«Эссе Шопенгауэра»

ЭССЕ ШОПЕНГАУЭРА

Артур Шопенгауэр

Перевод миссис Рудольф Диркс

The 14 year old text file from which this html file was produced had some serious character set problems producing question marks in place of lost diacritics and other utf-8 characters. Hopefully this defect will be remedied some time in the future. DW

CONTENTS

ПРЕДИСЛОВИЕ.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА.

ЭССЕ ШОПЕНГАУЭРА.

ОБ АВТОРСТВЕ И СТИЛЕ.

О ШУМЕ.

ОБ ОБРАЗОВАНИИ

О ЧТЕНИИ И КНИГАХ.

О ПУСТОТЕ СУЩЕСТВОВАНИЯ.

О ЖЕНЩИНАХ.

О МЫШЛЕНИИ САМОСТОЯТЕЛЬНОМ.

КРАТКИЙ ДИАЛОГ О

РЕЛИГИИ.

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ НАБЛЮДЕНИЯ.

МЕТАФИЗИКА ЛЮБВИ.

ФИЗИОГНОМИКА.

О САМОУБИЙСТВЕ.

ПРИМЕЧАНИЯ:

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Когда Шопенгауэра спросили, где он желает быть похороненным, он ответил: «Где угодно; они найдут меня»; и на камне, отмечающем его могилу во Франкфурте, высечено лишь имя «Артур Шопенгауэр», без дат рождения или смерти. Шопенгауэр, пессимист, обладал достаточно оптимистической убежденностью в том, что его послание миру в конечном итоге будет услышано — убежденностью, которая никогда не покидала его на протяжении всей жизни, полной разочарований и пренебрежения в тех кругах, где он, возможно, больше всего ценил бы признание; убежденностью, которая лишь за несколько лет до его смерти начала оправдываться. Шопенгауэр не был оппортунистом; он даже не был склонен к примирению; он никогда не колебался, заявляя о своей вере в себя, в свои принципы, в свою философию; он не просил, чтобы его слушали из вежливости, но требовал этого как права — права, за которое он боролся, за которое сражался и которое, надо признать, с течением времени было ему предоставлено.

Хотя все, что писал Шопенгауэр, создавалось более или менее как доказательство в поддержку его главного философского тезиса, его объединяющего философского принципа, эссе в этом томе представляют интерес, если не совсем обособленный, то, по крайней мере, достаточно самостоятельный, чтобы их можно было рассматривать по существу, без связи с его основной идеей. И если на мгновение отвлечься от них (хотя их автор вряд ли бы это позволил!), чувствуешь, что вступаешь в область критики, в которой мнения вряд ли могут расходиться. Что касается его философии, то здесь такого единодушия нет; он один из самых поносимых философов; его много раз исчерпывающе объясняли и осуждали, и, несомненно, это будет повторяться еще не раз. Каково было направление его основополагающего философского принципа, его метафизического объяснения мира, указано почти во всех последующих эссе, но главным образом в «Метафизике любви», к которой можно отослать читателя.

Эти эссе представляют собой ценную критику жизни, написанную человеком, обладавшим широким жизненным опытом, человеком света, который владел почти вдохновенным даром наблюдения. Шопенгауэр, как никто другой, несомненно, наблюдал жизнь из первых рук. В его высказываниях нет академического эха; он не принадлежит ни к какой школе; его голос лишен формальной интонации; он глубок, звучен и произносит слова со всей остротой индивидуального акцента, без хвастовства, но с неизменной убежденностью. Для своего времени и для своей страны он был мастером литературной формы, но использовал ее лишь как средство. Несмотря на то, что его предложения порой сложны, он говорит много острого, много блестящего, много афористичного; у него манера знаменитых эссеистов, он парадоксален (сколько его парадоксов стали теперь трюизмами!); порой кажется, что слушаешь персонажа Мольера, но эти фейерверки — не просто литературное украшение, они служат для освещения того, что он считает истиной. Rien n'est beau que le vrai; le vrai seul est aimable («Нет ничего прекрасного, кроме истины; лишь истина достойна любви»), — цитирует он; он был сознательным и прилежным искателем истины, всегда стремящимся достичь сути вещей, прийти к познанию первопричин. Кроме того, не без своего рода мрачного юмора этот психологический вивисектор пытается обнажить скелет человеческого разума, сорвать все те очаровательные маленькие чувства и лицемерие, которые со временем становятся неотъемлемой частью человеческой жизни. Человек, движимый такими мотивами и обладающий откровенным и язвительным языком, вряд ли мог рассчитывать на большую долю народной любви или считаться приятным собеседником. Ткань общественной жизни переплетена множеством тонких уловок, мелкого лицемерия, мишурных чувств; социальное общение было бы невозможно, если бы это было не так. Не существует никакого социального существования для человека, достаточно простодушного, чтобы всегда говорить то, что он думает, и, в общем, можно быть благодарным, что это так. Естественно, человек возражает против того, чтобы стать объектом критического диагноза и разоблачения; он выбирает себе в друзья приятных лицемеров жизни, которые поддерживают в нем иллюзии, в которых он хочет жить. Сама концепция мира, говорящего прямо, способна довести до последней степени отчаяния; это концепция невыносимого. Тем не менее, полезно для человечества время от времени иметь прямого оратора, «возмутителя спокойствия» на сцене; волшебника, который устраивает для нас зрелище разочарования и позволяет нам на мгновение увидеть вещи такими, какими он их честно представляет, а не такими, какими мы хотели бы их видеть. Но, оценивая ценность подобного урока, мы не должны заходить слишком далеко, не должны быть полностью убеждены. Мы можем сначала принять во внимание темперамент учителя; мы можем спросить: совершенно ли его видение? Мы можем позволить себе провести небольшой диагноз самостоятельно. И при таком рассмотрении мы обнаруживаем, что Шопенгауэр выдерживает испытание довольно хорошо, если не с полным успехом. Нас поражает, что он, возможно, немного страдает от наследственного изъяна, ибо мы знаем, что в его семье была несомненная предрасположенность к ипохондрии; мы знаем, например, что его бабушка по отцовской линии к концу жизни практически лишилась рассудка, что двое из ее детей страдали от некоторой умственной неполноценности, а третий, отец Шопенгауэра, был человеком странного нрава и, вероятно, покончил с собой. Он сам также придал бы некоторое значение при таком рассмотрении тому факту, как он мог бы выразиться, что его мать, выходя замуж, действовала в интересах индивида, а не бессознательно исполняла волю вида, и что потомство от этого союза пострадало. Тем не менее, принимая все это во внимание и придавая этому ту важность, которой оно заслуживает, поражаешься ясности его видения, его энергичному и временами тонкому восприятию. Если он не видел жизнь целиком, то то, что он видел, он видел собственными глазами, а затем рассказал нам обо всем этом с несомненной правдивостью, и по большей части просто, блестяще. Нельзя придавать слишком большое значение этому качеству — видеть вещи самостоятельно; это печать великого и оригинального ума; это главное качество того, что называют гениальностью.

