«Элизабет Монтегю, королева синих чулок. Том 2»

«Если бы я писал историю своего времени, я бы переписал в нее Вашу характеристику покойного короля и тем самым уплатил бы свой долг благодарности его памяти. Я бы только добавил к ней, что из нескольких завещаний, которые он оставил, видно, что он никогда не был таким накопителем сокровищ, как обычно предполагалось. И из того, что он сберег, эта война поглотила так много, что он смог оставить своим трем детям не более тридцати тысяч фунтов в равных долях, и я слышал, что герцог отдал свою долю своим сестрам. Принцесса Эмили приехала жить в дом моего брата как частное лицо. Говорят, принцесса Уэльская не приедет в Сент-Джеймс. Великие придворные должности еще не урегулированы, но я полагаю, несомненно, что лорд Бьют [296] останется обер-гофмейстером, а лорд Хантингдон [297] — шталмейстером».

В более поздней части письма он заверяет ее, что Эмин, о котором сообщалось, что он убит турками, благополучно вернулся к своему отцу в Калькутту.

«Полагаю, он отправится к какому-нибудь индийскому набобу или радже, и тогда Вы сможете иметь удовольствие прослеживать его походы по берегам Ганга и по многим регионам, где “роскошный Восток осыпает своих королей варварским жемчугом и золотом”; и если он будет успешен, большая дань этим жемчугом и золотом придет к Вам».

[296] Джон Стюарт, 3-й граф Бьют, родился 1713, умер 1792; женат на Мэри Уортли Монтегю.

[297] Фрэнсис, 10-й граф Хантингдон, сын знаменитой леди Хантингдон, покровительницы ветви методистов “Хантингдонская связь”.

MR. AND MRS. VESEY

Упоминается мистер Визи, посещающий Хэгли, его жена слишком нездорова, чтобы сопровождать его. “Увы! во всей этой перспективе у меня нет ни одного проблеска Вас. Когда Вы приедете и будете танцевать на моих лужайках или резвиться на моих холмах с Музами, или размышлять в моих лесах с задумчивой богиней Мудрости”.

Миссис Монтегю начала свое возвращение в Лондон 10 ноября. Из Уэзерби она отвечает на вышеуказанное письмо 11 ноября, проехав “48 миль по самым неровным дорогам в самый мрачный день в самом унылом месяце года”. Упоминаются похороны короля. “Я весьма одобряю благоразумие Вашей светлости в том, что Вы не пошли на похороны короля [298], это церемония для тех, кто хочет простудиться, а не для того, кто хочет избавиться от простуды”.

[298] Похороны короля Георга состоялись в тот же день, 11 ноября 1760 года.

FLOODS

Из Феррибриджа, 15-го числа, миссис Монтегю пишет своему мужу, что дождь был таким сильным, что воды Ньюарка, как говорили, были непроходимы.

Прибыв в Грантем в воскресенье 17-го, она пишет —

«Мой дорогой,

«Я добралась сюда очень благополучно сегодня вечером, но путешествие из Феррибриджа было очень неприятным из-за большой глубины вод. Наша карета, к счастью, подвешена очень высоко, все люди, которые проезжали Ньюарк сегодня, получили много воды в свой экипаж, но у меня было очень мало. Воды были непроходимы до сегодняшнего утра, и сейчас идет сильный дождь, так что мне повезло проехать в короткий промежуток; некоторые воды возле Барнби-Мур были такими же глубокими, как в Ньюарке, и хотя это только длинный дневной путь, я выходила каждый день, как только рассветало; лошади работают восхитительно. Завтра я доберусь до Стилтона и, надеюсь, достану Вам немного сыра».

Пиша в тот же вечер лорду Литтелтону, она говорит —

«Не представляйте себе, что я сижу, как Аврора в своей колеснице, влекомой розовогрудыми часами, les jeux et les ris, но вообразите Доббина и Уайтноуза и их 4 спутников, все в грязи и тине, тащащих меня через глубокую воду, по огромным камням, ветры дуют, облака нависают, и дождь затемняет окна кареты».

A GREAT LADY’S AVARICE

В письме мистеру Монтегю из Стилтона есть этот забавный отрывок —

«Лорд Панмур проехал мимо меня по дороге вчера, и я слышу, что все шотландцы отправились в город, от пэров до разносчиков, и я полагаю, все с одной целью — продать что-нибудь и получить деньги. Я обнаружила, что шотландская графиня скупила всю черную ткань, креп и бомбазин, черные ленты и веера в Дарлингтоне, прежде чем бедные лавочники узнали о смерти короля. Она купила много костюмов из сукна и крепа, что должно быть с намерением продать их по более высокой цене в городе, но, конечно, ничто не могло быть более подлым, чем вступать в такую торговлю и пользоваться невежеством лавочников, и мне это кажется нечестным. Эта леди — жена лорда К-та; полагаю, я ошиблась, назвав ее графиней. Город вскоре узнал о причине, по которой она купила такое количество траура, и я удивлена, что ее не забросали камнями. Дамы в Дарлингтоне и в окрестностях очень сердиты, ибо она оставила всего два ярда крепа во всем городе».

Леди Фрэнсис Уильямс, написав 19 ноября миссис Монтегю из Бата, где она пила воды, говорит —

«Я не успела услышать о потере нашего доброго старого короля, как подумала с сожалением о нашей подруге миссис Питт. Полагаю, это помешало ей приехать в это место, где я предвкушала много удовольствия от встречи с ней. Я слышу, друзья Г-го министра, чернь, расклеили на всех дворцах —

“Питтовская администрация — никакого шотландского влияния”;

а на Королевской бирже —

“Никакой юбочной администрации, никакого лорда Дж. С-к-лла [299] при дворе”».

[299] Лорд Джордж Сэквилл.

THE KING’S FIRST SPEECH — GOING TO COURT

Пиша 20 ноября своему мужу, миссис Монтегю говорит —

«Молодой король произнес свою речь [300] с большим изяществом; голос его, говорят, очень хорош, а дикция — удивительно хороша. Вдовствующая принцесса не будет в Сент-Джеймсе, и люди думают, что она выглядит огорченной; без сомнения, у нее были видения власти и авторитета, которые, вероятно, не оправдаются; все люди, кажется, рады, что она вряд ли будет иметь влияние. Доктор Уилсон произнес очень льстивую проповедь при дворе, на что король выразил большое неудовольствие и приказал сказать всем капелланам, что он приходил в церковь не для того, чтобы слышать, как его хвалят. Лорд Эгремонт [301] произнес прекрасную речь в Палате лордов по поводу адреса. Лорд Ройстон должен внести предложение об адресе в Палате общин сегодня, а сэр Ричард Гросвенор [302], который, говорят, будет сделан пэром, поддерживает его. Мистер Пратт [303] должен быть назначен лордом-главным судьей вместо Уиллса, чей сын должен стать генеральным солиситором, а мистер Йорк — генеральным атторнеем. Некоторые говорят, что Пратт будет сделан пэром. Кажется, существует очень сильный союз между Питтом и герцогом Ньюкаслом, но пока никто не знает, как все сложится. Весь “Кокоа-Три” [304] и каждое человеческое существо были при дворе, и когда это было сказано однажды в большой компании, меня спросили, когда я пойду. Я сказала, что не раньше, чем Вы приедете в город, но когда Вы приедете, Вы намеревались, чтобы я была представлена. Миссис Боскауэн сказала, что предполагает, что я буду представлена леди Бьют, так как мы родственники и общаемся; я ответила нет, ибо я не пойду как придворная...»

