«Восточный Лондон»

Их воинственные наклонности должны были бы побудить их пойти в армию, но дисциплина препятствует вербовке. Многие из них, однако, принадлежат к ополчению Тауэр-Хамлетс, полку, который ежегодно призывается на шестинедельные учения. Им нравится щеголять в форме; им нравится маршировать; им нравится полковой оркестр и обеды в казармах, но они не могут выносить дисциплину дольше шести недель, даже ради величия и славы этого дела.

Какова же связь между рабочим на поденной работе и уличными парнями? Вот какая: уличная жизнь — это испытание, через которое эти парни должны пройти, поскольку мы не даем им другого выбора; некоторые из них выходят из него без вреда; для них тяга к спиртному не стала демонической одержимостью; их никогда не приводили в полицейский участок; они не знают, что такое тюрьма или исправительное учреждение; они не женились в семнадцать лет; это те молодые люди, которые получают и удерживают постоянные места с «хорошими деньгами»; они — «дровосеки и водоносы», как дети Гидеона, но они не живут в трущобах; их дома находятся в «Монотонных кварталах»; это четырех- или шестикомнатный дом, один из ряда, один из улицы, квартира в казарменного типа постройке; их дома и жилища стоят бок о бок на многие мили вокруг. Но жизнь, которую ведут на этих улицах, не монотонна, потому что у каждого человека своя жизнь и свой опыт, свое рождение и детство, своя зрелость и старость, и это никогда не может быть монотонным.

Остаются, увы! те, с кого мы начали, компания из двух-трех человек, которые слоняются по углам возле паба или прислоняются к стенам доков. Это люди, которых испытание улицей сломило больше, чем любая другая причина. Они вышли из этого испытания с укоренившейся привычкой выбирать «Легкий путь» — путь отсутствия самоконтроля, тот, на который искушение указывает манящим пальцем и фальшивыми улыбками; к девятнадцати годам они утратили всякую возможную радость от труда, гордость за труд, желание трудиться — они не знают никакой работы, которая могла бы принести работнику радость или гордость; для них необходимость работать — это вечно присутствующее проклятие, которое развращает и отравляет жизнь. Если бы не эта жестокая необходимость, они могли бы прожить отведенный им срок с не большими усилиями и амбициями, чем обычный слизень в живой изгороди.

Увы! работать приходится, если хочешь пить; они не против того, чтобы плохо питаться; удивительно думать о том, как мало твердой пищи они получают, но они должны пить. В своей единственной комнате у них жена и дети, но они должны пить; они слоняются в ожидании работы, надеясь, что работы не будет, но еда появится; у них нет ни честности, ни самоуважения, ни какого-либо чувства долга или ответственности вообще. Но они должны пить.

Что делать для этих несчастных или что с ними делать — самый сложный и самый насущный вопрос трущоб. Единственная надежда, кажется, заключается в том, чтобы добраться до мальчиков и девочек и избавить их, если возможно, от жестокого испытания улицей.

А тем временем, пока мы смотрим и пока мы говорим, глядь! компания растаяла; холодный ветер и дождь обрушились на них; выпивка лишила их иммунитета; сегодня их держит больничная палата; завтра похороны за счет прихода завершат сумму и историю их убогих дней.

VII

THE ALIEN

VII. ПРИШЕЛЕЦ

ЛОНДОН всегда протягивал руки терпимости, если не приветствия, пришельцу. Он прибывал в Лондон из каждой части Великобритании и Ирландии, и из каждой страны Европы. При Плантагенетах деревенский парень был таким же пришельцем или иностранцем, как голландец или немец. И для деревенских парней, и для жителей континента Лондон был городом, мостовые которого вымощены золотом. Сначала пришли саксы, юты и англы; затем пришли датчане; затем норманны; после них пришли фламандцы, французы, немцы. Немцы, действительно, прибрали к рукам нашу внешнюю торговлю и удерживали ее шестьсот лет; всякий раз, когда кто-то из наших королей женился на иностранной принцессе, соотечественники королевы стекались сюда роями, чтобы урвать, что можно. Супруга Вильгельма Завоевателя привезла ткачей из своей страны; когда Элеонора Прованская вышла замуж за Генриха III, ее люди приехали вместе с ней, особенно церковники, захватившие достоинства и бенефиции, начиная с архиепископства Кентерберийского и ниже; когда королева Мария вышла замуж за Филиппа Испанского, улицы Лондона были заполнены испанцами; когда Карл I женился на Генриетте Французской, французские священники впервые со времен Реформации десятками маршировали по улицам, оскорбляя протестантскую совесть. Италия и Юг Франции посылали нам ростовщиков с папской лицензией, чтобы грабить эту землю.

Лондон был городом-убежищем, а также городом, где на улицах можно было подобрать золото. Многие изгнанники искали и находили защиту в его стенах.

Самым важным из этих прибытий было прибытие французских гугенотов после отмены Нантского эдикта. Приехало огромное количество; за один год 15 500 человек получили помощь из фонда, составившего 63 713 фунтов стерлингов. Большая колония из 13 500 человек поселилась в Лондоне, большинство из них в Спиталфилдсе, который в то время все еще был местом полей. Здесь они внесли свой вклад в развитие шелкоткацкой промышленности, что принесло большую пользу стране и городу, ставшим для них домом.

Следующим вторжением пришельцев стали несчастные пфальцеры в 1709 году. Пфальц был опустошен французами; это было огромное поле битвы, разграбленное во время каждого вторжения врага; в отчаянии люди покинули свою страну; они стекались в Англию ротами и отрядами; иммиграция продолжалась три года, в течение которых тринадцать тысяч человек вверили себя милости Сити. Для них был организован сбор средств на сумму 22 038 фунтов стерлингов. Эти люди, которые, по-видимому, были скорее земледельцами, чем промышленниками, мало что дали населению Лондона; три тысячи из них были отправлены в Ирландию; в каждую из провинций Северной и Южной Каролины было отправлено по шестьсот человек; в Нью-Йорк — почти четыре тысячи, но тысяча семьсот умерли в пути, несомненно, ослабленные своими страданиями и лишениями перед посадкой на корабль; похоже, они не встретили расположения в Нью-Йорке; многие из них эмигрировали в Пенсильванию, где, как говорят, их потомки до сих пор хранят память о своем происхождении. Те, кто поселился в Лондоне, англизировали свои имена, так что они были полностью поглощены и растворились в общем населении.

В начале Французской революции, когда безумие революционеров обрушилось на священников и дворян, произошел массовый бегство преследуемых классов в Англию. Однако они, как правило, не приезжали, чтобы остаться; как только обстоятельства позволяли, они возвращались во Францию; некоторые, однако, остались; нередко можно встретить семьи, происходящие от эмигрантов 1792–93 годов, которые хранят память о своем былом дворянстве, хотя они давно оставили всякое намерение претендовать на титул, который не несет ни привилегий, ни собственности, ни чести.