Обладая Шопенгауэром, мир обладает более богатой личностью; личностью, быть может, несколько болтливой; личностью причудливой и чувствительной, полной вполне обычных суеверий, экстравагантного тщеславия, эгоистичной, временами яростной, редко щедрой; человеком, которого при жизни никто толком не знал, изолированным существом, погруженным в себя, занятым исключительно разработкой своего объяснения мира и обладающим тонкостями, которые по большей части ускользали от восприятия его ближних; одновременно отшельником и завсегдатаем бульваров. У него был по существу великий темперамент; вся его жизнь была жизнью идей, интеллектуальной жизнью. И его труд, плод его жизни, по-видимому, выдерживает испытание всех великих работ — испытание временем. Немаловажно, что тот, кто был так мало понят в свое время, столь мало любим и так мало любил, теперь говорит с нами со своих страниц с силой личного высказывания, как если бы он был действительно с нами и как если бы мы знали его, подобно тому как мы знаем Чарльза Лэма и Исаака Уолтона, личностей совсем иного калибра. И этот человек, которого мы осознаем, не производит на нас неблагоприятного впечатления; если он лишен обаяния, он, безусловно, чрезвычайно интересен и привлекателен; он так силен в своих интеллектуальных убеждениях, так свободен от интеллектуальной аффектации, он такой простодушный эгоист, такой наивно человечный; он так беспощадно честен и независим, и временами (можно позволить себе так думать) так ошибается.

Р. Д.

БИОГРАФИЧЕСКАЯ ЗАМЕТКА.

Артур Шопенгауэр родился в доме № 117 на Хайлигенгайстштрассе в Данциге 22 февраля 1788 года. Его родители с обеих сторон вели свой род от голландских предков, причем прадед его матери занимал некоторую церковную должность в Горкуме. Доктор Гвиннер в своей «Жизни» не прослеживает голландское происхождение по отцовской линии, а лишь утверждает, что прадед Шопенгауэра в начале XVIII века арендовал ферму Стутхоф в окрестностях Данцига. Этот предок, Андреас Шопенгауэр, однажды принял здесь неожиданный визит Петра Великого и Екатерины, и рассказывается, что, поскольку в комнате, которую королевская чета выбрала для ночлега, не было печи, хозяин, чтобы согреть ее, поджег несколько маленьких бутылок бренди, вылитых на каменный пол. Его сын Андреас пошел по стопам отца, совмещая коммерческую деятельность с сельским хозяйством. Он умер в 1794 году в Оре, где приобрел поместье и куда удалился, чтобы провести свои последние годы. Его жена (бабушка Артура) пережила его на несколько лет, хотя вскоре после его смерти была объявлена безумной и неспособной управлять своими делами. У этой пары было четыре сына: старший, Михаэль Андреас, был слабоумным; второй, Карл Готфрид, также был умственно слаб и покинул своих родных ради дурных компаний; младший сын, Генрих Флорис, однако, в значительной степени обладал качествами, которых не хватало его братьям. Он обладал интеллектом, сильным характером и большой коммерческой хваткой; в то же время он проявлял определенный интерес к интеллектуальным занятиям, читал Вольтера, чьим последователем он был в большей или меньшей степени, и других французских авторов, питал острое восхищение английской политической и семейной жизнью и обставил свой дом на английский манер. Он был человеком огненного темперамента, и его внешность была едва ли привлекательной; он был невысок и плотен; у него было широкое лицо, вздернутый нос и большой рот. Это был отец нашего философа.

В возрасте тридцати восьми лет Генрих Шопенгауэр женился 16 мая 1785 года на Иоганне Генриетте Трозинер, восемнадцатилетней девушке, дочери члена городского совета Данцига. В то время она была привлекательной, культурной молодой особой с кротким нравом, которая, по-видимому, вышла замуж скорее потому, что брак предлагал ей комфортное положение и обеспеченное место в жизни, чем из-за какой-либо страстной привязанности к своему жениху, которую, справедливости ради, она и не выражала. Генрих Шопенгауэр находился под таким сильным влиянием английских идей, что желал, чтобы его первый ребенок родился в Англии; и туда, спустя пару лет после свадьбы, пара, сделав крюк по континенту, прибыла. Но после нескольких недель, проведенных в Лондоне, миссис Шопенгауэр охватила тоска по дому, и ее муж уступил ее мольбам вернуться в Данциг, где вскоре после этого родился ребенок, будущий философ. Первые пять лет жизни ребенка прошли в деревне, отчасти в Стутхофе, который ранее принадлежал Андреасу Шопенгауэру, но недавно перешел во владение его деда по материнской линии.

Через пять лет после рождения сына Генрих Шопенгауэр, вследствие политического кризиса, который он, по-видимому, принял близко к сердцу, в делах ганзейского города Данцига, перевел свой бизнес и дом в Гамбург, где в 1795 году родился второй ребенок, Адель. Два года спустя Генрих, который намеревался подготовить сына к коммерческой жизни, взял его с этой идеей в Гавр через Париж, где они провели немного времени, и оставил его там у г-на Грегуара, делового партнера. Артур оставался в Гавре два года, получая частное образование вместе с сыном этого человека, Антимом, с которым он завязал крепкую дружбу, и когда он вернулся в Гамбург, оказалось, что он помнит лишь несколько слов своего родного языка. Здесь его поместили в одну из главных частных школ, где он оставался три года. Оба его родителя, но особенно мать, культивировали в то время общество литераторов и принимали у себя Клопштока и других известных лиц. Летом, после возвращения домой из Гавра, он сопровождал родителей в поездке по континенту, останавливаясь, среди прочих мест, в Веймаре, где видел Шиллера. Его мать также имела значительные литературные вкусы и отчетливый литературный дар, который позже она с успехом развивала и который принес ей немалую репутацию в создании путевых заметок и художественной литературы. Поэтому неудивительно, что в ее сыне начали проявляться литературные наклонности, сопровождаемые растущим отвращением к коммерческой карьере, которой отец хотел его видеть. Генрих Шопенгауэр, хотя и не одобрял эти наклонности, рассматривал вопрос о покупке канониката для сына, но в конечном итоге отказался от этой идеи из-за дороговизны. Затем он предложил взять его в длительную поездку во Францию, где он мог бы встретиться со своим юным другом Антимом, а затем в Англию, если он откажется от идеи литературного призвания, и предложение было принято.

Весной 1803 года он сопровождал родителей в Лондон, где после осмотра достопримечательностей был помещен в школу г-на Ланкастера в Уимблдоне. Здесь он оставался три месяца, с июля по сентябрь, закладывая основы своего знания английского языка, в то время как его родители отправились в Шотландию. Английская формальность и то, что он считал английским лицемерием, не выгодно контрастировали с его более ранними и более веселыми впечатлениями во Франции и произвели на него крайне неблагоприятное впечатление, что нашло отражение в письмах к друзьям и матери.