«Я должна попросить леди Кардиган взять меня с собой, которая была главой семьи Монтегю и человеком, который пошел как великая независимая леди, чтобы отдать долг своему государю, не будучи придворной. Кажется, если я должна идти ко двору, я не должна появляться нигде, пока не поцелую руку, что делает необходимым, если это будет сделано, сделать это скоро, но я буду ждать Ваших распоряжений, и я прошу Вас говорить свободно».

[300] Парламент собрался 13 ноября.

[301] Чарльз Уиндем, 2-й граф Эгремонт.

[302] Сэр Ричард Гросвенор, впоследствии 1-й граф Гросвенор.

[303] Получил титул 1-го графа Кэмдена, стал лордом-канцлером и лордом-председателем Тайного совета.

[304] Знаменитая кофейня вигов.

На это письмо мистер Монтегю отвечает:

«Расстояние, на котором я сейчас нахожусь от тебя, к несчастью, мешает мне обсудить с тобой столь важное дело и посоветоваться с моими или твоими друзьями. В настоящее время я могу лишь сказать, что если ты не преследуешь иной цели, кроме как засвидетельствовать свое почтение нашему новому государю, я не вижу в этом никакого вреда, и полагаю, что леди Кардиган — самый подходящий человек, чтобы представить тебя; но если ты намерена пойти дальше, прежде чем являться ко двору, я хотел бы, чтобы ты самым серьезным образом обдумала последствия. Главная причина, по которой я отсутствовал с тех пор, как стал членом парламента, заключалась в том, что я не был согласен с мерами, которые тогда принимались, и ведущие члены оппозиции считали, что им нечего делать в Сент-Джеймсе, и, полагаю, там не было ни жен пэров, ни жен членов Палаты общин. Если я по-прежнему буду столь несчастен, что из неприязни к нынешним мерам не изменю своего образа действий и не появлюсь при дворе, будет ли уместно твое присутствие? Право, мне кажется, что нет, но если ты сможешь доказать обратное, опираясь на здравые принципы разума, я охотно уступлю. Я много лет жил в состоянии независимости, хотя, по правде говоря, могу назвать его изгнанием, насколько это было возможно для тех, кто не думал и не действовал заодно с ними, когда политика, по их мнению, ставила под угрозу свободы и благо страны; должен ли я теперь измениться или придерживаться того же поведения, что и до сих пор? Пока я тешил себя надеждой, что мы мыслим одинаково и что мое поведение встречает твое одобрение, я почти не страдал. Я тогда думал и до сих пор с глубочайшим чувством благодарности вспоминаю ту жертву, которую ты принесла мне в пору своего раннего расцвета, отказавшись от всех удовольствий и радостей двора, и это было тем более значительно, что ты обладала всеми преимуществами красоты и ума, чтобы блистать и играть там заметную роль. Я думаю, что эти способности не угасли настолько, как ты из скромности изволишь говорить, и я могу добавить, что в некотором смысле, возможно, даже улучшились, будь то при дворе или где-либо еще; я желаю тебе всего самого доброго, чтобы ты могла долго наслаждаться тем расположением и уважением, которые заслужила своим достоинством, а остальное предоставь собственному непредвзятому и беспристрастному суждению».

На это его жена отвечает:

«Вчера я получила твое добрейшее и рассудительное письмо, и мой собственный образ мыслей настолько совпадает с твоим, что я не приписываю себе никакой заслуги в согласии. Твою неизменную независимость, надеюсь, Боже, ты сохранишь навсегда... Если ты будешь в оппозиции, я вообще перестану туда ходить; что касается пэров, то все, кто не был явным якобитом, а также их жены, всегда ходили в Сент-Джеймс, даже самые протестующие лорды, вплоть до раскола между покойным королем и покойным принцем Уэльским».

KISSING HANDS

В конце письма упоминается лорд Бат, который убеждает ее явиться ко двору, и она заявляет, что будет посещать лишь две приемные в год, да и то не станет этого делать, если мистер Монтегю не одобрит.

MR. PITT AND THE SECRET

22 ноября из Хилл-стрит миссис Монтегю пишет мужу, что из-за мучительной зубной боли она послала за мистером Лодоми, чтобы он осмотрел ее зубы. Поскольку его часто упоминают, он, должно быть, был модным дантистом того периода. В том же письме мы читаем, что:

«произошла ссора между генералом Таунсендом [305] и лордом Албемарлом [306], которая закончилась бы дуэлью, если бы мистер Стэнли [307] не приказал капитану гвардии взять их под стражу. История слишком длинна для письма. Мистер Таунсенд, по-видимому, был слишком поспешен: лорд Албемарл вел себя очень достойно, и теперь все улажено. Мистер Бекфорд в Палате общин позавчера назвал нашу германскую кампанию этого года «вялой кампанией», за что мистер Питт устроил ему знатную взбучку, несколько раз повторив «вялая» и «вялость», и однажды воскликнул: как опрометчив и легкомыслен должен быть этот джентльмен, если называет это вялым, после того как перечислил все сделанное, и после того как снова, снова и снова распространялся обо всем, возвращая «вялость» Бекфорду, который сам провел вялую кампанию, не перейдя в наступление. Я слышала об остроумном ответе мистера Питта лорд-мэру Лондона, который в приемной нелепо спросил его, куда направлена секретная экспедиция. Он спросил его светлость, умеет ли тот хранить секреты, в чем важный магистрат заверил его на своей чести, ожидая ответа, на что мистер Питт лишь низко поклонился и сказал: «Так же, как и я, сэр», — весьма уместный упрек за его неуместный вопрос».

[305] Джордж Таунсенд, 4-й виконт и маркиз, родился в 1723 г., умер в 1807 г.

[306] Джордж Кеппел, 15-й граф Албемарл.

[307] Ганс Стэнли из Полтонса, Хэмпшир.

2 декабря. Миссис Монтегю пишет лорду Бату:

«Миссис Монтегю свидетельствует свое почтение лорду Бату и имеет удовольствие послать ему письмо епископа Лондонского королю, которое она не могла получить до вчерашнего дня; она просит его светлость не делать копий этого письма. Если у епископа и осталось какое-то человеческое тщеславие, то оно может быть удовлетворено лишь одобрением лорда Бата, но презирает обычные и заурядные похвалы. Миссис Монтегю надеется, что лорд Бат помнит, что был так добр, что обещал ей честь и удовольствие видеть его у себя за обедом в ближайшее воскресенье».

«Хилл-стрит, вторник, 2 декабря».

BISHOP OF LONDON’S LETTER

Письмо епископа датировано 1 ноября 1760 г.:

«Государь,

Среди поздравлений, окружающих трон, позвольте мне представить Вашему Величеству чувства сердца, которое, хотя и отягощено годами и немощью, не чуждо радостям моей страны. Когда печальная весть о кончине покойного короля достигла нас, она естественным образом заставила нас задуматься об утрате, которую мы понесли, и о том, на чем зиждутся наши надежды на будущее: первая часть вызвала скорбь и привела в движение все нежные чувства, но вторая принесла с собой жизнь и бодрость, и отерла слезу с каждого лица».

«О, как милостиво Провидение Божье предоставило преемника, способного вынести бремя правления в этом неожиданном событии.