Во время своего пребывания эмигранты сформировали небольшие колонии в Лондоне и его окрестностях. Одна из них находилась в Сент-Панкрасе, на кладбище которого многие из них похоронены; другая была немного дальше, в пяти или шести милях от Сити, в Хэмпстеде — римско-католическая часовня, построенная для них, сохранилась до сих пор; были и другие небольшие поселения, и многие из них остались в Вестминстере и Сохо. Гостеприимство, предложенное им, жалость, проявленная к ним, содержание, предоставленное им нашим правительством, сердечная дружба, оказанная им нашими людьми, заслуживают всяческой похвалы. Тем не менее, с некоторой горечью было замечено, что, когда эти беженцы получили возможность вернуться в свою страну, они проигнорировали всякое обязательство благодарности или даже вежливости и фактически отказались допускать своих старых друзей из английского дворянства в свои салоны в Париже. Отчасти, я полагаю, эта кажущаяся неблагодарность была вызвана их бедностью, которой они стыдились.

Еще одним политическим вторжением беженцев были поляки после их неудачного восстания в тридцатые годы; их тоже наше правительство приняло с беспримерной щедростью. Их были многие тысячи. Им предоставили казармы для проживания и небольшую пенсию на жизнь; и то, и другое продолжалось до конца их жизни; они, должно быть, уже все умерли; некоторые из них, несомненно, женились здесь, и их дети теперь должны быть частью общего населения. Немногие из самых безрассудных рискнули вернуться, чтобы возглавить еще одну безнадежную надежду в очередной безумной попытке восстания и умереть бесполезными патриотами от русского штыка.

В наше время наблюдается — и это продолжается до сих пор — значительный приток русских, польских и немецких евреев, бегущих от континентальной «Judenhetze» (юдофобии). Я поговорю о них немедленно.

Магазины Уайтчепела.

Каждый год происходит иммиграция, как с бесплодной и неплодородной почвы в землю обетованную. Огромные шаги, сделанные промышленной Германией за последние несколько лет, вероятно, сдержат эту иммиграцию. Гамбург, Берлин, не говоря уже об Антверпене и Роттердаме, также быстро растущие торговые центры, привлекут часть тех, кто привык смотреть на Лондон как на землю обетованную. В настоящее время ежегодно прибывает около десяти тысяч новых иммигрантов, не считая тех, кто намерен ехать дальше в Америку. Они состоят из русских, поляков, немцев, голландцев, норвежцев, шведов, датчан, бельгийцев, французов, австрийцев, венгров, итальянцев, швейцарцев — но мы перебрали всю Европу. Я не нахожу упоминания Испании, Португалии или Турции; нет также, насколько я слышал, никаких пришельцев из числа малых народов — хорватов, кельтов, сербов или болгар. Что становится с этим массивом? Что стало со ста тысячами, которые приехали за последние десять лет? Пройдитесь по улицам Ист-Энда — над витринами магазинов вы повсюду увидите немецкие и еврейские имена, которые, кажется, частично отвечают на этот вопрос. Пройдитесь по Уайтчепел-роуд в воскресное утро; там вы увидите большинство из этих ста тысяч, там вы увидите мирных захватчиков, которые заняли значительную часть Ист-Энда и достигли для себя, благодаря непоколебимому терпению и неустанному труду, гораздо лучшего существования, с гораздо более высоким уровнем комфорта, чем это было бы возможно для них на их родных землях. Что касается их детей, вы можете поискать их в муниципальных школах; они стали англичанами — и мальчики, и девочки: если не считать их имен, они англичане до мозга костей; они принимают наши институты, законы и обычаи; они радуются нашим успехам, они скорбят о наших несчастьях; еще никогда не было известно, чтобы второе поколение пришельцев не стало англичанами до мозга костей. Я верю, что наша способность поглощать иммигрантов-пришельцев даже больше, чем у Соединенных Штатов.

Иностранный элемент, за исключением польских евреев, и то только для взаимной помощи и в самом начале, не стремится отделиться и создать свой собственный квартал. В Вест-Энде, правда, есть улицы, населенные преимущественно итальянцами, французами и швейцарцами; это потому, что эти люди работают в ресторанах официантами и поварами, в прачечных, в колбасных лавках и продовольственных магазинах, которые существуют для обслуживания иностранцев. Но их дети станут англичанами; вы можете увидеть, как они играют на асфальтированных тротуарах возле школ; вы не заметите никакой разницы между детьми немецкого официанта и детьми английского рабочего. В Лондоне тысячи немецких клерков; они приезжают, некоторые чтобы остаться, некоторые чтобы изучить ведение и масштабы английской торговли и увезти с собой информацию о рынках, ценах и прибылях, которая может быть полезна их друзьям из Гамбурга и Альтоны. В любом случае они учат английский так быстро, как могут, и живут на английский манер. Где, опять же, французская колония? В Лондоне тысячи французов, но нет французской колонии. Есть общество гугенотских семей, есть французская больница, есть две или три французские протестантские церкви, но нет такой части Ист-Энда или любого другого района Лондона, где мы могли бы найти французский язык в качестве преобладающего. Есть, опять же, довольно много голландцев. Где они? У некоторых из них есть своего рода колония в Спиталфилдсе, где они делают сигары; что касается остальных, они рассеяны. Можно увидеть некоторых из них в любое воскресное утро в их церкви, все, что осталось от великой церкви августинцев; в этом старом месте собирается немногочисленная паства для службы на голландском языке и по голландскому обряду. Приятно сидеть среди них и оглядывать серьезные лица голландцев, наших бывших соперников, и делать вид, что слушаешь проповедь, которая звучит так похоже на английский, пока не попытаешься понять, что она означает. Ноги этих честных бюргеров покоятся на прахе многих великих князей, лордов и знатных дам, похороненных в церкви августинцев, потому что это было такое святое место, что погребение здесь было верным пропуском через чистилищный огонь, без пребывания в чистилище, к вратам небесным. Сюда, на следующий день после битвы при Барнете, которая практически положила конец Войнам Роз, привезли в длинных, скрипучих деревенских телегах тела лордов и рыцарей, павших на поле боя, и похоронили их в этой церкви. Тело Уорика, «делателя королей», лежало здесь с открытым лицом несколько дней, чтобы люди могли убедиться в его смерти. Но я сомневаюсь, что голландца сильно заботят кости древних вельмож. В Ист-Энде есть также шведы, но единственное место, где я их встречал, — это их церковь возле Сент-Джордж-ин-зе-Ист, где вы можете увидеть их в любое воскресенье на шведской службе. Это приятная на вид раса, с каштановыми волосами и голубыми глазами; они, по-видимому, в основном состоят из моряков; хотелось бы уметь с ними разговаривать. Однако у них нет своего собственного квартала.