Вернувшись в Гамбург после этой длительной поездки за границу, Шопенгауэр был помещен в контору гамбургского сенатора по фамилии Йениш, но он был так же мало склонен следовать коммерческой карьере, как и прежде, и тайно уклонялся от работы, чтобы заниматься своими исследованиями. Чуть позже произошло не совсем объяснимое бедствие. Когда Данциг перестал быть вольным городом, и Генрих Шопенгауэр с большими затратами и денежными жертвами перевел свой бизнес в Гамбург, это событие вызвало у него большую горечь духа. В Гамбурге его дела, по-видимому, претерпевали колебания. Достаточно ли это повлияло на его дух, не установлено, но несомненно, что у него развились странности в манерах и что его нрав стал более яростным. Во всяком случае, однажды в апреле 1805 года обнаружилось, что он либо упал, либо бросился в канал с верхнего этажа зернохранилища; было сделано общее заключение, что это был случай самоубийства.

Шопенгауэру было семнадцать лет во время этой катастрофы, которая, естественно, сильно на него повлияла. Хотя со смертью отца влияние, побуждавшее его к коммерческой карьере, было устранено, его почитание умершего оставалось с ним всю жизнь и однажды нашло выражение в любопытной дани его памяти в посвящении (которое, однако, не было напечатано) ко второму изданию «Мира как воли и представления». «Что я мог использовать и развивать в правильном направлении силы, данные мне природой, — заключает он, — что я мог следовать своему естественному импульсу и думать и работать для бесчисленных других без чьей-либо помощи; за это я благодарю тебя, мой отец, благодарю твою активность, твою ловкость, твою бережливость и заботу о будущем. Поэтому я восхваляю тебя, мой благородный отец. И каждый, кто из моей работы извлечет какое-либо удовольствие, утешение или наставление, услышит твое имя и узнает, что если бы Генрих Флорис Шопенгауэр не был тем человеком, которым он был, Артур Шопенгауэр был бы сто раз погублен».

В год, последовавший за смертью мужа, Иоганна Шопенгауэр переехала с дочерью в Веймар, уладив дела мужа, что оставило ее с солидным доходом. В Веймаре она посвятила себя литературе и дважды в неделю проводила своего рода салон, который посещали Гёте, оба Шлегеля, Виланд, Генрих Мейер, Гримм и другие известные литераторы. Ее сын тем временем продолжал еще год сидеть за «мертвым деревом письменного стола», когда его мать, действуя по совету своего друга Фернова, к его великой радости, согласилась на то, чтобы он последовал своему литературному призванию.

В течение следующих нескольких лет Шопенгауэр усердно посвящал себя приобретению подготовки для ученой карьеры; сначала в гимназии в Готе, где он написал несколько сатирических стихов на одного из учителей, что доставило ему неприятности. Вследствие этого он переехал в Веймар, где продолжил классические занятия под руководством Франца Пассова, в доме которого он жил. К несчастью, во время его пребывания в Веймаре отношения с матерью стали натянутыми. Чувствуется, что в его эссе о женщинах есть своего рода автобиографический интерес, что его взгляд был в значительной степени сформирован отношениями с матерью, точно так же, как чувствуется, что его аргументация в эссе об образовании во многом продиктована ходом его собственного обучения.

По достижении совершеннолетия Шопенгауэр получил право на долю отцовского наследства, долю, которая приносила ему годовой доход около 150 фунтов стерлингов. Теперь он поступил в Геттингенский университет (октябрь 1809 г.), записавшись студентом медицины и посвятив себя изучению естественных наук, минералогии, анатомии, математики и истории; позже он включил логику, физиологию и этнографию. Он всегда был страстно предан музыке и находил отдых в обучении игре на флейте и гитаре. Его занятия в то время не занимали его до такой степени, чтобы привести к изоляции; он свободно общался со своими товарищами и считал своими друзьями или знакомыми Ф. В. Крайзе, Бунзена и Эрнста Шульце. Во время одних каникул он отправился в экспедицию в Кассель и в горы Гарц. Именно в это время, отчасти благодаря влиянию Шульце, автора «Энезидема», а тогда профессора Геттингенского университета, Шопенгауэр осознал свое призвание как философа.

Во время отпуска в Веймаре он навестил Виланда, которому тогда было семьдесят восемь лет, который, вероятно, по подсказке миссис Шопенгауэр, пытался отговорить его от выбранного призвания. Шопенгауэр в ответ сказал: «Жизнь — трудный вопрос; я решил провести свою жизнь, размышляя о нем». Затем, после того как разговор продолжался некоторое время, Виланд тепло заявил, что считает, что он сделал правильный выбор. «Я понимаю вашу натуру, — сказал он, — придерживайтесь философии». И позже он сказал Иоганне Шопенгауэр, что считает, что ее сын когда-нибудь станет великим человеком.

Ближе к концу лета 1811 года Шопенгауэр переехал в Берлин и поступил в университет. Здесь он продолжил изучение естественных наук; он также посещал лекции по истории философии Шлейермахера, по греческой литературе и древностям Ф. А. Вольфа, а также лекции по «Фактам сознания» и «Наукоучению» Фихте, к последнему из которых, как мы знаем из частых упоминаний в его книгах, он питал немалое презрение. Год или около того спустя, когда пришло известие о поражении Наполеона в России, немцы пришли в состояние большого возбуждения и начали поспешную подготовку к войне. Шопенгауэр внес вклад в оснащение добровольцев для армии, но не пошел на действительную службу; действительно, когда стал известен результат битвы при Лютцене и Берлин оказался в опасности, он бежал в целях безопасности в Дрезден, а оттуда в Веймар. Чуть позже мы находим его в Рудольштадте, куда он направился вследствие возобновления разногласий с матерью, и оставался там с июня по ноябрь 1813 года, в основном занимаясь написанием эссе «О четверояком корне закона достаточного основания», которое он представил Йенскому университету в качестве упражнения для получения степени доктора философии, за что ему был выдан диплом. Он опубликовал это эссе за свой счет ближе к концу года, но оно, по-видимому, прошло незамеченным, хотя его аргументы привлекли внимание и симпатию Гёте, который, встретив его по возвращении в Веймар в ноябре, обсудил с ним свою собственную теорию цвета. Парой лет ранее Гёте, который был против ньютоновской теории света, выпустил свою «Учение о цвете» (Farbenlehre). В дневнике Гёте имя Шопенгауэра встречается часто, и 24 ноября 1813 года он писал Кнебелю: «Молодой Шопенгауэр — замечательный и интересный человек... Я нахожу его интеллектуальным, но я не определился насчет него в других отношениях». Результатом этого общения с Гёте стала его работа «О зрении и цветах» (Ueber das Sehn und die Farben), опубликованная в Лейпциге в 1816 году, экземпляр которой он отправил Гёте (который уже видел рукопись) 4 мая того же года. Несколько дней спустя Гёте написал выдающемуся ученому д-ру Зеебеку, прося его прочитать работу. В «Жизни» Гвиннера мы находим копию письма, написанного по-английски сэру Ч. Л. Истлейку: «В 1830 году, когда я собирался опубликовать на латыни тот же трактат, который на немецком языке сопровождает это письмо, я пошел к д-ру Зеебеку из Берлинской академии, который общепризнанно является первым естествоиспытателем (в английском смысле слова, означающем физик) Германии; он первооткрыватель термоэлектричества и нескольких физических истин. Я спросил его мнение о споре между Гёте и Ньютоном; он был чрезвычайно осторожен и заставил меня пообещать, что я не буду печатать и публиковать ничего из того, что он может сказать, и, наконец, будучи прижат мной, он признался, что действительно Гёте был совершенно прав, а Ньютон неправ, но что он не обязан говорить об этом миру. Он с тех пор умер, старый трус!»