Вы, сэр, — тот человек, которого страстно желает народ, и эта их привязанность счастливо вознаграждается объявленной заботой Вашего Величества об их процветании; и пусть ничто не нарушит это взаимное согласие. Пусть между ними никогда не будет иного состязания, кроме того, кто кого больше любит: король народ или народ короля, и пусть это будет долгое, очень долгое состязание между ними, пусть оно никогда не решится, но пусть останется сомнительным, и пусть отеческая любовь с одной стороны и сыновнее послушание с другой будут вечно хранимы в памяти. Поскольку это, вероятно, последний раз, когда я беспокою Ваше Величество, я прошу позволения выразить свои самые теплые пожелания и молитвы от Вашего имени: пусть Бог небес и земли всегда хранит Вас под своей защитой и направит Вас искать Его чести и славы во всем, что Вы делаете, и пусть Вы пожнете плоды в виде умножения счастья в этом мире и в следующем».

BILLETS DOUX

Ответ лорда Бата был таков:

«Мадам,

Я полагаю, Вы хотели, чтобы я вернул Вам письмо епископа, которое, обещаю Вам, никто не копировал, да и я сам этого не делал, и показывал его лишь двум людям».

«Какая прелесть — быть способным писать с такой живостью и духом, перешагнув за восемьдесят лет; и будучи, как он говорит, отягощенным возрастом и немощами. Но как бы странно это ни было, я знаю вещь более необычайную, а именно: человек почти того же возраста (правда, без немощей) в этот самый миг влюблен по уши. Как он желает, чтобы мог писать с таким же духом и любовью своей даме, как епископ пишет с преданностью своему господину, с той лишь разницей, что один желает, чтобы это состязание любви никогда не решилось, другой же надеется, что оно разрешится как можно скорее, единственно подобающим способом, и пусть потомство, возникшее оттуда, будет доказательством для будущих поколений пылкости привязанности ее».

«Страстнейшего обожателя».

“Wednesday, 10 a clock, Decr., 1760.”

На это миссис Монтегю отвечает:

«Милорд,

Я вернула Вашей светлости письма епископа Лондонского, которые не могут быть помещены более почетно, чем в Вашем кабинете. Из опасения, что это письмо может быть опошлено появлением в журнале или хронике, я желала сообщить его своим друзьям с такими оговорками, которые обезопасили бы меня от упреков в случае случайности. Поскольку я не ожидаю любовных записок каждое утро, я, к несчастью, спала (заметьте, я не говорю, что не видела во сне лорда Бата), когда прибыло Ваше письмо. Не могу выразить, как я восхищаюсь Вашей пародией на пастырское послание епископа. Поскольку я прошла лишь полпути к пылкости восьмидесяти лет, Ваша светлость не будет ожидать, что я немедленно соглашусь с Вашим предложением; но если Вы будете довольствоваться сентиментальной любовью, пока я не достигну нежного возраста восьмидесяти лет, то особа и страсть, столь созревшие со временем, должны быть весьма уступчивы. А согласно последним расчетам ученого и изобретательного мистера Уистона, тогда начнется Тысячелетнее царство, так что у нас может быть подходящий период, чтобы доказать нашу постоянство и любовь; и при умеренном подсчете мы можем произвести тысячу тех доказательств этого, которые Ваша светлость, кажется, считает лучшим свидетельством».

«Я сейчас очень, но к началу следующего века надеюсь быть полностью».

«Ваша».

«Надеюсь, Ваша светлость не забудет о своем приглашении в воскресенье, ибо меня прервал в письме визит одного очень милого двадцатипятилетнего человека, чья беседа настолько далека от духа письма Вашей светлости, что я не могу не устать от пресности этих молодых людей».

LORD CHESTERFIELD’S BON MOT

Пиша мужу 2 декабря, миссис Монтегю сообщает:

«Я обедала с лордом Батом в воскресенье; он был в отличном настроении. За его столом я услышала восхитительный bon mot лорда Честерфилда; он сказал, что король в сомнении, стоит ли ему жечь шотландский уголь, уголь Питта или уголь Ньюкасла!... Наш молодой король сегодня утром упал с лошади, но без вреда, кроме небольшого ушиба на плече. Его свита казалась очень напуганной, чему он улыбнулся и сказал им, что они забыли, что у него есть четыре брата».

Мистер Монтегю пишет 7 декабря из Ньюкасла, что собирается на выборы в Дарем, чтобы проголосовать за сэра Томаса Клаверинга. Он говорит: «Я отправлюсь с кавалькадой сэра Томаса завтра, чтобы пообедать и переночевать в Ньютоне, где мистер Лидделл пригласил меня остановиться на все время голосования». 12 декабря он пишет, что голосование еще не закончилось и обходится каждому кандидату в 1000 фунтов в день.

THE MILLENNIUM

Лорд Бат пишет миссис Монтегю в ответ на ее последнее письмо:

«Мадам,

Я послал Вам немного дичи, которую надеюсь разделить с Вами завтра. Право, мадам, Вы слишком жестоки, желая отложить мое счастье до начала следующего века. Я могу умереть за даму, которую люблю, в любой день, когда она пожелает мне приказать, но прожить ради нее 40 лет — это больше, чем я могу обещать; кроме того, мадам, я хотел бы, чтобы Вы учли, что во всех завоеваниях, которые совершает любовь, с мужской стороны постоянно присутствует немного гордости и тщеславия; неужели Вы думаете, что у меня нет чего-то подобного в удовольствии, которое я предвкушаю, заставив мистера Монтегю ревновать, и торжествуя и насмехаясь над доктором Монси; и можете ли Вы сами обещать мне что-либо из этого через сорок лет? По совести, поэтому, сократите ужасный период в сорок лет до двадцати самое большее и скажите мне в своем следующем письме: приходите через двадцать лет и будьте счастливы. Но все, что Вы обещаете в своем письме, это то, что в начале следующего века, возможно, Вы начнете прислушиваться. Это холодное обращение с пылким восьмидесятилетним любовником, который нетерпелив убедить Вас, как сильно он любит Вас и как страстно он Ваш до конца тысячелетия, когда бы оно ни началось».

«Бат».

Из Сент-Джеймса 14 декабря доктор Монси пишет миссис Монтегю длинное письмо, начинающееся словами:

«Serenissima Principessa!

«Гордыне нет предела: потому что граф влюбился в Вас, Вы должны целовать короля, и как раз когда он на грани женитьбы. Как Вы смеете делать столь дерзкую вещь, пока Ваш муженек тоже жив? Если бы он сломал шею в угольной шахте, это было бы полбеды, но разжигать сердце юного монарха, когда он не может извлечь из этого никакой пользы, не нарушая законов своего королевства или Вами не нарушая законов Божьих. Позвольте мне сказать Вам, мадам (если я теперь смею Вам что-то сказать), это весьма неосмотрительный шаг. Эмин потерпел неудачу в Персии, и теперь Вы позволите себе опуститься до обманчивых надежд стать королевой Англии. Можете ли Вы спать этой ночью, пока Его Величество ворочается и мечется, и вздрагивает от Монтегю, подглядывающего сквозь его занавески; — Мое королевство за эту женщину, или эта женщина за мое королевство. Вы уже выбрали своих дам опочивальни, определились с коронацией и сделали меня своим главным врачом...»

DR. MONSEY’S DOGGEREL VERSE

После долгой тирады он переходит на собачий стих, что часто случалось в его письмах. Поскольку я до сих пор не записывал его стихов в этой работе, я приведу этот образец —

“What power can withstand Gt. Britain’s King,

Where for a Queen he has so fair a thing?