Конечно, самый важный иностранный элемент в Ист-Энде — это недавно прибывшие еврейские иммигранты. Они беднейшие из самых бедных; когда они приезжают, у них ничего нет. Их принимает Еврейский совет опекунов, который, я полагаю, является образцом хорошо управляемого совета; работа для них находится быстро; свои же люди берут их на самую низкую зарплату, на которую можно поддерживать жизнь, пока они не научатся достаточному, чтобы двигаться дальше и получать более высокую плату. Их ряды всегда пополняются новыми прибывшими; ходят разговоры о том, что они отнимают работу у английских рабочих. Тем не менее, похоже, нет никаких признаков, как на континенте, «Judenhetze» или какой-либо такой широко распространенной, неразумной ненависти к евреям, какую мы недавно видели во Франции и какую мы видели в России и Германии.

У недавно прибывших евреев есть своя колония. За последние годы она значительно увеличилась. Сейчас они занимают, почти исключая других, треугольную область Ист-Энда — без карты нелегко сделать понятными границы — к северу от Уайтчепел-роуд, непосредственно за пределами границ Сити: она имеет основание почти в полмили и высоту в три четверти мили. Здесь, на время, все бедные евреи скучены вместе. Утверждается, что у них есть изобретательные способы эксплуатации друг друга; как только польский еврей немного встает на ноги, он начинает эксплуатировать своих соотечественников; он приобретает жалкие лачуги квартала, повышает арендную плату и требует большую сумму за «ключ» — то есть залог при въезде.

Все эти евреи преуспевают, если только их не сдерживает их любимый порок — азартные игры. Пожалуй, для их собственного спокойствия лучше, чтобы в первые несколько лет своего пребывания в Лондоне они жили в своем собственном квартале, среди своих людей. Ибо превращение бедного, голодающего иммигранта, готового на все за любую зарплату, в процветающего мастера-работодателя неприглядно. Он преуспевает отчасти потому, что чрезвычайно трудолюбив, терпелив, организован и законопослушен. Но есть и другие причины. Иногда притворяются, что еврей от природы наделен большими интеллектуальными способностями, чем люди другой национальности. Я в это не верю. Истина, кажется, заключается в том, что выдвинул г-н Чарльз Бут, я думаю, впервые. «Беднейший еврей», — говорит он, — «унаследовал через посредство своей религии тренированный интеллект». Этот факт, если вы задумаетесь, кажется вполне достаточным, в сочетании с теми другими дарами трудолюбия и послушания порядку и закону, чтобы объяснить успех еврея среди беднейших классов, через которые он пробивает себе путь вверх.

Он человек с тренированным интеллектом. Что это значит? Бедный и жалкий, каким он стоит перед вами, без гроша, в лохмотьях, полуголодный, подобострастный, этот человек был воспитан на истории своего народа, на самой древней литературе мира, на своде законов, который упражняет всю изобретательность и казуистику его учителей, чтобы гармонировать с существующими условиями. Это все равно что поместить в работу инженера, среди обычных рабочих, того, кто был обучен прикладной математике. В любой вид работы, который означает конкуренцию, еврей привносит тренированный интеллект и способность рассуждать, обусловленную его религиозным воспитанием; он привносит также привычку высматривать шансы и заглядывать вперед в поисках возможностей, которые долгие поколения самообороны сделали наследственными. Эти способности он приносит на рынок; с ними он соперничает с тупым умом, нетренированным и простым, английского ремесленника. Удивительно ли, что он преуспевает? Ничто, кроме грубого насилия, с которым он здесь не столкнется, не может его удержать.

Я считаю, что это великий секрет успеха еврея. Это его интеллектуальное превосходство над рабочими своего класса. Заметьте, однако, что мы не находим его заметно успешным, когда ему приходится соизмерять свою интеллектуальную силу с высшим классом. В праве, например, он произвел одного или двух великих юристов, но не более своей доли; в математике и науке — одно или два великих имени, но не более своей доли. Я склонен думать, что в каждой области интеллектуальных усилий еврей держится на уровне. Но я сомневаюсь, что можно доказать, что он делает больше. Пока мы можем держаться на уровне в высших сферах, в этой стране не будет «Judenhetze». Мне сообщили, однако, что лидеры народа в Лондоне настойчиво призывают новоприбывших стать англичанами — стать англичанами как можно быстрее; отправлять своих детей в муниципальные школы и делать их англичанами. Это самый мудрый совет. Не должно быть чувства необходимого разделения между евреем и христианином. Мы должны жить в дружбе рядом друг с другом, если не вместе; мы должны не больше спрашивать, является ли человек евреем, чем спрашиваем, является ли человек, который только что вступил в наш клуб, римским католиком или унитарием.

И все же, даже в этой стране нельзя сказать, что еврей популярен; существуют предрассудки против него, которые уже не касаются его религии. Здесь я снова обращаюсь к авторитету, который так глубоко изучил этот вопрос; важность вопроса — мое оправдание. Вот как г-н Чарльз Бут объясняет неприязнь и подозрительность, с которыми многие до сих пор относятся к евреям: «Никто не будет отрицать, что дети Израиля — самые законопослушные жители Ист-Энда... Еврей быстро понимает, что закон и порядок, а также святость контракта являются sine qua non (необходимым условием) полной и свободной конкуренции на открытом рынке. И именно конкуренцией, и только конкуренцией, еврей ищет успеха. Но в случае с иностранными евреями это конкуренция, не ограниченная личным достоинством определенного уровня жизни и не сдерживаемая социальными чувствами классовой лояльности и торговой честности. Мелкий производитель вредит торговле, через которую он поднимается до ранга капиталиста, плохим и нечестным производством. Мелкий торговец приспосабливает свои товары и свои условия к слабости, невежеству и пороку своих клиентов; механик, безразличный к интересам класса, к которому он принадлежит, и стремящийся только стать мелким хозяином, не признает никаких пределов процессу перебивания цен у товарищей-рабочих, кроме истощения собственных сил. Короче говоря, иностранный еврей полностью игнорирует все социальные обязательства, кроме соблюдения закона страны, содержания собственной семьи и благотворительной помощи единоверцам».

Уголок в Петтикоут-лейн.

Место и время, где можно увидеть бедных евреев Лондона, собравшихся вместе, — это воскресное утро на Вентворт-стрит и Мидлсекс-стрит, Олдгейт — старой Петтикоут-лейн. Эти улицы и те, что справа и слева, населены исключительно евреями; воскресенье — их рыночный день; все магазины открыты; улицы заняты тройным рядом прилавков, на которых выставлены на продажу всякие вещи, но главным образом одежда — пиджаки и брюки. Стоит мощный шум тех, кто торгуется, тех, кто предлагает, и тех, кто пытается привлечь внимание. Вы увидите молодого парня, взобравшегося на пару деревянных ступенек, размахивающего чем-то из одежды; с убедительным красноречием, с жестами и действиями он заявляет, повторяет и уверяет людей в прочности материала и превосходстве работы. Толпа медленно движется, она слушает критически; такого рода вещи могут стать монотонными; ораторское искусство продавца, чтобы быть эффективным, постоянно требует новых прилагательных, новых метафор, новых сравнений; среди толпы есть и другие профессора риторики продавца. Они знают трюки, они выучили искусство. Удивляешься, сколько таких пылких речей должен произнести этот молодой человек, прежде чем он совершит хотя бы одну продажу. Нам не нужно жалеть его, хотя к концу рынка его голос охрип от крика, а результаты скудны; он наслаждается этим; это его единственный день славы, и у него есть поклонники; он знает, что среди аудитории есть много тех, кто завидует его силам и хотел бы занять его место и обманывать людей.

