметил, что Аддисон никогда ни в одном официальном документе не щеголял остроумием или красноречием и что его депеши, без исключения, отличаются непритязательной простотой. Каждый, кто знает, с какой легкостью создавались лучшие эссе Аддисона, должен быть убежден, что, если бы потребовались витиеватые фразы, он без труда нашел бы их. Мы, однако, склонны полагать, что эта история не совсем лишена оснований. Вполне возможно, что Аддисон не знал, пока не проконсультировался с опытными клерками, помнившими времена, когда Вильгельм III отсутствовал на континенте, в какой форме должно быть составлено письмо от Регентского совета королю. Мы считаем весьма вероятным, что самые способные государственные деятели нашего времени, например лорд Джон Рассел, сэр Роберт Пиль, лорд Палмерстон, в подобных обстоятельствах оказались бы столь же несведущими. В каждом ведомстве есть свои маленькие тайны, которые самый недалекий человек может усвоить при некотором внимании и которые величайший человек никак не может знать интуитивно. Один документ должен быть подписан главой ведомства, другой — его заместителем; для третьего необходима королевская подпись. Одно сообщение подлежит регистрации, другое — нет. Одно предложение должно быть написано черными чернилами, другое — красными. Если бы самого способного министра по делам Ирландии перевели в Совет по делам Индии, если бы самого способного председателя Совета по делам Индии перевели в Военное министерство, ему потребовались бы инструкции по подобным вопросам; и мы не сомневаемся, что Аддисону потребовались такие инструкции, когда он впервые стал секретарем лордов-юстициариев.

Георг I вступил во владение своим королевством без сопротивления. Было сформировано новое министерство и избран новый парламент, благоприятный для вигов. Сандерленд был назначен лордом-лейтенантом Ирландии, а Аддисон снова отправился в Дублин в качестве главного секретаря.

В Дублине жил Свифт; и было много домыслов о том, как декан и секретарь будут вести себя друг с другом. Отношения, существовавшие между этими замечательными людьми, составляют интересную и приятную часть литературной истории. Они рано примкнули к одной и той же политической партии и к одним и тем же покровителям. Пока вигское министерство Анны было у власти, визиты Свифта в Лондон и официальное пребывание Аддисона в Ирландии давали им возможность узнать друг друга. Они были двумя самыми проницательными наблюдателями своего века. Но их наблюдения друг за другом привели их к благоприятным выводам. Свифт воздал должное редким способностям к беседе, которые скрывались под застенчивой манерой Аддисона. Аддисон, с другой стороны, разглядел много добродушия под суровым видом и манерами Свифта; и, действительно, Свифт 1708 года и Свифт 1738 года были двумя очень разными людьми.

Но пути двух друзей разошлись. Вигские государственные деятели осыпали Аддисона солидными благами. Они хвалили Свифта, приглашали его на обед и больше ничего для него не делали. Его профессия ставила их в затруднительное положение. В государственном аппарате они не могли его продвинуть; и у них были основания опасаться, что, предоставив церковную должность автору «Сказки бочки», они могут вызвать скандал в обществе, которое невысокого мнения об их ортодоксальности. Он не сделал должной скидки на трудности, которые мешали Галифаксу и Сомерсу помочь ему, посчитал себя несправедливо обиженным человеком, принес честь и последовательность в жертву мести, примкнул к тори и стал их самым грозным защитником. Вскоре он, однако, обнаружил, что его старые друзья были виноваты меньше, чем он предполагал. Неприязнь, с которой королева и главы Церкви относились к нему, была непреодолимой; и лишь с величайшим трудом он получил церковную должность невысокой ценности при условии проживания в стране, которую он ненавидел.

Различие политических взглядов породило, конечно, не ссору, но холодность между Свифтом и Аддисоном. В конце концов они вовсе перестали видеться. И все же между ними существовал молчаливый договор, подобный тому, что был между наследственными гостями в «Илиаде».