Nations fight Nations, and one fool beats t’other,

And Frederick[308] pommels his dear Polish brother.

He burns a town and then knocks down a Church,

Then Daun comes thundering with a rod of birch.

He scampers, then he rallies, whip goes Daun,

Old boy, I’ll meet you on a Torgau[309] lawn.

They meet, they fight, and then more bloody noses,

And then great victories, as our news supposes.

They both are Victors, yet both beaten well,

And who’s best man the Devil himself can’t tell.

Things are by both into confusion hurled,

Montagu speaks, and she subdues the world.”

[308] Фридрих «Великий».

[309] Битва при Торгау, состоявшаяся 3 ноября 1760 г.

Лорд Бат очень беспокоился о своем сыне, лорде Палтни, который был назначен в секретную экспедицию, которую мистер Питт планировал отправить во Францию. Этот план был отменен, и миссис Монтегю написала, чтобы поздравить лорда Бата с этим.

BERENGER MADE MASTER OF THE HORSE

В письме к мистеру Монтегю его жена сообщает ему, что «лорд Бьют дал мистеру Р. Беренджеру [310] место с жалованием 300 фунтов в год, с домом в Мьюзе: это пришлось à propos, ибо несколько недель назад ему грозило вечное заключение во Флите».

Напомним, что Беренджер был племянником мистера Гилберта Уэста, его мать была из рода Темплов.

[310] Шталмейстер; автор «Истории и искусства верховой езды».

Леди Форбс, мать миссис Грегори, написала 20 декабря мистеру Монтегю, чтобы просить его влияния в получении для доктора Грегори кафедры ботаники в Эдинбургском университете.

GEORGE COLMAN, THE ELDER

В письме, датированном 1760 годом, предположительно февралем, лорд Бат пишет миссис Монтегю:

«Мадам,

В любых двух Ваших самых небрежных строках больше легкого естественного остроумия, чем во всей пьесе Колмана [311], а что касается его посвящения, Вы можете быть уверены, что этот плут хотел оскорбить меня за то, что я осмелился упрекнуть его за пренебрежение к лорду Куку [312]; однако сегодня, чтобы исправить его манеры, я назначил его судьей в Шропшире при условии, что он больше не напишет ни одной рифмы, если только это не будет эпиталамия через двадцать лет, когда начнется Тысячелетнее царство».

«Я приношу Вам много благодарностей за любезный подарок, который Вы мне прислали, и буду хранить его до тех пор, пока Вы не окажете мне честь пообедать со мной, что, надеюсь, будет в среду или четверг, как Вы выберете, но во вторник вечером я не могу быть уверен, что буду свободен, так как сэр Фил Ботелер, мисс Десбувери и другие гости должны обедать со мной и остаться на вечер за картами».

Джордж Колман был племянником лорда Бата по браку, его мать была мисс Гамли, сестра леди Бат.

[311] Джордж Колман-старший, родился в 1732 г., умер в 1794 г.; драматург и т. д. Его первая признанная комедия «Ревнивая жена» впервые была поставлена в Друри-Лейн 12 февраля 1761 г. и посвящена графу Бату как «любителю изящной словесности».

[312] Имеется в виду лорд Коук, в его работе о Литтелтоне. В 1757 г. Колман был принят лордом Батом в Линкольнс-Инн и допущен к адвокатуре.

ГЛАВА V.

1761 — DEATH OF ADMIRAL BOSCAWEN—CORRESPONDENCE WITH LORD BATH — CORONATION OF GEORGE III. — IN LONDON, AT SANDLEFORD, AND AT TUNBRIDGE WELLS.

1761

Мэтью Робинсон, старший брат миссис Монтегю, который был членом парламента от боро Кентербери, не собирался выдвигать свою кандидатуру на перевыборы в новый парламент, но представил адрес Кентербери новому королю при дворе. Он был одет в столь своеобразный и не придворный наряд, что его сестра пишет мужу в Ньюкасл:

«Я рада, что он уехал в деревню, но он произвел самое поразительное впечатление при дворе с кентерберийским адресом. Моррис говорит, что ни о чем другом не слышит. Жаль, что бифитеры не остановили его у дверей. Лорд Гарри Боклерк, услышав гул, вызванный его появлением, попросил людей успокоиться, сказав, что никогда прежде не видел этого джентльмена так хорошо одетым».

ADMIRAL BOSCAWEN ILL

Мистер Монтегю, посетив выборы в Дареме в пользу сэра Томаса Клаверинга, готовился ехать в Хантингдон для собственного переизбрания. В следующем письме миссис Монтегю говорит:

«Я писала вам в прошлый раз, что адмирал Боскауэн болен лихорадкой, надеюсь, он вне опасности. Благородный адмирал не так хорошо сражается с лихорадкой, как с французами; он не хочет лежать в постели, где быстрее всего победил бы ее. Бедная миссис Боскауэн очень встревожена и несчастна из-за адмирала, и, право, потеря для нее и ее детей была бы величайшей из возможных».

В этом письме она отмечает, что получила известие от миссис Уильям Робинсон, своей невестки, из Лиссабона от 12 ноября: «они все здоровы и направляются в Мадрид». «Они» — это преподобный Уильям Робинсон, его жена и ее брат, мистер Ричардсон, которому из-за плохого здоровья было предписано лечение за границей, и он направлялся в Италию. 20 декабря сообщалось, что адмирал Боскауэн вне опасности, но 27-го миссис Монтегю пишет:

«Его лихорадка все еще не отпускает его, силы совсем истощены; любой внезапный приступ, любое повышение температуры, и мой дорогой друг потеряет хорошего мужа, ее дети — любящего отца, их положение в жизни претерпит тяжкие изменения, а общество лишится человека, который служит ему с рвением и способностями и всегда больше заботится о чести своей страны, чем о собственной персоне».

У адмирала случился рецидив, и миссис Монтегю с разрешения мужа полетела навестить свою подругу, но, чтобы не тревожить адмирала, остановилась у мистера Ботема в Олбери. Однако она вернулась в Лондон, так как адмирал не мог вынести отсутствия жены из виду и жалел, если кто-то из друзей уводил ее от него хоть на мгновение. В этом же письме она упоминает, что старый мистер Уортли Монтегю очень болен.

Доктор Монси, который сам был очень нездоров, написал 9 января, чтобы сказать миссис Монтегю, что он уверен, что адмирал не поправится; он просит ее помнить, что на все воля Божья, и «постараться оградить разум миссис Боскауэн и позволить деньгам и миру быть брошенными в угольную яму».

DEATH OF ADMIRAL BOSCAWEN

Адмирал скончался 10 января в 7 часов утра. Он умер от гнилостной лихорадки и перед смертью послал за своей сестрой, миссис Фредерик, чтобы попросить ее отвезти жену и детей в Лондон, как только он умрет. Миссис Монтегю немедленно отправилась к подруге, чтобы попытаться утешить ее. Мистер Монтегю с присущей ему добротой просил миссис Боскауэн переехать на Хилл-стрит, но она осталась в Адмиралтействе. Миссис Монтегю пишет о ней 17 января:

«Благодарю Бога, ее разум очень спокоен и уравновешен, она старается изо всех сил смириться с этим страшным несчастьем; я знаю, что время должно быть ее лучшим утешителем, поэтому я редко и мягко противостою ее сетованиям, но когда они продолжаются долго, напоминаю ей о достоинствах ее пятерых детей, о том, как они будут нуждаться в ней, и об утешении, которое она может получить от них... Мистер Боскауэн оставил все свое состояние, за исключением покупки, которую он сделал в Корнуолле, миссис Боскауэн в ее полное распоряжение, землю в Корнуолле он оставил ей только пожизненно, а затем его старшему сыну. Это поместье стоило всего 10 000 фунтов, так что это малая часть его состояния, поэтому дети полностью зависят от нее. Я слышала, что старый мистер Уортли продержится совсем недолго. Предполагается, что леди Мэри приедет в Англию».