Не все владельцы прилавков так красноречивы. Здесь, перед жалким подносом, покоящимся на шатких козлах, стоит оборванная старая пара. Они выглядят очень, очень бедными; они бросают тоскливые взгляды на беззаботную толпу; их товары — не что иное, как обычные тапочки из ярко-красной и синей ткани. Купите ли вы пару, потому что производители такие старые и такие бедные? Увы! они не могут понять ваше предложение; их единственный язык — идиш, этот замечательный составной язык, который в одном месте является смесью русского и иврита, в другом — немецкого и иврита, в третьем — латышского и иврита. Они смотрят, они жадно предлагают свои товары; добрый соотечественник из толпы переводит. Происходит небольшой торг, и тапочки у вас в кармане. Очень хорошо. Это удача для старой пары; подобно тому, кто имел великолепный шиллинг, «судьба не может причинить им вреда; они будут обедать сегодня». Верные своим национальным инстинктам, которые являются восточными, они заставили вас заплатить за тапочки в три раза больше, чем они взяли бы с одного из своих людей. Медленно продвигаясь с толпой, любуешься разнообразием товаров, разложенных на козлах. Кому нужны эти ржавые железные вещи — ключи, замки, сломанные инструменты, вещи непонятные? Кому-то нужны, ибо идет шумный торг.

Вы замечаете, что недавно прибывший польский еврей по большей части человек слабого телосложения; он маленький, узкогрудый, бледнолицый человек. «Это ли», — спрашиваете вы, — «потомок доблестных капитанов Иисуса Навина? Это ли раса, которая следовала за Иудой Маккавеем? Это ли раса, которая бросила вызов легионам Тита?» «Мой друг», — отвечает добрый ученый, один из их же людей, — «это дети гетто. Две тысячи лет они жили в худших частях перенаселенного города; им отказывали в работе, кроме самой низкой; они терпели всякое презрение и поношение. Приходите снова через десять лет. В свободном воздухе англосаксонского правления они вырастут; вы их не узнаете».

Именно среди этих новоприбывших узнаешь восточную ноту; среди женщин есть любовь к ярким цветам; среди мужчин, даже самых бедных, — определенное желание выставить себя напоказ; утверждение величия. Посмотрите на эту маленькую лавку с одним окном на первом этаже. Она забита девушками. Снаружи стоит владелец. Он невысок, но раздувается от гордости; большая сигара между его губ; это знак и символ. Его более бедные соотечественники с завистью смотрят на эту очень большую сигару. Он снисходит до разговора, потому что он так горд, что должен показать причину своей славы. «Всю неделю», — говорит он, — «я изучаю, что дать им в воскресенье. Сегодня это чепчики. В прошлое воскресенье это были фишю. В следующее воскресенье? Это мой секрет. Моя жена обслуживает магазин. Я поставляю содержимое. Всю неделю мой сын Джейкоб держит его, но торговли нет, кроме как в воскресенье».

«Шноррер» (нищий) из гетто.

В магазине подержанной мебели, куда нас направили, владелец сидит среди своих столов и стульев. У него тоже большая сигара для лучшей демонстрации своего величия. Он осознает зависть, с которой на человека, имеющего магазин, смотрит человек, который должен работать своими руками. У этого человека есть больше — у него есть отец. Вы зашли специально, чтобы увидеть этого отца. Вы хотели бы увидеть его? Вас приглашают подняться наверх. Там, в кресле с высокой спинкой, с подушками по обе стороны, сидит маленькое сморщенное существо. Его глаза яркие, ибо он только что проснулся от сна, который заполняет большую часть дня и всю ночь. Рядом с ним Книга Закона на иврите. На открытой книге лежит его трубка. Две девочки, его правнучки, сидят с ним и наблюдают за ним. Ибо старику сто три года. Тем не менее он все еще может читать свою еврейскую Библию, и он все еще может курить свою трубку с табаком.

«Вчера вечером», — сказала одна из девочек, — «мы спустили его вниз в магазин, и люди столпились вокруг, чтобы посмотреть на него. Он выпил целый стакан пива — на их глазах».

Патриарх кивает и смеется, гордясь подвигом. Затем он рассказывает о себе. Он родился в гетто Венеции — вы можете увидеть это место по сей день. Его отец приехал в Лондон, когда он был ребенком. Его занятием, говорит он нам, была раньше профессия повара. Он работал поваром на великих банкетах компаний Сити; в этом качестве он привык пить столько вина, сколько хотел, а в те дни он хотел очень много. Его долгие годы, следовательно, не связаны с воздержанием от крепких напитков. Он был также последователем ринга и постоянно участвовал в качестве секунданта или подающего бутылки в призовых боях, столь обычных в первые шестьдесят лет века. Он помнит то, что когда-то считалось великим политическим событием, заключение сэра Фрэнсиса Бердетта в Тауэр в 1808 году. Сэр Фрэнсис был в то время ведущим радикалом. Он был впоследствии отцом Анджелы, леди Бердетт-Куттс, лидера в благородной армии филантропов.

Нам не позволено говорить слишком долго с этим древним и почтенным выжившим. Через четверть часа или около того его бдительные сиделки отпускают нас, и он обещает увидеть нас снова — «если я буду жив», — добавляет он со вздохом. «Если я буду жив». Это его постоянный рефрен. Он пережил всех своих друзей, всех своих товарищей, всех своих врагов, всех своих современников. У него не осталось никакого удовольствия, кроме того, чтобы им восхищались из-за глубокой старости. Этого достаточно. Это привязывает его к жизни; он не хотел бы умереть, пока это осталось. «Если я буду жив», — говорит он.

Что касается меня, мне нравится иногда сидеть в синагоге в субботу и слушать службу, которую я не понимаю. Ибо она, кажется, объясняет людей — их глубокую гордость, их упорство, их отделение от остального мира. Их служба — я могу ошибаться; я не знаю иврита — звучит в моих ушах как один длинный, великий гимн хвалы и радости. Гимны, которые они поют, странные, необычные мелодии гимнов — это те, как они утверждают, которые пели, когда Израиль выходил из Египта; это те, которые пели, когда в Красном море воды стояли стеной по обе стороны, чтобы пропустить их; это те, которые пели, когда воинства фараона лежали утопающими, а стены воды смыкались. Служба, чтение, гимны, ответы — все это утверждение того, что выбор Господа пал на этот народ; Господь Бог их избрал их. Пусть никто не говорит о евреях, пока не послушает их службу. По их поклонению можно распознать ум народа.