Неудивительно, что Аддисон, который никого не клеветал и не оскорблял, не клеветал и не оскорблял Свифта. Но примечательно, что Свифт, для которого ни гений, ни добродетель не были священны и который обычно, подобно большинству других ренегатов, находил особое удовольствие в нападках на старых друзей, проявил столько уважения и нежности к Аддисону.

Судьба теперь изменилась. Воцарение Ганноверской династии обеспечило в Англии свободы народа, а в Ирландии — господство протестантской касты. Для этой касты Свифт был более ненавистен, чем кто-либо другой. Его освистывали и даже забрасывали камнями на улицах Дублина; он не мог рискнуть проехаться вдоль берега ради здоровья без сопровождения вооруженных слуг. Многие из тех, кому он прежде служил, теперь писали на него пасквили и оскорбляли его. В это время прибыл Аддисон. Ему советовали не проявлять ни малейшей любезности к декану собора Святого Патрика. Он ответил с удивительным достоинством, что, возможно, для людей, чья верность своей партии была под сомнением, необходимо не поддерживать никаких отношений с политическими оппонентами, но тот, кто был стойким вигом в худшие времена, может позволить себе, когда правое дело торжествует, пожать руку старому другу, который оказался в числе побежденных тори. Его доброта была бальзамом для гордой и жестоко израненной души Свифта; и два великих сатирика возобновили свои привычки дружеского общения.

Те соратники Аддисона, чьи политические взгляды совпадали с его собственными, разделили его удачу. Он взял Тикелла с собой в Ирландию. Он выхлопотал для Баджелла доходное место в том же королевстве. Амброуз Филлипс был обеспечен в Англии. Стил настолько навредил себе своей эксцентричностью и строптивостью, что получил лишь малую часть того, что считал причитающимся ему. Он был, однако, посвящен в рыцари; получил место при дворе; и впоследствии удостоился других знаков благосклонности со стороны двора.

Аддисон оставался в Ирландии недолго. В 1715 году он оставил должность секретаря ради места в Совете по делам торговли. В том же году его комедия «Барабанщик» была поставлена на сцене. Имя автора не было объявлено; пьеса была встречена холодно; и некоторые критики выражали сомнение, действительно ли она принадлежит Аддисону. Нам доказательства, как внешние, так и внутренние, кажутся решающими. Она не в лучшей манере Аддисона, но содержит многочисленные отрывки, которые никто другой из известных нам писателей не смог бы создать. Она была снова поставлена после смерти Аддисона и, будучи признанной его произведением, была встречена громкими аплодисментами.

Ближе к концу 1715 года, когда восстание в Шотландии было еще в разгаре, Аддисон опубликовал первый номер газеты под названием «Фригольдер». Среди его политических работ «Фригольдер» занимает первое место. Даже в «Зрителе» мало серьезных статей, более благородных, чем характеристика его друга лорда Сомерса, и, безусловно, нет сатирических статей, превосходящих те, в которых представлен тори-охотник. Этот персонаж является прообразом сквайра Уэстерна и нарисован со всей силой Филдинга и с той деликатностью, которой Филдинг был совершенно лишен. Поскольку ни одно из произведений Аддисона не демонстрирует более сильных признаков его гения, чем «Фригольдер», так ни одно не делает больше чести его моральному облику. Трудно переоценить прямоту и человечность политического писателя, которого даже возбуждение гражданской войны не может подтолкнуть к непристойному насилию. Оксфорд, как известно, был тогда оплотом торизма. Хай-стрит неоднократно была уставлена штыками, чтобы подавить недовольных студентов, а предатели, преследуемые правительственными курьерами, скрывались на чердаках нескольких колледжей. И все же увещевание, которое даже при таких обстоятельствах Аддисон адресовал университету, удивительно мягкое, уважительное и даже исполненное привязанности. Действительно, он не мог заставить себя сурово обойтись даже с вымышленными лицами. Его охотник, хотя и невежественный, глупый и жестокий, в душе добрый малый и в конце концов исправляется милосердием короля. Стил был недоволен умеренностью своего друга и, хотя признавал, что «Фригольдер» написан превосходно, жаловался, что министерство играет на лютне, когда необходимо трубить в трубу. Соответственно, он решил исполнить трель на свой манер и попытался пробудить общественный дух нации с помощью газеты под названием «Таун Ток», которая сейчас забыта так же полностью, как его «Англичанин», как его «Кризис», как его «Письмо бейлифу Стокбриджа», как его «Читатель», короче говоря, как все, что он написал без помощи Аддисона.