DEATH OF OLD MR. WORTLEY MONTAGU

Пиша мужу, все еще находящемуся в Ньюкасле, в конце января, миссис Монтегю говорит:

«Думаю, вам будет приятно услышать, что лорд Сэндвич заходил ко мне сегодня утром, чтобы попросить меня написать вам, что он надеется, что во вторую неделю февраля вы будете готовы к Хантингдону; его светлость говорит, что доставит вам хлопот всего на два дня, один — на агитацию, другой — на избрание... Мистер Уортли Монтегю скончался прошлой ночью, распоряжение его имуществом пока неизвестно, со следующей почтой вы узнаете».

В своем следующем письме она говорит:

«Я получила полный отчет о завещании мистера Уортли, оно гласит: «Его сыну 1000 фунтов в год в виде ренты», с приказом, чтобы она не подлежала выплате по его долгам, что, кстати, является бессмыслицей. Поместье в Лестершире, мы знаем к нашему прискорбию, принадлежит ему. Если нынешняя жена [313] умрет и у него будет законное потомство, это потомство должно получить поместье Уортли. В случае, если у него не будет такого потомства, то все его движимое и недвижимое имущество должно перейти второму сыну леди Бьют, который примет благородное имя Уортли. По две тысячи фунтов каждому из младших детей леди Бьют! Богатство старика считается огромным».

[313] Кэролайн Феро, урожденная Дормер.

In another letter his estate is stated to be £800,000 in money, and £17,000 per annum in land, mines, etc.!

Мистер Монтегю пишет в ответ на это:

«Я крайне сожалею, что мистер Уортли составил такое завещание, как вы упоминаете. Я думаю, он был недостоин быть отцом. Не могу сказать, что его сын не давал ему слишком веских причин позаботиться о том, чтобы он не растратил и не промотал свое состояние, это было мое мнение и мнение других, что, как говорится, он должен был его ограничить, но если бы он сделал это в буквальном смысле, он был бы менее жесток к нему; этот бедный человек не был лишен очень хороших качеств, он сильно изменился; если бы он поступил с ним по-доброму, не исключено, что он мог бы исправиться и еще сыграть какую-то роль в жизни. Что теперь с ним будет, я не знаю. Полагаю, он больше не вернется в парламент, и если так, я не вижу, что он может сделать, кроме как покинуть свою родную страну и жить в вечном изгнании за границей. Я не могу не сочувствовать этому бедному человеку и с ужасом думать о его жестоком, неумолимом родителе».

15 февраля мистер Монтегю пишет из Хинчингбрука, как он его называет:

«Моя дорогая,

«Мы добрались сюда в пятницу вечером. Наша агитация в городе отложена до вторника. Лорд Хинч [314] здесь, он сильно вырос и во всех отношениях улучшился. Его светлость внес значительные изменения в дом, и благодаря добавлению двух или трех комнат он стал очень удобным, и, говорит, без больших затрат... Проезжая через Барнет, я услышал, что скот бедного Уортли на его ферме был накануне продан с аукциона и принес тысячу фунтов, которые, боюсь, будут поглощены кредиторами».

[314] Виконт Хинчингбрук, впоследствии 5-й граф Сэндвич; родился в 1742–3 г., умер в 1814 г.

“MONTAGU MINERVA!”

Вскоре после этого мистер Монтегю присоединился к жене на Хилл-стрит. Письмо Джеймса Стюарта [315] (Афинского Стюарта) завершает февраль. В нем он представляет себя английской лошадью — охотником, тащащим греческие сокровища миссис Монтегю, к которой он обращается в стихах как —

“Fairest and best! hail Montagu Minerva!

Smile on my labours. Say that my rich freightage

Amply deserved the Price and Pains it cost.

So that the Muses thy companions dear,

The Graces and the Virtues all approve

My bold Emprise:

And end at once and recompense my toil.”

[315] Джеймс Стюарт, родился в 1713 г., умер в 1788 г.; автор «Древностей Афин».

VOLTAIRE’S TANCRED

Лорд Бат пишет 4 марта 1761 г.:

«Мадам,

Мне жаль, что я не могу навестить Вас сегодня вечером, так как обязан пойти к леди Стрэффорд [316], а затем к леди Дарлингтон [317], чтобы поиграть в карты; но в субботу я буду иметь честь зайти к Вам и остаться на вечер, если Вы не заняты иначе и Ваше лихорадочное недомогание позволит Вам спуститься вниз. Я послал для Вашего развлечения «Танкреда» Вольтера, в котором много прекрасных строк, но речи слишком длинны, как это обычно бывает во французских пьесах. Когда я буду иметь честь навестить Вас, я принесу с собой письмо Эмина».

“I am, Madᵐᵉ,

“Yours most truly,

“B.”

[316] Леди Стрэффорд, Анна, вторая дочь 2-го герцога Аргайла.

[317] Леди Дарлингтон была кузиной лорда Бата; ее мать была из рода Палтни.

MACPHERSON’S “FINGAL”

На это миссис Монтегю отвечает:

«Милорд,

Возвращаю трагедию с большой благодарностью. Характеристика, которую дала ей Ваша светлость, поддерживала мои надежды и дух на протяжении длинных утомительных речей, которыми она открывается, и в целом она кажется мне одной из лучших трагедий Вольтера, поскольку она, что редко для него, интересна. Помпезная декламация, приправленная моральными размышлениями, безусловно, далека от совершенства драматического письма, хотя в нации, слишком отполированной и утонченной, она предпочтительнее естественных порывов страсти нашего Шекспира, как щеголи любят эссенции больше, чем цветы, из которых они извлечены. Я нахожу в этой трагедии много мелких заимствований у Корнеля. Характер Аменаиды отчасти является подражанием сестре Горациев, но римское имя поддерживает fierté ее характера, родись она в любом другом городе, я назвала бы ее мегерой, там же я считаю ее римлянкой, львицей. Прекрасная Аменаида слишком уж esprit fort в отношении своих обязанностей, чтобы мне понравиться. Она не следует добродетели, как установлено законом, но презирает формы и следует чувствам, опасному проводнику. Предназначенная природой играть лишь вторую роль, женщина обязана соблюдать правила, она не должна их создавать или исправлять. Должна признаться, что Аменаида благородна и героична, и подобающая дама для странствующего рыцаря, чей девиз — «любовь и честь». Я видела много поэм, основанных на нравах рыцарства, но никогда прежде не видела их в драме. Они допускают напыщенность в чести и любви, к которой тяготеют французский и испанский театры, и предоставят те блестящие чувства, которыми они так восхищаются, но которые, право, лучше звучат из любой музы, кроме патетической Мельпомены».