Я уже упоминал поселение гугенотских шелкоткачей в Спиталфилдсе — полях за старой больницей и монастырем под названием Сент-Мэри. Там они и остались. До недавнего времени они из поколения в поколение занимались шелкоткачеством; в Спиталфилдсе и Бетнал-Грин есть шелкоткачи. Была предпринята попытка возродить торговлю; тем временем многие старые дома остаются с их широкими окнами на втором этаже, и над магазинами все еще можно увидеть французские имена или эти имена, грубо англизированные. Но французского поселения больше не существует; французский язык был забыт, и гугеноты полностью поглощены. Они теперь, как и все мы, беспородная смесь кельта, сакса, датчанина, норманна, фламандца и всего остального. Это англосаксонская смесь, или, как нам следовало бы скорее называть ее, англо-кельтская смесь.

Небольшая колония итальянцев поселилась в другой части Лондона — не в Ист-Энде. Вы бы узнали колонию, которая не принадлежит этим страницам, если бы случайно наткнулись на нее, по шарманкам во дворах, по тележкам, на которых итальянские уличные торговцы развозят пенсовое мороженое, по ярко окрашенным платкам и черным волосам женщин, и по дешевым итальянским ресторанам, где колонисты могут наслаждаться итальянской кухней и итальянским вином.

На Вест-Индия-Док-роуд, прежде чем вы доберетесь до доков, есть здание на северной стороне, которое содержит постоянно меняющуюся колонию. Это дом индийских и малайских моряков — ласкаров и арабов. Я помню, как провел там утро с тем, кто впоследствии был убит каирскими головорезами в пустыне Синай. Этот человек любил это место, потому что любил восточных людей, которые там жили, и потому что он не только говорил на их языках, но знал их манеры и обычаи, и сидел с ними по их обычаю, говорил с ними на их темы и становился одним из них. В этом случае он встретил некоего бедного персидского ученого, которому не везло. Он был человеком большого достоинства и присутствия, настолько, что осознаешь истину, что на Востоке одежда не делает человека. Он был в лохмотьях, но не потерял ничего из своего достоинства. Было приятно видеть их сидящими вместе на полу, бок о бок, обсуждающими и цитирующими персидскую поэзию, и еще приятнее видеть, как перс быстро поддается очарованию общей любви к литературе и относится к неверному как к другу и брату. Это странное место, полное странных людей; никто не может понять, насколько оно странно, насколько велика пропасть между восточным и западным человеком, если он не может поговорить с ними и узнать, как они думают и как они смотрят на нас. Мой друг перевел мне впоследствии кое-что из того, что сказал персидский ученый. Колоссальна гордость восточного человека; невообразимо презрение, с которым он смотрит на беспокойный Запад.

“Here as I sit by the Jumna bank,

Watching the flow of the sacred stream,

Pass me the legions, rank on rank,

And the cannon roar and the bayonets gleam.”

“When shall these phantoms wither away,

Like the smoke of the guns on the wind-swept hill,

Like the sounds and colors of yesterday;

And the soul have rest and the air be still?”

Почти напротив этого дома находится небольшая улица, в которой расположена китайская колония. По сравнению с китайской колонией Нью-Йорка, часть которой я однажды посетил в душную июльскую ночь, лондонская — это мелочь и не имеет никакого значения. И все же она любопытна. В ней, я полагаю, не более сотни китайцев, или около того, всего; они занимают несколько домов на этой улице; есть один или два небольших магазина, которыми владеют китайцы; считается вполне безопасным посещать это место, во всяком случае в дневное время; меня самого привел туда тот, кто был лично знаком с владельцами магазинов. Там не было много привлекательного или интересного, выставленного на продажу, за исключением китайских игральных карт, которые любопытны; разговор на пиджин-инглиш труден поначалу, но быстро приобретаешь достаточно этого жаргона. На улице есть пансион для китайцев; первый этаж мы нашли обставленным крошечным домашним алтарем в одном углу и большим столом, который занимал почти всю комнату; стол был покрыт китайцами, сидящими и развалившимися; они были полностью поглощены небольшой игрой в домино и маленькие китайские монеты; их поглощенность шансами игры была полной. Один из них, банкир, манипулировал домино; никто не говорил; каждый раз, когда домино переворачивалось, происходил обмен монетами в тишине. Жаждущие, сосредоточенные лица были пугающими; узнаешь страсть, которая ничего не видит, ничего не слышит, ни о чем не заботится, ничего не чувствует, кроме яростной жажды игры. Мы наблюдали пять минут. Никто не говорил, никто не дышал. Затем я осознал, что в комнате, шкафу сзади, был огонь, с большим черным котлом, висящим над ним, и человек с ложкой снимал крышку, помешивал содержимое и проверял прогресс рагу. Вскоре он вышел, с половником в руке, и закричал вслух, но по-китайски. Я принял его крик за объявление обеда. Но никто из игроков не услышал; банкир перевернул еще одно домино; произошел еще один обмен монетами; никто не обратил внимания на призыв.

И все же это был обеденный колокол; вниз спустились, болтая, смеясь и шутя, полдюжины постояльцев, каждый с миской в руке. Повар наполнил миску каждого человека, и они снова поднялись наверх, и никто из игроков не заметил их, не обратил внимания или не повернул головы, и никто из постояльцев не обратил ни малейшего внимания на игроков. Никто тем временем не обратил ни малейшего внимания на домашний алтарь, где горела свеча, которая, как говорят, является единственным актом поклонения китайца. И никто не обратил ни малейшего внимания на незнакомца, который стоял у двери и смотрел.

Через дорогу, в другом доме, был опиумный притон. Мы читали отчеты об этом ужасном месте, не так ли? К моему большому разочарованию, потому что, когда идешь в опиумный притон в первый раз, ожидаешь по крайней мере мурашек по коже, место было ни ужасным, ни страшным. Комната была приличного размера, на втором этаже; она была обставлена большой кроватью, покрытой матрасом; у стены была скамья, и было полдюжины обычных тростниковых стульев. Два человека лежали на кровати, наслаждаясь опиумным сном, возможно, с теми снами, которые описал Де Квинси, — но нельзя, даже читатель мыслей не может прочитать чужие сны. Третий человек принимал свой опиум с помощью длинной трубки. Полдюжины мужчин ждали своей очереди. У одного из них был музыкальный инструмент. Если не считать запаха места, который был ошеломляющим, музыкальный инструмент был единственным ужасом опиумного притона. Когда я думаю об этом, мне кажется, я помню тысячу ногтей, царапающих окно, или десять тысяч грифелей, царапающих школьную доску. Это одно из тех воспоминаний, которые проникают в мозг и никогда не покидают человека. И я не могу понять, почему под странной и удивительной пыткой невыносимой музыки этого инструмента даже сами спящие не проснулись, их сны рассеялись, их опиум, так сказать, потрачен впустую и сведен к нулю, и не убежали, крича, навсегда отрекаясь от опиума и китайского квартала.