В мае 1814 года Шопенгауэр переехал из Веймара в Дрезден вследствие возобновления домашних разногласий с матерью. Это был окончательный разрыв между ними, и он больше не видел ее в течение оставшихся двадцати четырех лет ее жизни, хотя они возобновили переписку за несколько лет до ее смерти. Было бы тщетно пытаться воскресить мертвые кости причин этих прискорбных разногласий между Иоганной Шопенгауэр и ее сыном. Это был вопрос противоположных темпераментов; оба и никто одновременно были виноваты. Нет оснований полагать, что Шопенгауэр когда-либо был примирительным сыном или приятным человеком для совместной жизни; на самом деле, есть много доказательств того, что он обладал трудными и раздражающими качествами и что он занимал критическую позицию по отношению к своей матери, которая ни при каких обстоятельствах не могла быть приятной. С другой стороны, Ансельм Фейербах в своих «Мемуарах» дает нам едва ли привлекательную картину миссис Шопенгауэр: «Мадам Шопенгауэр, — пишет он, — богатая вдова. Профессия эрудиции. Писательница. Болтает много и хорошо, умно; без сердца и души. Самодовольная, жаждущая одобрения и постоянно улыбающаяся про себя. Боже, сохрани нас от женщин, чей ум вырос в чистый интеллект».

Шопенгауэр тем временем разрабатывал свою философскую систему, идею своего главного философского труда. «Под моими руками, — писал он в 1813 году, — и еще больше в моем уме растет труд, философия, которая будет этикой и метафизикой в одном: — две ветви, которые до сих пор были разделены так же ложно, как человек был разделен на душу и тело. Труд растет, медленно и постепенно собирая свои части, как ребенок в утробе. Я осознавал один член, один сосуд, одну часть за другой. Другими словами, я записывал каждое предложение без беспокойства о том, как оно впишется в целое; ибо я знаю, что все это выросло из единого основания. Так возникает органическое целое, и только оно будет жить... Случай, ты, правитель этого чувственного мира! Позволь мне жить и найти покой еще на несколько лет, ибо я люблю свою работу, как мать своего ребенка. Когда она созреет и родится, тогда взыщи с меня свои долги, взяв проценты за отсрочку. Но если я утону раньше времени в этот железный век, тогда даруй, чтобы эти миниатюрные начала, эти мои исследования, были отданы миру такими, какие они есть, и за то, что они есть: когда-нибудь, возможно, появится родственная душа, которая сможет сложить члены вместе и «восстановить» фрагмент древности».

К марту 1817 года он завершил подготовительную работу над своей системой и начал собирать все воедино; год спустя «Мир как воля и представление: четыре книги, с приложением, содержащим критику философии Канта». Поскольку при публикации возникла некоторая задержка, Шопенгауэр написал одно из своих характерно оскорбительных писем Брокгаузу, своему издателю, который ответил, «что он должен отклонить всю дальнейшую переписку с тем, чьи письма, в своей божественной грубости и неотёсанности, больше отдавали извозчиком, чем философом», и закончил надеждой, что его опасения, что работа, которую он печатает, не будет годиться ни на что, кроме макулатуры, не оправдаются. Работа появилась около конца декабря 1818 года с 1819 годом на титульном листе. Шопенгауэр тем временем отправился в сентябре в Италию, где пересмотрел окончательные корректуры. Что касается приема работы, были основания полагать, что опасения Брокгауза оправдаются, как, собственно, и произошло. Но перед лицом этого общего отсутствия признания Шопенгауэр имел некоторые крохи утешения. Его сестра написала ему в марте (он тогда жил в Неаполе), что Гёте «принял ее с большой радостью, немедленно разрезал толстую книгу и начал немедленно читать ее. Час спустя он прислал мне записку, чтобы сказать, что он очень благодарит вас и считает, что вся книга хороша. Он указал самые важные отрывки, прочитал их нам и был очень доволен... Вы единственный автор, которого Гёте когда-либо читал серьезно, как мне кажется, и я радуюсь». Тем не менее книга не продавалась. Шестнадцать лет спустя Брокгауз сообщил Шопенгауэру, что большое количество экземпляров было продано по цене макулатуры и что у него даже тогда оставалось несколько на складе. Тем не менее, в течение 1842-43 годов Шопенгауэр обдумывал выпуск второго издания и вносил исправления для этой цели; когда он завершил работу, он отнес ее Брокгаузу и согласился оставить вопрос о вознаграждении открытым. В следующем году вышло второе издание (500 экземпляров первого тома и 750 второго), и за это автор не должен был получить никакого вознаграждения. «Не моим современникам, — говорит Шопенгауэр с прекрасной убежденностью в своем предисловии к этому изданию, — не моим соотечественникам — человечеству я вверяю свой теперь завершенный труд, в уверенности, что он не будет без ценности для них, даже если это будет поздно признано, как это обычно бывает с тем, что хорошо. Ибо не для мимолетного поколения, поглощенного заблуждением момента, мой ум, почти против моей воли, непрерывно придерживался своей работы на протяжении долгой жизни. И хотя течение времени не смогло заставить меня усомниться в ценности моей работы, не смогло и отсутствие симпатии; ибо я постоянно видел, как ложное и плохое, а в конечном итоге абсурдное и бессмысленное, пользуется всеобщим восхищением и почетом, и я подумал, что если бы это было не так, те, кто способен распознать подлинное и правильное, настолько редки, что мы можем искать их тщетно лет двадцать, тогда те, кто способен его создать, не могли бы быть столь немногими, чтобы их работы впоследствии составляли исключение из бренности земных вещей; и таким образом была бы потеряна оживляющая перспектива потомства, которая нужна каждому, кто ставит перед собой высокую цель, чтобы укрепить его».