В тот же год, когда ставился «Барабанщик» и появились первые номера «Фригольдера», отчуждение Поупа и Аддисона стало полным. Аддисон с самого начала видел, что Поуп лжив и злобен. Поуп обнаружил, что Аддисон ревнив. Открытие было сделано странным образом. Поуп написал «Похищение локона» в двух песнях без сверхъестественных сил. Эти две песни были встречены громкими аплодисментами, и никем не громче, чем Аддисоном. Затем Поуп подумал о сильфах и гномах, Ариэле, Моментилле, Крисписсе и Умбриэле и решил вплести розенкрейцерскую мифологию в первоначальную ткань. Он спросил совета Аддисона. Аддисон сказал, что поэма в том виде, в каком она есть, — восхитительная вещица, и умолял Поупа не рисковать испортить то, что так превосходно, пытаясь это исправить. Поуп впоследствии заявил, что этот коварный совет впервые открыл ему глаза на низость того, кто его дал.

Теперь не может быть сомнений, что план Поупа был весьма изобретателен и что впоследствии он выполнил его с большим мастерством и успехом. Но следует ли из этого обязательно, что совет Аддисона был плохим? И если совет Аддисона был плохим, следует ли из этого обязательно, что он был дан из дурных побуждений? Если бы друг спросил нас, посоветовали бы мы ему рискнуть всем в лотерее, где шансы были десять к одному против него, мы сделали бы все возможное, чтобы отговорить его от такого риска. Даже если бы ему так повезло, что он выиграл бы приз в тридцать тысяч фунтов, мы не признали бы, что дали ему плохой совет; и мы, безусловно, сочли бы верхом несправедливости с его стороны обвинять нас в том, что нами двигала злоба. Мы считаем совет Аддисона хорошим советом. Он основывался на здравом принципе, результате долгого и широкого опыта. Общее правило, несомненно, заключается в том, что, когда создано успешное произведение воображения, его не следует переделывать. Мы не можем в данный момент припомнить ни одного случая, когда это правило было бы нарушено с счастливым эффектом, за исключением случая с «Похищением локона». Тассо переделал свой «Иерусалим». Акенсайд переделал свои «Удовольствия воображения» и «Послание к Курио». Сам Поуп, ободренный, несомненно, успехом, с которым он расширил и переделал «Похищение локона», проделал тот же эксперимент с «Дунсиадой». Все эти попытки провалились. Кто мог предвидеть, что Поуп однажды в жизни сможет сделать то, чего не мог сделать сам дважды, и чего никто другой никогда не делал?

Совет Аддисона был хорошим. Но если бы он был плохим, почему мы должны объявлять его нечестным? Скотт говорит нам, что один из его лучших друзей предсказал провал «Уэверли». Гердер умолял Гёте не брать такой неперспективный сюжет, как «Фауст». Юм пытался отговорить Робертсона от написания «Истории Карла V». Более того, сам Поуп был одним из тех, кто пророчил, что «Катон» никогда не будет иметь успеха на сцене, и советовал Аддисону напечатать его, не рискуя постановкой. Но Скотт, Гёте, Робертсон, Аддисон обладали здравым смыслом и великодушием, чтобы отдать должное лучшим намерениям своих советчиков. Сердце Поупа было не того же рода, что у них.