Есть небольшие колонии и поселения других иностранцев. Анархисты создают небольшие клубы, где вынашиваются убийства, особенно убийства иностранных монархов; они думают свергнуть установленное правительство путем убийства короля; они преуспевают только в том, чтобы добавить еще одну к тревогам и опасностям, которые сопровождают корону. Есть орлеанисты, бонапартисты, карлисты и я не знаю кто еще, которые ведут свои маленькие интриги и переписку со сторонниками во Франции, Испании и других местах, с большим показом рвения и большими обещаниями результатов — послезавтра. Но с ними мы не имеем ничего общего. Нам достаточно отметить постоянную иммиграцию в Лондон пришельцев, которые через несколько лет становятся англичанами по манерам, а в следующем поколении — англичанами по речи, по мысли, по воле, как и по манерам. Как это было во времена Эдуарда I, когда люди из Руана, люди из Кана, люди Империи, венецианцы, генуэзцы, фламандцы, гасконцы, испанцы, гамбуржцы, со всех частей Западной Европы приезжали как купцы торговать и оставались поселиться. Так это и во времена Виктории. Они приезжают на берега Темзы тысячами каждый год, и они приезжают, чтобы остаться, и они довольны тем, что их поглощают.

VIII

THE HOUSELESS

VIII. БЕЗДОМНЫЕ

В настоящий момент почти все районы Ист-Энда, населенные рабочими всех категорий — от прорабов, инженеров и уважаемых ремесленников, имеющих постоянную работу с хорошим заработком, до поденщиков, портовых рабочих и уличной детворы, — страдают от острой нехватки жилья. В этом огромном лабиринте улиц, сплошь застроенном домами, домов не хватает. Люди готовы терпеть неудобства; уважающая себя семья, привыкшая к приличиям и здоровому разделению детей между собой и родителями, соглашается ютиться в одной комнате или в двухкомнатной квартире в «образцовом» многоквартирном доме; они готовы платить двойную арендную плату и огромную сумму за «ключ», но даже на таких условиях жилья и комнат нет. Арендная плата за самые дешевые жилища растет с каждым днем; кажется, этому росту нет предела; домовладелец больше не сомневается в том, какую повышенную плату он может требовать; рост происходит автоматически, без каких-либо усилий или давления с его стороны. В некоторых кварталах приходится довольствоваться одной комнатой; арендная плата за такую комнату, которая раньше составляла от трех до четырех шиллингов, теперь достигает шести и более, в то время как плата за «ключ» — то есть залог при съеме комнаты, — которая раньше составляла несколько шиллингов, теперь доходит до фунта или даже больше.

Тем временем, несмотря на готовность платить высокую арендную плату, повсюду можно встретить людей, скитающихся в поисках жилья. Рабочий, нашедший работу, должен жить недалеко от нее; если он не может найти жилье, что ему делать? В некоторых случаях администрация работных домов идет навстречу. Они соглашаются принять жену и детей рабочего и содержать их за фиксированную плату, пока кормилец не найдет жилье. Сам же он ищет койку за четыре пенса в ночлежке — то есть в общем жилом доме.

В некоторых районах сообщают, что перенаселенность привела к сдаче внаем не комнат, а коек; детей укладывают спать под кровать; люди, работающие в ночную смену, нанимают койку на день; более того, говорят, что койки делят между тремя жильцами или группами жильцов. Один из них занимает ее с десяти вечера до шести утра, другой — с шести утра до двух часов дня, а третий — с двух до десяти. Такая система «Бокс и Кокс» создала бы немало трудностей с детьми.

Ситуация, которая долгое время ухудшалась, достигла той острой стадии социальной проблемы, когда ее больше не могут игнорировать ни государственные деятели, ни филантропы. По крайней мере, внимание к этому злу было привлечено — читаются доклады, пишутся статьи, произносятся речи; пока что мы продвинулись не намного дальше понимания трудностей, которые кажутся непреодолимыми для любого предложенного до сих пор средства. Что касается меня, то у меня нет никаких взглядов, кроме убеждения, что что-то должно быть сделано, и без промедления, и что лучшее, что можно сделать, будет лишь наименее опасным из многих предложенных экспериментов.

Эта тема может показаться узкоспециальной и сухой, но невозможно говорить о повседневном Лондоне, не затрагивая проблему обеспечения людей жильем. Один оратор на недавнем собрании возразил против фразы «жилищное обеспечение народа». Он сказал, что совершенно справедливо, что люди — не скот. Мы не скот, но нас все равно нужно где-то селить, будь мы богаты, бедны или среднего достатка. Я сам живу довольно сносно, но не чувствую никакого сходства с быком или коровой, когда мне об этом говорят.

Факты были впервые установлены уполномоченным газеты «Дейли Ньюс» и опубликованы в ней в начале 1899 года. Эту работу выполнил мистер Джордж Хоу, житель одного из новых социальных поселений. Читателю, желающему рассмотреть предмет со всех сторон, рекомендуется обратиться к тому, в котором мистер Хоу переиздал свои ценные статьи.

Маловероятно, что трудности, с которыми сталкивается один густонаселенный город, не содержат урока для других городов, хотя обстоятельства в каждом случае должны варьироваться в зависимости от условий расположения, доступности и многих других соображений. Перенаселенность в Нью-Йорке или Бостоне, безусловно, имела бы много черт, сильно отличающихся от лондонских. Более того, средства или облегчения, которые помогли бы в одном случае, могут оказаться невозможными в другом.

Основных причин, вызывающих эту перенаселенность, три: огромный и быстрый рост населения, необычайное развитие новых отраслей промышленности в Ист-Энде, повлекшее за собой спрос на рабочую силу, и приток деревенских парней в город.

Например, есть два места, оба расположенные за пределами юрисдикции Совета графства Лондон, которые двадцать или тридцать лет назад были просто деревнями или сельскими поселками, где церкви стояли среди огородов и полей, а вокруг были большие дома с садами — резиденции лондонских купцов, которые ездили в свои конторы в собственных экипажах. Одно из них, Ист-Хэм, я помню четверть века назад как деревню, раскинувшуюся на большой территории, словно земля ничего не стоила. Это была ровная, плодородная местность, прилегающая к Темзским болотам. Карта того времени показывает фермы, фермерские дома, богадельни и несколько коттеджей. Сейчас население этого места составляет девяносто тысяч человек, оно растет с каждым днем и состоит исключительно из рабочего класса.