«Буду очень рада чести видеть Вашу светлость в субботу вечером. Я должна была пойти в театр в тот вечер, но если моя лихорадка к тому времени пройдет, у меня остался кашель, который будет громче, чем миссис Причард [318]. Я взяла на себя смелость приложить предложения мистера Макферсона, и если Ваша светлость намерена подписаться на работу и еще не сделали этого, я была бы очень рада иметь честь видеть Ваше имя в моем списке. Я прочитала первую песнь [319], которая намного превзошла мои ожидания. Различные изложенные инциденты снимают ту однородность характера, которая проявлялась в отдельных частях и была их величайшим недостатком. Оригинал на эрском языке можно увидеть у мистера Миллара. Я также приложила письмо из Эдинбурга, в котором дается отчет об этих поэмах. Этим длинным письмом я немного отомстила Вашей светлости за то, что Вы не пришли сюда вчера вечером, и теперь я в полном расположении духа, смешанном с некоторым состраданием за беспокойство, которое я Вам доставила».

“My Lord,

“Your Lordship’s

Most obliged and obedient Hᵇˡᵉ Serᵛᵗ,

“E.M.”

[318] Знаменитая актриса.

[319] Это должен быть «Фингал».

LORD BATH’S LETTER TO MRS. CARTER

В этот период миссис Монтегю и миссис Картер отправились погостить к лорду Бату в Айвз-Плейс [320]. Доктор Монси должен был сопровождать их, но он страдал от острой боли в спине, от которой доктор Гатакер дал ему пластырь, который, по его словам, должен был притянуть его голову к спине.

[320] Его загородный дом недалеко от Мейденхеда.

Лорд Бат пишет миссис Монтегю следующее:

«Мадам,

Я собираюсь доверить Вам самый невероятный секрет; и чтобы лучше побудить Вас хранить его, должен попросить Вас быть моим совместным агентом в его ведении и осуществлении, и все же не каждая женщина может хранить этот очень важный секрет совместного агентства, но Вы, я уверен, будете верны мне, когда я скажу Вам, что это такое. Вы должны знать, мадам, что у меня есть огромное желание сделать небольшой подарок миссис Картер, чтобы она была нарядной, когда приедет в Танбридж, и я должен просить Вас взять на себя труд купить шелк или дамаст, или что угодно, и чтобы побудить ее не иметь трудностей или сомнений в его принятии, я пошлю с ним следующее письмо:

«Миссис Картер.

Мадам,

Я послал Вам пустяковый подарок, который, прошу, примите, и чтобы у Вас не было трудностей в этом, я скажу Вам чистую правду. Первое — это то, что я нашел в своей библиотеке несколько книг, которые, хотя и могут быть очень хорошими, не могут быть мне полезны, так как они на греческом [321], и, возможно, они могут быть полезны Вам. Второе — у меня есть два фунта очень плохого чая, который я не могу даже пить сам, ни предложить кому-либо еще, кроме Вас: последнее — я нашел в ящике старого индийского кабинета кусок шелка с такой надписью на бумаге: «Достаточно на мантию и нижнюю юбку». Теперь, мадам, поскольку я не ношу ни мантий, ни нижних юбок, я не знаю, что с ним делать, если только Вы не примете его, что Вы можете сделать очень охотно, так как можете заметить, что это не налагает на Вас никаких обязательств перед Вашим и т. д.»

«Бат».

«Но после всего, что я сказал, если Вы думаете, мадам, что передача Вам двух прилагаемых банковских векселей по 20 фунтов каждый, чтобы послать ей тайно, не давая ей знать или догадаться, от кого они, может быть более полезной и нужной ей, Вы можете сделать это, как считаете нужным, и я могу рискнуть сказать о банковских векселях то же самое, что я сделал о греческих книгах, что они мало полезны мне, и, возможно, могут быть очень полезны ей, и больше, надеюсь, чем что-либо другое».

“I am, Madam,

“Your most obedient and very

humble servant,

“Bath.

«Пикадилли, 2 апреля 1761 г.».

«P.S. — Боюсь, Вы сначала будете озадачены, что может означать вся эта бессмыслица, но Вы можете вспомнить, что когда Вы были в Айвз-Плейс, я упоминал что-то в этом роде Вам».

[321] Это манерность, так как он постоянно использует греческие фразы греческими буквами в своих поздних письмах.

GOING TO WELLWYN

Миссис Монтегю и миссис Картер предложили навестить доктора Янга в Уэлине, и 9 апреля он пишет следующее:

«Дорогая мадам,

Ваше письмо и т. д. возлагают на меня большие обязательства, но самое большое заключается в любезном обещании, которое Вы даете мне, что я поцелую руки двух прекрасных паломниц в Уэлине. Надеюсь, они слишком большие протестантки, чтобы думать, что есть что-то священное в святыне, о которой Вы говорите. У меня слишком много грехов, чтобы притворяться, что я святой. Будь я святым и мог бы творить чудеса, я бы низвел вас, двух дам, до общего уровня вашего пола, будучи ревнивым к чести своего собственного; которое до сих пор осмеливалось претендовать на узурпированное превосходство в царствах гения и книжном мире. О Вас, мадам, я ничего не скажу, ибо кто может сказать достаточно? Мисс Картер пользуется моим высоким уважением за то, что показала нам столь мастерски, что христианство имеет оправдание в одной из ярчайших жемчужин языческой мудрости, жемчужине, которую, Вы согласитесь, она оправила в золото. Не могла бы такая честь от прекрасной руки сделать даже Эпиктета гордым, не будучи обвиненным в этом? И пусть милая скромность мисс Картер не станет предосудительной, принимая обиду на правду, но пусть она выдержит удар аплодисментов, которые она сама навлекла на себя; ибо хотя это причиняет ей боль, это делает честь обществу, и она должна переносить это терпеливо, как ее стоический герой свою сломанную ногу. Я радуюсь, что Вы выздоровели; я тоже, мадам, был очень болен в последнее время и нуждаюсь в сердечном средстве: поторопите же Вашу милость, которая, чем скорее будет, тем любезнее будет для, дорогая мадам».

“Your most obedient

and obliged, humble servant,

“E. Young.”

28 апреля лорд Бат пишет миссис Монтегю:

«Мадам,

Я бы ответил на Ваше письмо и вернул Вам прилагаемый диалог раньше, но я выезжал подышать воздухом в своей карете. Вы можете положиться на мою секретность, но если он когда-либо будет опубликован, будет известно, что он Ваш, потому что никто не может писать так, как Вы. Я постараюсь навестить Вас, когда Вы вернетесь от доктора Янга, если только не поеду в Айвз-Плейс на день или два».

“I am, with the greatest regard and truth,

“Your most humble and obedient servant,

“Bath.”

ANOTHER DIALOGUE OF THE DEAD — BERENICE V. CLEOPATRA — THE “WORLD WELL LOST!”

Это диалог, который, как я полагаю, еще не был опубликован:

«Береника и Клеопатра».

Береника. Сходства и различия наших судеб давно заставили меня желать поговорить с Вами, если очаровательная, победоносная Клеопатра, предпочтенная ее любовником славе, империи, жизни, соизволит вести беседу с отвергнутой, покинутой, списанной Береникой.

Клеопатра. Презрение Октавия, укус аспида, воды Леты настолько смирили мое женское тщеславие, что я признаюсь Вам, что сильно подозреваю, что мой больший успех у моего любовника проистекал не столько от моих чар, сколько от моего умения управлять ими.