Когда Шопенгауэр отправился в Италию, Гёте снабдил его рекомендательным письмом к лорду Байрону, который тогда жил в Венеции, но Шопенгауэр никогда не воспользовался этим письмом; он сказал, что у него не хватило мужества представиться. «Знаете ли, — говорит он в письме, — три великих пессимиста были в Италии в одно и то же время — Байрон, Леопарди и я! И все же никто из нас не познакомился с другим». Он оставался в Италии до июня 1819 года, когда отправился в Милан, где получил печальные известия от сестры о том, что данцигская фирма, в которую она и ее мать вложили весь свой капитал и в которую он сам вложил немного, обанкротилась. Шопенгауэр немедленно предложил разделить с ними свой собственный доход. Но позже, когда фирма-должник предложила своим кредиторам мировое соглашение в тридцать процентов, Шопенгауэр не соглашался ни на что меньшее, чем семьдесят процентов в случае немедленной выплаты, или всю сумму, если выплата будет отложена; и он был так возмущен тем, что его мать и сестра согласились на условия должников, что не переписывался с ними одиннадцать лет. В связи с этим делом он писал: «Я могу себе представить, что с вашей точки зрения мое поведение может показаться жестким и несправедливым. Это лишь иллюзия, которая исчезает, как только вы задумаетесь о том, что все, чего я хочу, — это просто не иметь отнятым у меня то, что по праву и бесспорно принадлежит мне, то, от чего, более того, зависят все мое счастье, моя свобода, мой ученый досуг; — благо, которым в этом мире люди, подобные мне, наслаждаются так редко, что было бы почти так же бессовестно, как и трусливо, не защищать его до последнего и не отстаивать его всеми усилиями. Вы скажете, возможно, что если бы все ваши кредиторы были такого образа мыслей, я бы тоже оказался в плохом положении. Но если бы все люди думали так, как я, было бы гораздо больше размышлений, и в таком случае, вероятно, не было бы ни банкротств, ни войн, ни игорных домов».

В июле 1819 года, когда он был в Гейдельберге, ему пришла в голову идея стать университетским лектором, и она приняла практическую форму следующим летом, когда он прочитал курс лекций по философии в Берлинском университете. Но эксперимент не имел успеха; курс не был завершен из-за отсутствия слушателей, в то время как Гегель в то же время и в том же месте читал лекции перед переполненной и восторженной аудиторией. Эта неудача озлобила его, и в течение следующих нескольких лет в его жизни почти не было ничего значительного, что стоило бы записать. Был, однако, один инцидент, которому его хулители, по-видимому, придавали больше значения, чем он того стоил, но который должен был быть достаточно тревожным для Шопенгауэра — мы имеем в виду дело Марке. Оказывается, вернувшись однажды домой, он обнаружил трех женщин, сплетничающих за его дверью, одной из которых была швея, занимавшая другую комнату в доме. Их присутствие раздражало Шопенгауэра (чья чувствительность в таких вопросах может быть оценена по его эссе «О шуме»), который, обнаружив их в том же положении в другой раз, попросил их уйти, но швея ответила, что она честный человек, и отказалась двигаться. Шопенгауэр исчез в своих апартаментах и вернулся с палкой. Согласно его собственному рассказу, он предложил женщине руку, чтобы вывести ее, но она не приняла ее и осталась там, где была. Затем он пригрозил выставить ее и привел свою угрозу в исполнение, схватив ее за талию и выставив вон. Она закричала и попыталась вернуться. Шопенгауэр теперь вытолкнул ее; женщина упала и подняла на ноги весь дом. Эта женщина, Каролина Луиза Марке, подала на него иск о возмещении ущерба, утверждая, что он пинал и бил ее. Шопенгауэр защищал себя сам, в результате чего иск был отклонен. Женщина подала апелляцию, а Шопенгауэр, который планировал поехать в Швейцарию, не изменил своих планов, так что апелляция была рассмотрена в его отсутствие, решение отменено, и он был оштрафован на двадцать талеров. Но прискорбное дело на этом не закончилось. Шопенгауэр отправился из Швейцарии в Италию и не возвращался в Берлин до мая 1825 года. Каролина Марке возобновила свои жалобы в судах, заявив, что его дурное обращение вызвало лихорадку, из-за которой она потеряла способность владеть одной из своих рук, что вся ее система была полностью потрясена, и потребовала ежемесячное пособие в качестве компенсации. Она выиграла дело; ответчик должен был заплатить триста талеров в качестве судебных издержек и вносить шестьдесят талеров в год на ее содержание, пока она жива. Шопенгауэр по возвращении в Берлин сделал все, что мог, чтобы добиться отмены решения, но безуспешно. Женщина прожила двадцать лет; он начертал на ее свидетельстве о смерти: «Obit anus, obit onus».

Идея брака, по-видимому, более или менее владела Шопенгауэром в это время, но он не мог окончательно решиться на этот шаг. В следующих эссе достаточно показано, в каком свете он рассматривал женщин. Брак — это долг, говорил он, заключенный в молодости и выплачиваемый в старости. Женатые люди несут все бремя жизни, в то время как неженатые — только половину, был характерно эгоистичный афоризм. Разве не все истинные философы были холостяками — Декарт, Лейбниц, Мальбранш, Спиноза и Кант? Классические писатели, конечно, не в счет, потому что у них женщина занимала подчиненное положение. Разве не все великие поэты были женаты, и с катастрофическими последствиями? Очевидно, Шопенгауэр не был тем человеком, который принесет в жертву индивида воле вида.