Его сосед, ранее также деревня, расположенная немного ближе к Лондону и называемая Вест-Хэм, на карте 1891 года представляет собой вид, знакомый растущему пригородному городу: небольшая центральная часть, покрытая улицами, и новые улицы, расходящиеся на север, юг, восток и запад. Из карты совершенно очевидно, что Вест-Хэму было суждено быстро застроиться. Сейчас это огромный город с населением двести семьдесят тысяч человек, также, как и Ист-Хэм, состоящий исключительно из рабочих. Одно время это место было очень любимо квакерами; свидетельства их пребывания до сих пор сохраняются в некоторых величественных старых домах, ныне сдаваемых внаем; их сады застроены; характер места изменился; улицы переполнены людьми; поезда и омнибусы ходят весь день; один из садов квакеров все еще существует; он принадлежал члену семьи Герни; дом был снесен, но величественный сад поддерживается, а территория вокруг него стала парком для жителей Вест-Хэма. Возросший спрос на жилье привел к тому, что весь этот город оказался застроен улицами небольших рабочих домов, содержащих по четыре или шесть комнат каждый, большинство из которых сдаются семьям по две комнаты или по одной. Но спрос все еще продолжается; прокладываются переулки, узкие улочки поглощают небольшие задние дворы или клочки садов; когда все доступное пространство будет застроено, что произойдет дальше? Плачевное состояние этих халтурно построенных домов через несколько лет открывает другой и иной круг вопросов. Случай с Вест-Хэмом представляет лишь в более быстром масштабе то, что происходило в течение многих лет по всему промышленному Лондону. И теперь мы, кажется, наконец подошли к пределу возможностей размещения при старом методе маленьких домов и узких улиц.

Ист-Хэм и Вест-Хэм.

Ист-Хэм и Вест-Хэм со стороны болот.

Результаты перенаселенности, как и следовало ожидать, крайне плачевны. Среди прочих бедствий, она убивает младенцев; она калечит тех, кто растет под ее пагубным влиянием; она отравляет воздух; она лишает дом комфорта, чистоты, приличия; она толкает мужчину к пьянству; и она превращает жизнь их несчастных жен в бесконечную, безнадежную борьбу с грязью и болезнями. Покойный сэр Бенджамин Ричардсон в своем «Городе здоровья» допускал не более двадцати пяти человек на акр; в некоторых отдаленных пригородах Лондона их не больше; в других же на одном акре земли скучено до 3000 человек. Поставьте их всех вместе в плотный квадрат; каждый человек займет 2 фута на 1,5 фута — то есть три квадратных фута. Вся компания из 3000 человек разместится на 9000 квадратных футов, или 1000 квадратных ярдов. Это примерно пятая часть акра, так что если мы распределим их по всему акру, каждому человеку достанется не более полутора квадратных ярдов, чтобы стоять, спать и дышать.

Конечно, первым следствием перенаселенности является порча воздуха. Степень этой порчи была установлена химическим анализом. Но, в самом деле, органы зрения и обоняния не нуждаются в помощи химического анализа, чтобы доказать, что воздух испорчен и нездоров. Он отравлен дыханием множества людей; отходами, которые всегда будут лежать там, где скоплено множество людей; всеми выделениями всех немытых. Иногда добрые дожди спускаются и моют тротуары и дороги; иногда свежий бриз усиливается и выгоняет зловонный воздух из узких улиц, но ветер и дождь не могут проникнуть в комнаты, где жильцы ревниво держат окна закрытыми, боясь холода больше, чем зловонного дыхания дифтерии и лихорадки; ветер стихает; выходит теплое солнце; тогда из земли под камнями и между ними, из пропитанной дороги, из кирпичных стен, из открытых дверей гнилой воздух крадется обратно на улицу и висит над домами невидимый, но почти такой же пагубный, как белый утренний туман, плывущий над тропическим болотом.

Масштаб этого зла можно оценить по тому факту, что почти миллион человек вынуждены жить в Лондоне в таких условиях. Целый миллион людей обречен на эти страдания и сопутствующие им моральные и физические муки — деградацию порядочных женщин, смерть детей, которые могли бы вырасти честными и достойными мужчинами и женщинами! Целый миллион! Мы не можем мыслить миллионами; масштаб числа не дает представления о масштабе зла. Мы можем осознать это, только взяв отдельный случай. Возьмем случай А. Б. и его семьи. По профессии он был инженером-механиком; возможно, его называли слесарем, но это не имеет значения; он был порядочным и трезвым человеком; у него была жена и пятеро детей, старшей из которых было двенадцать лет, и она была такой «перспективной» девочкой, каких редко встретишь — впрочем, все они были хорошими детьми, чистыми, ухоженными, сытыми и воспитанными, гордостью своей матери. Мужчине предложили работу на заводе. Ему было совершенно необходимо жить рядом с работой. Поэтому он разрушил свой «маленький дом» — они все любят создавать «маленький дом» — и привез своих детей жить в перенаселенный квартал рядом с работой. После больших трудностей он получил одну комнату. Она была не больше десяти футов в квадрате; в этой комнате ему пришлось разместить всех своих детей, жену и все свои вещи. Для последних просто не было места; поэтому он заложил их; это было только на время, на несколько дней, неделю или две, и они найдут дом или, по крайней мере, жилье получше. Представьте, если сможете, эту перемену. Эта несчастная семья приехала из приличной трехкомнатной квартиры, в которой два мальчика спали в гостиной, три девочки в одной спальне, а родители в другой. На лестничной клетке у них был доступ к общей прачечной; крыша была местом для сушки белья; это было также место, где летним вечером они могли дышать свежим воздухом. Вместо этой квартиры им пришлось приспосабливаться в одной маленькой комнате. Она должна была вмещать всю их мебель; быть одновременно общей спальней, гостиной, кухней, прачечной, сушилкой, гардеробной — подумайте только! Однако выбора не было. Они заложили большую часть своих «пожитков»; они не принесли ничего, кроме самого необходимого; у них была большая кровать, стол, шкаф, два или три стула, кое-какая кухонная утварь и корыто для стирки — мало что еще. И так, не жалуясь, они устроились. Это было всего на неделю или две. Тем временем арендная плата за эту берлогу составляла 6 шиллингов 6 пенсов в неделю и фунт за «ключ».

Снаружи давление становилось все хуже; чем больше процветали фабрики, тем больше требовалось рабочих рук; новые дома строились со всей скоростью и всей небрежностью, на которую был способен халтурщик, но давление все росло. Для мужчины его дом не приносил утешения; он не был пьющим, но начал сидеть в пабе и проводить вечера в разговорах; его дети не могли сидеть дома; они бегали по улицам; старшая девочка, которая была такой милой и приятной, начала перенимать громкую речь и развязные привычки окружающих ее девушек; на несчастную женщину легла главная тяжесть всего этого. Она трудилась весь день, чтобы поддерживать чистоту и порядок; увы! что можно сделать, когда семь человек должны спать в комнате, где на всех приходится чуть больше тысячи кубических футов воздуха? Она видела, как ее муж уходит в паб, она видела, как ее дети теряют свой яркий вид и розовые щеки: что она могла сделать? Многие женщины вокруг нее, сдавшись в борьбе, весь день ходили в паб и обратно. Эта женщина — нет. Но она больше не была опрятной, чистоплотной хозяйкой среди своих чистых условий. Печать упадка лежала на ней и на остальных.