Береника. Я едва могу понять Вас. Красоту и любовь я считала величайшими притягательными силами. В первом Вы, должно быть, превзошли меня, но во втором Вы, безусловно, не могли: я обладала красотой, молодостью, царственным достоинством и возвышенным умом. Я отличалась многими качествами и достоинствами, которые были настолько посвящены моему любовнику, что из всего, чем я была и чем могла быть, я была, я хотела быть, только l’amante Тита. Я думала, что следующий человек по достоинству и величию после самого Тита — это женщина, которая обожала его, и я была более горда тем почтением, которое я оказывала ему, чем всем, что я получила от любовников или подданных. Но Вы, Клеопатра, любили Цезаря до Антония, и другие страсти, помимо нежной страсти любви, казалось, все еще владели Вашим сердцем. И все же ради Вас Антоний презирал опасности войны, соперничество в империи, мотивы военной славы и негодование Сената и народа, еще не наученного подчиняться или льстить страстям господина. Над ними Вы торжествовали; но я была принесена в жертву низкому ропоту народа и осторожным советам седовласых государственных мужей. Было ли это так, что Минерва желала восторжествовать над Венерой в самом благородном и нежном сердце, которое когда-либо заключалось в груди смертного? Скажите мне, Клеопатра, ибо 1700 лет не заставили меня забыть мою любовь и мое горе?

Клеопатра. Я часто с вниманием слушала Вашу историю; и Ваш взгляд, в котором все еще остается печаль прощания любовницы, вызывает мое сострадание. Я хотела бы помочь Вам своими советами, когда Тит обдумывал Ваш отъезд. Я научила бы Вас тем искусствам, которыми я поработила душу Антония и заставила амбиции и римских орлов лежать у моих ног.

Береника. Ваши искусства были бы мало полезны мне, у меня не было случая притворяться в любви. От совершенства Тита учишься любить на самом деле больше, чем любая выдумка; никакая притворная любезность не могла имитировать мое сочувствие; если он вздыхал, я плакала, если он был серьезен, я впадала в меланхолию, если он заболевал, я умирала. Мое сердце вторило его похвалам, оно билось ради его славы, оно радовалось его удачам, оно трепетало перед его опасностями.

Клеопатра. Право, Береника, Вы говорите больше как пастушка, чем как великая королева. Вы могли бы, возможно, в простоте пастушеской жизни привлечь какого-нибудь скромного пастушка, но в Вашем поведении было слишком много природы и слишком мало искусства, чтобы пленить человека, привыкшего к лести, к удовольствиям, к разнообразию. Я нахожу, что Вы были лишь зеркалом Тита, Вы возвращали ему его собственный образ, в то время как я каждый час представляла новую Клеопатру Антонию. Я была веселой, сладострастной, высокомерной, любезной, нежной и безразличной по очереди; если он хмурился на меня, я улыбалась Доллабелле; если он становился задумчивым, я превращала пир в буйство. Я разбивала трезвость советов живостью веселья и позолотила его позор показухой и великолепием; если его разум начинал возвращаться, я подавляла его нежностью или тревожила ревностью. Так я сохранила свое завоевание, утвердила свою славу и поставила Антония первым в списке

«всех великих имен, погубленных любовью».

Если бы я только плакала, когда честь и Октавия звали его домой, я могла бы быть бременем любовной баллады или предметом нежной элегии, а теперь я — слава нашего пола и великий пример силы красоты. Неужели Вы не желаете, чтобы Вы использовали те же приемы?

Береника. Я могла бы использовать их, если бы любила того же человека: Клеопатра, кокетка была подходящей любовницей для гуляки Антония; но богоподобный Тит, восторг, а также господин человечества, не оставлял ни одной части сердца незанятой и свободной для притворства. Что не уступало его мудрости, подчинялось его остроумию, было покорено его великодушием или завоевано его нежностью; когда привязанность не меняется, поведение не может измениться; и мне кажется, Антоний должен был оставить Вас из недоверия к Вашей любви, а Тит должен был удержать меня из уверенности в моей. После того, что Вы мне сказали, я более чем когда-либо удивлена Вашей судьбой и своей собственной.

Клеопатра. Если Вы хотите, чтобы это объяснили, спросите Энея, Тесея, Ясона и бесконечное множество неверных любовников, но если мой авторитет подойдет, поверьте мне, Антоний был сохранен своим сомнением в моей любви, а Тит был потерян своей уверенностью в Вашей. Не выглядите так обеспокоенно. С эры Вашего бедствия до сего дня Вы найдете каждую верную и любящую Беренику отвергнутой, в то время как веселая, тщеславная и капризная красавица для своего Антония — Клеопатра и «мир, хорошо потерянный».

Из следующего письма доктора Янга миссис Монтегю следовало бы, что она послала этот диалог ему на прочтение.

«Дорогая мадам,

Надеюсь, Вы согласитесь, что любопытная вещь лучше, чем хорошая. Я посылаю Вам бумагу, которую можно назвать любопытной, так как она напечатана, но не для публики, только для Вашего удобства при чтении.

Я очень благодарю Вас за яркий образец гения, который Вы были так любезны прислать мне. Я восхищаюсь им так же, как и Вы. Надеюсь, Вы оправились от недомогания, о котором упоминали в своем последнем письме, и что Вы, когда облако рассеется, будете продолжать сиять,

“Dear Madam,

“Your most obedient

and Humble Servᵗ,

“E. Young.”

«26 мая 1761 г.».

LIKENESS TO FREDERICK THE GREAT

Эмин из «Стэндгейт-Крик, на борту корабля Нортумберленд», пишет 5 мая миссис Монтегю, обращаясь к ней так —

«Мудрости Европы, сестре великого короля Пруссии, несравненной миссис Монтегю».

Он не только считал миссис Монтегю равной Фридриху Великому по уму, но и находил, что ее лоб и глаза похожи на его, что вызывало огромное возмущение у лорда Бата и доктора Монси, которые заявляли, что она никак не может быть похожа на столь кровожадную личность.

Миссис Картер попрощалась с миссис Монтегю 18 мая, и в тот же вечер миссис Монтегю пишет ей:

«Вы уехали из Лондона только сегодня утром, а я пишу Вам уже сегодня вечером; не кажется ли это неразумным? Надеюсь, что нет, ведь Вы должны знать, что есть привычки, от которых трудно избавиться, и увы! я привыкла беседовать с Вами каждый день. Я чувствую себя как путник, который при радостном свете солнца приятно провел свой дневной путь, но, видя, как оно скрылось за горизонтом, наслаждается сумерками и хотел бы их продлить, ибо, хотя в них нет тепла и блеска полудня, они все же служат своего рода прослойкой между ним и ночным мраком».

Она датирует свое письмо из Илинга, куда отправилась к Ботемам на ночь, «воображая, что лучше услышу Ваши интонации от соловья, чем в шуме и болтовне Лондона». Миссис Картер настолько ценила письма миссис Монтегю, что всегда отмечала день и год их получения, что является большим подспорьем для редактора при составлении сборника, поскольку многие письма миссис Монтегю не датированы. В конце этого письма она упоминает, что на следующий день возвращается в Лондон, чтобы провести вечер с миссис Боскауэн, которая в тот день должна была покинуть Адмиралтейство ради своего нового дома.

«Она будет слишком склонна размышлять об изменении своего положения по такому случаю, и чем меньше у нее времени на раздумья об этом, тем лучше. Увы, как мало людей, которые настолько счастливо устроены, что могут бесстрашно смотреть на свое положение! Мистер Мелмот [322] нанес мне визит сегодня вечером. Я убеждала его посвятить свои часы досуга обществу, и надеюсь, что он это сделает, так как его здоровье теперь значительно улучшилось».

[322] Уильям Мелмот, родился в 1710 г., умер в 1799 г. Английский ученый; перевел «Письма Плиния» и т. д.