В августе 1831 года он совершил случайную экспедицию во Франкфурт-на-Майне — экспедицию, отчасти вызванную вспышкой холеры в Берлине в то время, а отчасти предзнаменованием сна (он был доверчив в таких вопросах), который в начале года предвещал его смерть. Здесь, однако, он практически оставался до самой смерти, ведя тихую, механически размеренную жизнь и посвящая свои мысли развитию своих философских идей, сначала изолированно, но со временем наслаждаясь несколько жадно успехом, в котором ему было отказано в более ранние дни. В феврале 1839 года у него был момент подъема, когда он услышал от Научного общества Дронтхейма, что он выиграл приз за лучшее эссе на вопрос: «Можно ли доказать свободу воли из свидетельств сознания», и что он был избран членом Общества; и соответствующий момент уныния, когда он был проинформирован Королевской датской академией наук в Копенгагене, в аналогичном конкурсе, что его эссе на тему «Следует ли искать источник и основание этики в интуитивной моральной идее и в анализе других производных моральных понятий, или в каком-либо другом принципе познания» потерпело неудачу, отчасти на основании недостатка уважения, которое оно проявило к мнениям главных философов. Он опубликовал эти эссе в 1841 году под названием «Две основные проблемы этики», а десять лет спустя «Parerga und Paralipomena», сочинение которых занимало его внимание в течение пяти или шести лет. Последняя работа, которая оказалась его самой популярной, была отвергнута тремя издателями, и когда в конечном итоге она была принята Хайном из Берлина, автор получил лишь десять бесплатных экземпляров своей работы в качестве оплаты. Именно из этой книги были отобраны все, кроме одного, из следующих эссе; исключением является «Метафизика любви», которая появляется в приложении к третьей книге его главного труда. Второе издание «Мира как воли и представления» появилось в 1844 году и было встречено с растущим признанием. До сих пор он был известен во Франкфурте главным образом как сын знаменитой Иоганны Шопенгауэр; теперь у него появились последователи, которые, если сначала и были малочисленны, были достаточно восторженными и, действительно, оказались полезными, насколько это касалось его репутации. Художники писали его портрет; бюст его был сделан Элизабет Ней. В апрельском номере «Вестминстерского обозрения» за 1853 год Джон Оксенфорд в статье под названием «Иконоборчество в немецкой философии» возвестил в Англии о его признании как писателя и мыслителя; три года спустя Сен-Рене Тайяндье в «Ревю де Де Монд» оказал ему подобную услугу во Франции. Одним из его самых восторженных поклонников был Рихард Вагнер, который в 1854 году прислал ему экземпляр своего «Кольца нибелунга» с надписью «В восхищении и благодарности». Философский факультет Лейпцигского университета предложил приз за изложение и критику его философской системы. Два француза, г-н Фуше де Карей и г-н Шаллемель-Лакур, которые посетили Шопенгауэра в его последние дни, дали отчет о своих впечатлениях от интервью, последний — в статье под названием «Современный буддист в Германии», которая появилась в «Ревю де Де Монд» за 15 марта 1870 года. Г-н Фуше де Карей дает очаровательную картину его: — «Когда я увидел его впервые, в 1859 году, за столом отеля Англетер во Франкфурте, это был уже старик с живым и ясным голубым глазом, с тонкими и слегка саркастическими губами, вокруг которых блуждала тонкая улыбка, и чей обширный лоб, затененный двумя пучками белых волос по бокам, подчеркивал благородством и отличием физиономию, искрящуюся умом и лукавством. Одежда, кружевное жабо, белый галстук напоминали старика конца правления Людовика XV; его манеры были манерами человека из хорошего общества. Обычно сдержанный и робкий по натуре до недоверчивости, он открывался только своим близким или иностранцам, проезжающим через Франкфурт. Его движения были живыми и становились необычайно бурными в разговоре; он избегал дискуссий и тщетных словесных битв, но это было для того, чтобы лучше насладиться очарованием интимной беседы. Он владел и говорил с одинаковым совершенством на четырех языках: французском, английском, немецком, итальянском и сносно на испанском. Когда он беседовал, живость старика вышивала на несколько тяжелой канве немецкого языка свои блестящие латинские, греческие, французские, английские, итальянские арабески. Это был энтузиазм, точность и остроты, богатство цитат, точность деталей, которые заставляли часы течь; и иногда маленький круг его близких слушал его до полуночи, без того, чтобы момент усталости отразился на его чертах или чтобы огонь его взгляда хоть на мгновение угас. Его четкая и акцентированная речь пленяла аудиторию: она рисовала и анализировала все вместе; тонкая чувствительность усиливала ее огонь; она была точной и точной по всем видам предметов».

Шопенгауэр умер 20 сентября 1860 года, на семьдесят третьем году жизни, мирно, одиноко, как и жил, но не без предупреждения. Однажды в апреле, совершая свою обычную бодрую прогулку после обеда, он почувствовал сердцебиение, он едва мог дышать. Эти симптомы развивались в течение следующих нескольких месяцев, и д-р Гвиннер посоветовал ему прекратить холодные ванны и завтракать в постели; но Шопенгауэр, несмотря на свою раннюю медицинскую подготовку, был мало склонен следовать медицинским советам. Д-ру Гвиннеру, вечером 18 сентября, когда тот выразил надежду, что он сможет поехать в Италию, он сказал, что было бы жаль, если бы он умер сейчас, так как он хотел внести несколько важных дополнений в свои «Parerga»; он говорил о своих работах и о теплом признании, с которым они были встречены в самых отдаленных местах. Д-р Гвиннер никогда раньше не находил его таким жаждущим и нежным и ушел неохотно, однако без малейшего предчувствия, что видел его в последний раз. На второе утро после этого интервью Шопенгауэр встал как обычно, принял холодную ванну и позавтракал. Его слуга открыл окно, чтобы впустить утренний воздух, а затем оставил его. Чуть позже прибыл д-р Гвиннер и нашел его лежащим в углу дивана; его лицо выражало обычное выражение; не было никаких признаков того, что была какая-либо борьба со смертью. Не было никакой борьбы со смертью; он умер, как и надеялся умереть, безболезненно, легко.

При подготовке вышеуказанного уведомления автор должна признать свою задолженность «Жизни» д-ра Гвиннера и небольшой работе профессора Уоллеса на ту же тему, а также нескольким другим доступным авторитетам. — ПЕРЕВОДЧИК.

ЭССЕ ШОПЕНГАУЭРА.

ОБ АВТОРСТВЕ И СТИЛЕ.

Существует, прежде всего, два вида авторов: те, кто пишет ради предмета, и те, кто пишет ради самого писания. Первый вид имел мысли или опыт, которые кажутся им достойными сообщения, в то время как второй вид нуждается в деньгах и, следовательно, пишет ради денег. Они думают, чтобы писать, и их можно узнать по тому, как они растягивают свои мысли до максимально возможной длины, а также по тому, как они прорабатывают свои мысли, которые наполовину верны, извращены, натянуты и колеблются; затем также по их любви к уверткам, чтобы казаться тем, чем они не являются; и именно поэтому их письму не хватает определенности и ясности.

Следовательно, вскоре становится понятно, что они пишут ради заполнения бумаги, и это бывает иногда даже у лучших авторов; например, в частях «Драматургии» Лессинга и даже во многих романах Жана Поля. Как только это замечено, книгу следует отбросить, ибо время драгоценно. На самом деле, автор обманывает читателя, как только пишет ради заполнения бумаги; потому что его предлог для писания заключается в том, что у него есть что сообщить. Писательство ради денег и сохранение авторских прав — это, в сущности, крах литературы. Только тот, кто пишет исключительно ради предмета, пишет что-то стоящее. Каким неоценимым преимуществом было бы, если бы в каждой отрасли литературы существовало лишь несколько, но отличных книг! Этого никогда не произойдет, пока на писательстве можно заработать деньги. Кажется, будто деньги прокляты, ибо каждый автор портится, как только пишет хоть сколько-нибудь ради денег. Лучшие работы великих людей исходят из того времени, когда им приходилось писать либо бесплатно, либо за очень небольшую плату. Это подтверждается испанской пословицей: honra y provecho no caben en un saco (Честь и деньги не могут находиться в одном кошельке). Плачевное состояние литературы сегодня, как в Германии, так и в других странах, объясняется тем, что книги пишутся ради заработка. Каждый, кто нуждается в деньгах, садится и пишет книгу, а публика достаточно глупа, чтобы покупать ее. Вторичным эффектом этого является разрушение языка.