Затем пришло лето, начавшееся с недели жаркой погоды, и фундамент дома дал о себе знать; дом, видите ли, был построен на мусоре из мусорных куч. Вы не верите, что это возможно? Я могу показать вам целые улицы в пригородах, которые, как я сам видел, были построены на мусоре со свалки. Он содержит, среди прочего, полезного и благотворного для жильцов, кучи капустных кочерыжек и другие остатки растительности. Поэтому, когда наступила жаркая погода, капустные кочерыжки повели себя соответствующим образом; гнилой воздух из фундамента просочился сквозь полы, пополз вверх по лестницам и хлынул под двери.

Сначала это была боль в горле, потом что-то еще, и от дома к дому это распространялось, и врач приходил и уходил, а на широкой кровати в маленькой комнате лежали четверо больных детей сразу; их мягкая белая кожа была твердой, сухой и красной; их разум бредил; мать с изможденным лицом склонилась над ними.

Теперь все кончено; трое детей лежат на новом кладбище; мужчина наконец получил дом; он не вернет своих детей, и двое оставшихся у него никогда не будут такими, какими были прежде. Это одна история из тысяч, которые можно рассказать о людях, живущих в перенаселенных кварталах.

Другая причина перенаселенности проистекает из плохого строительства рабочих домов. Дело не только в гнилом фундаменте: сам дом построен из плохого кирпича, уложенного в один ряд, дерево не просушено и дает усадку, вместо свинца используется цинк, лестницы сделаны из фанеры — используются только самые дешевые и худшие материалы. Существуют законы, всегда существовали законы против плохого строительства; есть инспекторы, но плохое строительство продолжается. Человек, который был учеником в строительном деле, рассказал мне, как этот удивительный результат наших законов и наших инспекторов был возможен двадцать пять лет назад. «Все просто, — сказал он, — я был мальчишкой, когда строили эти дома. За такой дом инспектору полагалось 15 фунтов; за один из домов поменьше — 10 фунтов». Мы не должны верить, что такое может случиться сейчас; вера в человеческую природу пострадала бы слишком сильно, но когда смотришь вокруг в определенных кварталах, та маленькая сделка между честным строителем и верным инспектором всплывает в моей невольной памяти.

Со временем вмешиваются власти. Дома признаются непригодными для жилья. Люди со своими пожитками выходят на улицу; дома заколачивают досками, мальчишки бросают камни в окна; место пустует. Но куда идти людям?

Есть приход на берегу реки, полностью населенный рабочими низшего сорта, в основном портовыми рабочими, поденщиками и фабричными девушками. Там буквально нет жителей более высокого класса, кроме духовенства и нескольких дам, которые живут и работают среди людей. До недавнего времени в этом приходе было восемь тысяч жителей. Но улица за улицей признавались непригодными; дома, заколоченные досками, с разбитыми мальчишками окнами, жалко стоят в ожидании сноса; приход потерял три тысячи своих жителей. Куда они делись? Никто не знает; но они должны были куда-то пойти, и они, безусловно, отправились туда, где арендная плата выше, а скученность хуже.

Или Совет графства Лондон, осознав антисанитарное состояние целого района, признает его таковым в целом, берет его под свой контроль, сносит жалкие жилища и возводит на их месте новые здания. Ничего не может быть лучше; все аплодируют этим решительным действиям. Но что происходит? Я покажу вам на одном примере.

В Бетнал-Грин, одном из худших и самых перенаселенных районов Лондона, есть участок площадью пятнадцать акров. Он содержит двадцать улиц, все маленькие; там было 730 домов и 5719 человек. Около трети этой армии жили в однокомнатных квартирах; почти половина жили в двухкомнатных. Этот район был полностью расчищен; Совет графства Лондон выселил людей и построил на этом месте небольшой город, улицы которого имеют ширину пятьдесят футов, дома — пять этажей; подведены вода и газ, предусмотрены мастерские, есть только тридцать однокомнатных квартир, есть только пятьсот двухкомнатных и так далее; арендная плата за двухкомнатную квартиру составляет шесть шиллингов в неделю; центр района занимает круговой террасный сад. Ничего не может быть лучше. Более того, в довершение всего, стоимость всего проекта будет возвращена налогоплательщикам посредством амортизационного фонда, рассчитанного на шестьдесят лет.

НО — что стало с пятью тысячами, пока строились эти прекрасные дворцы? Улучшилось ли их положение? Или оно ухудшилось за период строительства? Их выселили; они должны были куда-то деться; они наводнили районы, которые и без того были перенаселены, их привычки, безусловно, стали более небрежными и распущенными, их положение, безусловно, ухудшилось. Сколько из этих пяти тысяч вернутся в старые кварталы и начнут цивилизованную жизнь, предложенную им? Я не знаю; но опыт показывает, что прежние жильцы не возвращаются.

Лондон во всех направлениях теперь густо засажен огромными, уродливыми сооружениями, называемыми образцовыми ночлежками, рабочими резиденциями и казармами. Южный Лондон, за рекой, особенно богат такими сооружениями. Друри-Лейн, исторический Друри-Лейн, некогда дом Нелл Гвин, место Национального театра, вмещает огромное количество людей в своих казармах; он также наделен двумя игровыми площадками для детей; обе являются заброшенными кладбищами — одно из них — кладбище из «Холодного дома».

Мнения расходятся относительно успеха этих зданий. Их преимущества на первый взгляд кажутся подавляющими. Выйдите из блока Друри-Лейн в один из дворов рядом с ним, и дюжина преимуществ сразу же будет воспринята всеми вашими чувствами. Это большое дело — быть чистым, если вы любите чистоту; иметь санитарный дом, если вы любите свежий воздух; иметь удобства для стирки, если, в отличие от доктора Джонсона, вы предпочитаете, чтобы ваше белье было чистым. Но есть определенные потери в блочной застройке. Я не говорю, что они больше, чем приобретения. Инстинктивным желанием англичанина всегда было иметь свой собственный дом, для себя, отдельный. Это пережиток раннего англосаксонского обычая, когда каждая семья образовывала поселение для себя. Рабочий хотел бы иметь свой коттедж и кусочек сада, и наслаждаться своей индивидуальностью отдельно от остального мира. В блоке он теряет это отличие; его семья — одна из пятидесяти, из сотни; его дети — часть стада, в них нет больше различий, чем в стаде овец. Потеря индивидуальности сопряжена с большими опасностями; это ведет к разрушению амбиций, ослаблению силы свободной мысли, подрыву ответственности самоуправления. Эта потеря — очень большая опасность среди людей, вся история которых иллюстрирует ценность твердого самоутверждения, личной независимости, ответственности и постоянной готовности к бунту против любых посягательств власти. По этим причинам многие относятся к системе казарм или блоков с подозрением и неприязнью.