LORD BATH’S HOUSE IN PICCADILLY

Далее следует весьма любопытное анонимное письмо лорду Бату относительно его дома на Пикадилли, датированное 5 июня 1761 года. Почерк крупный и размашистый.

«Милорд,

Рвение к славе нации и города, а также Вашей светлости, побуждает меня рекомендовать Вам модернизировать Ваш дом на Пикадилли, по крайней мере снаружи, облицевав его камнем или штукатуркой, так как кирпич имеет неблагородный вид и иностранцами считается пригодным лишь для буржуазного дома; портик с пандусом [323], как у отелей принца Евгения и Шварценберга в Вене, сочетает в себе удобство, элегантность и величие, поскольку седанки и кареты могут въезжать по пандусу под портик, тогда как перрон [324] или открытые ступени всегда неудобны, а в снежную, сырую и морозную погоду часто опасны. Надеюсь, что Ваша светлость явит доказательство и памятник Вашего вкуса, духа и щедрости в архитектуре, способствуя тем самым украшению столицы. Дом знатного человека должен быть всегда изолирован, без каких-либо пристроек к нему, каковая изоляция имеет много преимуществ.

Имею честь быть с почтением,

“Etc.

5 июня 1761 г.»

[323] Означает наклонный подъем.

[324] Лестничный марш.

THE BRITISH MUSEUM

Британский музей, содержащий библиотеку и коллекцию сэра Ганса Слоана, Коттоновские и Харлианские рукописи и т. д., был основан в Монтегю-хаусе, купленном у графа Галифакса, и открыт в 1759 году. Следующее письмо от мистера Чарльза Мортона, куратора, покажет условия, на которых тогда демонстрировался музей. Граф Галифакс, владевший Монтегю-хаусом, был двоюродным братом мистера Монтегю.

«Миссис Монтегю.

«Мадам,

Мне крайне жаль, что я не получил чести Вашего сообщения до одиннадцати часов вчерашнего вечера, будучи задержан делами вне дома до этого времени. Однако я льщу себя надеждой, что дело, о котором Вы упоминаете, не пострадало от моего отсутствия; ибо по пятницам и понедельникам музей открыт только во второй половине дня, в часы с четырех до шести, рассчитанные на то, чтобы в течение нескольких месяцев принимать лиц иного класса, а по субботам музей закрыт. Поэтому я забронировал места для миссис Монтегю и ее компании на вторник через неделю, в час дня, и надеюсь иметь удовольствие отправить билеты в следующую среду, если только назначенное мною время не будет для Вас неудобным; в последнем случае прошу оказать честь запиской завтра до полудня.

“Madam, I remain, with great respect,

“Your most obedient

and most humble Servant,

“Chas. Morton.

Монтегю-хаус, 7 июня 1761 г.»

A COUNTRY GENTLEWOMAN — GESNER’S “MORT D’ABEL”

Из Сэндлфорда 23 июня миссис Монтегю пишет миссис Картер:

«Дорогая мадам,

Я говорила Вам в своем последнем письме, что собираюсь совершить перелет в Беркшир; и вот я здесь с вечера пятницы, веду пасторальную жизнь в самую прекрасную погоду, какую я когда-либо видела. Хотя мудрейший Гораций говорит, что мы меняем климат, не меняя своего нрапа, я должна придерживаться иного мнения, ибо только лишь разницей в широте и долготе между Хилл-стрит и Сэндлфордом я стала одной из самых разумных, тихих, добрых, любезных сельских дам, какие когда-либо были. В те дни, когда барышни применяли свои щипцы для завивки к чизкейкам и пирожным, а не к воланам и оборкам, а матроны не использовали румян, кроме как немного кошенили, чтобы придать прекрасный цвет сушеному говяжьему языку, они не могли быть дальше от темперамента, качеств и условий жизни светской дамы, чем Ваша покорная слуга в момент написания сего. Мое здоровье значительно улучшилось от деревенского воздуха; я слоняюсь весь день, и когда Феб заходит в материальном мире, он восходит в интеллектуальном; тогда я сажусь читать то, что он вдохновил, и нахожу, что дневные развлечения здесь хорошо подготавливают меня к вечернему чтению...

Упоминание поэзии напоминает мне сказать Вам, что я вполне удовлетворена той долей похвалы, которую Вы отдаете Коули [325]. У него была богатая жилка мысли, но, будучи слишком показным в ней, мы испытываем отвращение к горделивой демонстрации его сокровищ, как к пышности богача, когда она выходит за рамки, которые должны устанавливать скромность и здравое суждение. Я согласна с Вами, что его любовные стихи невыносимы. Думаю, Вы и я, никогда не знавшие любви, могли бы описать ее лучше, если бы нас спросили: на что она похожа? Мне кажется, некоторые его стихи, подобно Анакреонту, очень милы, а стихи бога любви в честь Анакреонта очень хороши, хотя и немного длинноваты. Считаю, что Вы были слишком сдержанны в своей похвале «Смерти Авеля» [326]. Я была бесконечно восхищена им как произведением гения. По Вашей рекомендации я одолжила его лорду Литтелтону, который вернул его с большим одобрением. Но, будучи искренней вопреки Вам обоим, скажу, что некоторые глупые предрассудки против автора и языка, на котором изначально была написана поэма, немного охладили мои ожидания, а начало, в котором он подражает Мильтону со всей бледностью отраженных лучей, заставило меня продвигаться очень медленно. Но что за пир этот патриархальный обед! Как сладостно невинны их нравы! Ужас Евы при первой буре, ее удивление, когда Адам заделывал вход в пещеру, беспокойство при первом виде смерти, которая, как прекрасно предполагается, настигает голубя, потому что только в этом животном можно было показать горе выжившего друга, вместе с десятью тысячами других обстоятельств в ее и Адамовом повествовании, все так естественно и в то же время так ново, что я должна назвать мистера Геснера поэтом. Поэт должен творить, но он не должен создавать чудовищ. Думаю, у нашего автора нет возвышенного, но его гений соответствует его предмету. Какое благородное благочестие! Какая чистота сердца у Авеля! И как прекрасно его характер противопоставлен характеру Каина. Добродетели Авеля — это в значительной степени добродетели нрава и темперамента, как и пороки Каина, что верно представлено в состоянии жизни, где пример и дисциплина не могли иметь такого влияния, как в более широком обществе и более смешанной жизни. Пасторальные сцены Мильтона и мистера Геснера настолько облагорожены и утончены религией, что пастухи и пастушки, поклоняющиеся похотливому Пану и пьяному Силену, выглядят жалко по сравнению с ними. Я согласна с Вами в том, что пасторали мистера Геснера мне чрезвычайно нравятся, но пусть он все же придерживается более чем золотого века поэтов. Я хотела бы предложить ему взять следующей историю Иосифа. У него прекрасный дар к драме! Последние три книги «Авеля» составляют благородную трагедию. Не проронили ли Вы слезу при плаче детей Каина над телом Авеля? Il ne se reveillera plus! Il ne se reveillera plus! Как просто! Как естественно! Как трогательно! Какое колдовство в словах! Повторите il est mort — это ничто, но простота детей, у которых не было названия для смерти, и слова, одновременно означающие обстоятельство, очень трогательны... Я сняла дом в Танбридже с 3 июля. Надеюсь, мой дорогой друг будет готов приехать ко мне. Я пришлю почтовую карету за Вами, как только буду в Танбридже.