Огромное количество плохих авторов существуют исключительно благодаря глупости публики, которая желает читать только то, что было напечатано совсем недавно. Я имею в виду журналистов, которых вполне справедливо так называют. Иначе говоря, это «чернорабочие» пера.

Можно сказать, что существует три типа авторов. Во-первых, это те, кто пишет, не размышляя. Они пишут по памяти, на основе воспоминаний или даже прямо из чужих книг. Этот класс самый многочисленный. Во-вторых, те, кто размышляет во время письма. Они думают, чтобы писать; их тоже немало. В-третьих, те, кто обдумал всё до того, как начать писать. Они пишут только потому, что уже всё обдумали; таких мало.

Авторы второго класса, откладывающие размышления до начала письма, подобны охотнику, который бродит наугад — вряд ли он принесет домой много добычи. Напротив, письмо автора третьего, редкого класса, подобно охоте, где дичь была поймана заранее и загнана в загон, из которого её затем выпускают по частям в другой загон, откуда ей уже не сбежать, и охотнику остается лишь прицелиться и выстрелить — то есть изложить свои мысли на бумаге. Вот такая охота приносит результат.

Но хотя число авторов, которые действительно и серьезно размышляют перед тем, как писать, невелико, лишь крайне немногие из них размышляют о самом предмете; остальные думают только о книгах, написанных на эту тему, и о том, что было сказано другими. Чтобы мыслить, им нужен более прямой и мощный стимул в виде чужих мыслей. Они становятся их ближайшей темой, и поэтому такие авторы всегда остаются под их влиянием и, строго говоря, никогда не бывают оригинальными. Напротив, первых к размышлению побуждает сам предмет, поэтому их мышление направлено непосредственно на него. Только среди них мы находим авторов, чьи имена становятся бессмертными. Пусть будет понятно, что я говорю здесь о писателях в высших областях литературы, а не о сочинителях руководств по перегонке бренди.

Чтения достоин лишь тот писатель, который берет материал для своих трудов прямо из собственной головы. Книжные фабриканты, компиляторы, обычные историки и им подобные берут материал прямо из книг; он проходит через их пальцы, не будучи пропущенным через фильтр их собственного ума и не подвергшись никакой обработке. (Каким ученым был бы иной человек, если бы знал всё, что содержится в его собственных книгах!) Поэтому их рассуждения часто носят столь расплывчатый характер, что тщетно ломаешь голову, пытаясь понять, о чем они на самом деле думают. Они вовсе не думают. Книга, из которой они списывают, иногда составлена таким же образом: так что писанина подобного рода — это как слепок со слепка, и так далее, пока в конце концов не остается едва различимый контур лица Антиноя. Поэтому компиляции следует читать как можно реже: их трудно избежать полностью, поскольку в них включены компендии, содержащие в сжатом виде знания, накопленные за несколько столетий.

Нет большей ошибки, чем воображать, будто написанное последним всегда является более верным; будто то, что написано позже, — это улучшение ранее написанного; и что каждое изменение означает прогресс. Люди, которые мыслят и обладают здравым суждением, а также те, кто относится к своему предмету серьезно, — это лишь исключения. Вредительство — правило повсюду в мире: оно всегда под рукой и занято тем, что пытается по-своему «улучшить» зрелые размышления мыслителей. Поэтому, если человек желает совершенствоваться в каком-либо предмете, он должен остерегаться хвататься за новейшие книги по нему, полагая, что наука всегда движется вперед и что старые книги были использованы при составлении новых. Их, правда, использовали; но как? Писатель часто не до конца понимает старые книги; при этом он не хочет использовать их точные слова, в результате чего портит и коверкает то, что было сказано гораздо лучше и яснее старыми авторами, писавшими на основе своего живого знания предмета. Он часто опускает лучшее из того, что они написали, их самые яркие разъяснения сути дела, их самые удачные замечания, потому что не осознает их ценности и не чувствует их глубины. Его привлекает только глупое и поверхностное. Старую и превосходную книгу часто задвигают на полку ради новых и плохих, которые, написанные ради денег, носят претенциозный вид и всячески восхваляются друзьями авторов. В науке человек, желающий отличиться, выставляет на рынок нечто новое; зачастую это состоит в опровержении какого-либо принципа, ранее считавшегося верным, чтобы утвердить собственный, неверный. Иногда его попытка на короткое время увенчивается успехом, после чего происходит возврат к старой и правильной доктрине. Эти новаторы не заботятся ни о чем, кроме собственной бесценной персоны, и именно её они хотят запечатлеть. Они быстро добиваются этого, начиная с парадокса; бесплодие их собственного ума подсказывает им путь отрицания; и истины, давно признанные, теперь отвергаются — например, жизненная сила, симпатическая нервная система, самозарождение, различие Биша между действием страстей и действием интеллекта, или же они возвращаются к грубому атомизму и т. д. Отсюда ход науки часто бывает регрессивным.

К этому классу писателей относятся и те переводчики, которые, помимо перевода своего автора, одновременно исправляют и изменяют его, что всегда кажется мне дерзостью. Пишите собственные книги, которые стоит переводить, а чужие книги оставьте в покое. Следует читать, если возможно, подлинных авторов, основателей и первооткрывателей вещей, или, по крайней мере, признанных великих мастеров в каждой области знаний, и покупать букинистические книги, а не читать их содержание в новых изданиях.

Правда, к открытиям легко добавить что-то свое, поэтому человек, изучив основы своего предмета, должен будет ознакомиться с более свежей информацией, написанной по нему. В целом здесь, как и везде, действует правило: новое редко бывает хорошим, потому что хорошее остается новым лишь недолгое время.

Тем, чем является адрес для письма, должно быть заглавие для книги — то есть его непосредственная цель должна состоять в том, чтобы донести книгу до той части публики, которая будет заинтересована в её содержании. Поэтому заглавие должно быть эффективным, а поскольку оно по сути своей коротко, оно должно быть лаконичным, емким и, по возможности, выражать содержание одним словом. Поэтому заглавие, которое многословно, или ничего не значит, или является косвенным или двусмысленным, — плохо; так же как и ложное и вводящее в заблуждение: последнее может уготовить книге ту же участь, что ждет неверно адресованное письмо. Худшие заглавия — это украденные, то есть те, которые уже носят другие книги; ибо, во-первых, это плагиат, а во-вторых, самое убедительное доказательство полного отсутствия оригинальности. Человек, у которого не хватает оригинальности, чтобы придумать новое заглавие для своей книги, будет гораздо менее способен придать ей новое содержание. Сродни им те заглавия, которые были имитированы, иными словами, наполовину украдены; например, спустя долгое время после того, как я написал «О воле в природе», Эрстед написал «О духе в природе».

Книга никогда не может быть ничем иным, кроме как отпечатком мыслей её автора. Ценность этих мыслей заключается либо в материи, о которой он размышлял, либо в форме, в которой он развивает свою материю — то есть в том, что именно он об этом подумал.

Материя книг весьма разнообразна, как и достоинства, приписываемые книгам из-за их материи. Всякая материя, являющаяся результатом опыта, иными словами, всё, что основано на фактах, будь то исторические или физические, взятая сама по себе и в самом широком смысле, включается в термин «материя». Именно мотив придает книге её особый характер, так что книга может быть важной, кем бы ни был её автор; в то время как в случае с формой особый характер книги зависит от её автора. Предметы могут быть такого рода, что они доступны и хорошо известны каждому; но форма, в которой они изложены, то, что было о них подумано, придает книге её ценность, и это зависит от автора. Поэтому, если книга с этой точки зрения превосходна и не имеет равных, то таков и её автор. Из этого следует, что достоинство читабельного писателя тем выше, чем меньше он зависит от материи — и чем более известна и избита эта материя, тем больше будет его заслуга. Три великих греческих трагика, например, работали над одним и тем же сюжетом.

Поэтому, когда книга становится знаменитой, следует тщательно различать, обязана ли она этим своей материи или своей форме.

Совершенно обычные и поверхностные люди способны создавать книги очень большого значения благодаря своей материи, которая была доступна только им. Возьмем, к примеру, книги, содержащие описания чужих стран, редких природных явлений, проведенных экспериментов, исторических событий, свидетелями которых они были, или на исследование и специальное изучение авторитетных источников по которым они потратили время и силы.

С другой стороны, мы зависим от формы там, где материя доступна каждому или очень хорошо известна; и именно то, что было подумано об этой материи, придаст ценность достижению; только выдающийся человек сможет написать что-то, что стоит читать. Ибо остальные будут думать лишь то, что может подумать любой другой человек. Они оставляют отпечаток собственного ума; но каждый уже обладает оригиналом этого отпечатка.

Однако публика гораздо больше интересуется материей, чем формой, и именно по этой причине она отстает в плане высокой культуры. Самое смешное — это то, как публика проявляет свою любовь к материи в поэтических произведениях; она тщательно исследует реальные события или личные обстоятельства жизни поэта, которые послужили мотивом для его работ; более того, в конечном итоге она находит их более интересными, чем сами работы; она читает больше о Гёте, чем то, что было написано самим Гёте, и усердно изучает легенду о Фаусте в предпочтение самому гётевскому «Фаусту». И когда Бюргер сказал, что «люди будут строить ученые догадки о том, кем на самом деле была Ленора», мы видим, как это буквально сбылось в случае с Гёте, ибо теперь у нас есть много ученых изысканий о Фаусте и легенде о Фаусте. Они являются и останутся чисто материальными по своему характеру. Это предпочтение материи перед формой равносильно тому, как если бы человек игнорировал форму и роспись прекрасной этрусской вазы, чтобы провести химический анализ глины и красок, из которых она сделана. Попытка добиться эффекта с помощью используемой материи, тем самым потакая этой дурной склонности публики, абсолютно заслуживает порицания в тех областях письма, где достоинство должно заключаться именно в форме; как, например, в поэтическом творчестве. Однако существует множество плохих драматических авторов, стремящихся заполнить театр с помощью материи, которую они обрабатывают. Например, они выводят на сцену любого знаменитого человека, как бы лишена драматических событий ни была его жизнь, более того, иногда не дожидаясь, пока люди, появляющиеся вместе с ним, умрут.

Различие между материей и формой, о котором я здесь говорю, верно и в отношении беседы. Именно интеллект, суждение, остроумие и живость позволяют человеку вести беседу; они придают беседе форму. Однако материя беседы должна вскоре проявиться — иными словами, то, о чем можно говорить с человеком, а именно его знания. Если они очень малы, то только обладание вышеупомянутыми формальными качествами в исключительно высокой степени сделает его беседу хоть сколько-нибудь ценной, ибо его материя будет ограничена вещами, касающимися человечества и природы, которые известны всем. Совершенно иначе обстоит дело, если человеку недостает этих формальных качеств, но зато он обладает знаниями такого рода, что они придают ценность его беседе; эта ценность, однако, будет тогда полностью зависеть от материи его беседы, ибо, согласно испанской пословице, глупец знает в своем доме больше, чем мудрец в чужом.

Мысль живет по-настоящему лишь до тех пор, пока не достигает границы слов; затем она каменеет и немедленно умирает; но она так же вечна, как окаменелые животные и растения прошлых эпох. Её существование, которое на самом деле мгновенно, можно сравнить с кристаллом в тот миг, когда он кристаллизуется.

Как только мысль нашла слова, она больше не существует в нас и не является серьезной в глубочайшем смысле.

Когда она начинает существовать для других, она перестает жить в нас; точно так же, как ребенок отделяется от матери, когда появляется на свет. Поэт также сказал:

«Не сбивайте меня с толку возражениями! Как только начинаешь говорить, уже начинаешь ошибаться».

Перо для мысли — то же, что палка для ходьбы, но ходить легче всего без палки, а мыслить совершеннее всего, когда под рукой нет пера. Только когда человек начинает стареть, ему нравится пользоваться палкой и пером.

Гипотеза, которая однажды заняла место в уме или родилась в нем, ведет жизнь, напоминающую жизнь организма, поскольку она получает из внешнего мира только ту материю, которая ей выгодна и однородна; с другой стороны, материя, которая вредна и неоднородна для неё, либо отвергается, либо, если её приходится принять, снова полностью отторгается.

Абстрактные и неопределенные термины следует использовать в сатире только так, как они используются в алгебре, вместо конкретных и определенных величин. Более того, её следует использовать так же экономно, как скальпель на теле живого человека. Рисковать жизнью ради этого — опасный эксперимент.

Чтобы произведение стало бессмертным, оно должно обладать таким количеством достоинств, чтобы было нелегко найти человека, который понял бы и оценил их все; так что во все времена будут люди, которые распознают и оценят некоторые из этих достоинств; благодаря этому авторитет произведения будет сохраняться на протяжении долгого хода столетий и постоянно меняющихся интересов, ибо, поскольку его ценят то в одном смысле, то в другом, интерес к нему никогда не иссякает.

Такой автор, иными словами, автор, имеющий право жить в потомстве, может быть только человеком, который тщетно ищет себе подобных среди современников по всему миру, причем его явное отличие делает его разительным контрастом для всех остальных. Даже если бы он существовал на протяжении нескольких поколений, как вечный жид, он всё равно занимал бы то же положение; короче говоря, он был бы, как выразился Ариосто, «природа создала его, а затем разбила форму». Если бы это было не так, нельзя было бы понять, почему его мысли не должны погибнуть, как мысли других людей.