«Жизнь Пифагора»

ЯМВЛИХ. ЖИЗНЬ ПИФАГОРА, ИЛИ ПИФАГОРЕЙСКИЙ ОБРАЗ ЖИЗНИ.

В СОПРОВОЖДЕНИИ ФРАГМЕНТОВ ЭТИЧЕСКИХ СОЧИНЕНИЙ НЕКОТОРЫХ ПИФАГОРЕЙЦЕВ НА ДОРИЙСКОМ ДИАЛЕКТЕ, А ТАКЖЕ СБОРНИКА ПИФАГОРЕЙСКИХ ИЗРЕЧЕНИЙ ИЗ СТОБЕЯ И ДРУГИХ АВТОРОВ, КОТОРЫЕ БЫЛИ ОПУЩЕНЫ ГЕЙЛОМ В ЕГО «OPUSCULA MYTHOLOGICA» И НЕ БЫЛИ ЗАМЕЧЕНЫ НИ ОДНИМ ИЗДАТЕЛЕМ.

ПЕРЕВЕДЕНО С ГРЕЧЕСКОГО.

ТОМАСОМ ТЕЙЛОРОМ.

Приблизьтесь, истинные философы, немногие из вас,

Пифагорейский образ жизни принадлежит вам:

Но прочь, прочь, оскверненная толпа невежд;

Ибо голос Мудрости звучит для вас впустую:

А вы, низшее звено Разума и его темный предел,

Можете быть исправлены лишь добрыми Правителями, Обычаями и Законами.

ЛОНДОН: ОТПЕЧАТАНО А. Дж. ВЭЛПИ, ТУКС-КОРТ, ЧАНСЕРИ-ЛЕЙН; И ПРОДАЕТСЯ АВТОРОМ, 9, МЭНОР-ПЛЕЙС, УОЛВОРТ. 1818.

CONTENTS

The Life, &c. Chap. I 1 Chap. II 2 Chap. III 9 Chap. IV 12 Chap. V 13 Chap. VI 18 Chap. VII 21 Chap. VIII 23 Chap. IX 28 Chap. X 32 Chap. XI 34 Chap. XII 38 Chap. XIII 40 Chap. XIV 41 Chap. XV 43 Chap. XVI 48 Chap. XVII 50 Chap. XVIII 56 Chap. XIX 66 Chap. XX 69 Chap. XXI 71 Chap. XXII 73 Chap. XXIII 75 Chap. XXIV 77 Chap. XXV 80 Chap. XXVI 83 Chap. XXVII 89 Chap. XXVIII 97 Chap. XXIX 114 Chap. XXX 122 Chap. XXXI 135 Chap. XXXII 151 Chap. XXXIII 162 Chap. XXXIV 170 Chap. XXXV 176 Chap. XXXVI 188 Fragments of the Ethical Writings of Certain Pythagoreans 193 From Hippodamus, the Thurian, in his Treatise on Felicity 195 From Euryphamus, in his Treatise Concerning Human Life 202 From Hipparchus, in his Treatise On Tranquillity 207 From Archytas, in his Treatise Concerning the Good and Happy Man 212 From Theages, in his Treatise On the Virtues 222 From Metopus, in his Treatise Concerning Virtue 227 From Clinias 231 From Theages, in his Treatise On the Virtues 233 From the Treatise of Archytas On Ethical Erudition 242 From Archytas, in his Treatise On the Good and Happy Man 244 From Crito, in his Treatise On Prudence and Prosperity 245 From Archytas, in his Treatise On the Good and Happy Man 250 From Archytas, in his Treatise On Disciplines 252 From Polus, in his Treatise On Justice 254 Pythagoric Ethical Sentences from Stobæus, which are omitted in the Opuscula Mythologica, &c. of Gale 259 Select Sentences of Sextus the Pythagorean 268 Pythagoric Sentences, from the Protreptics of Iamblichus 278 Additional Notes 281

ВВЕДЕНИЕ.

Если принять во внимание, что Пифагор был отцом философии, то достоверные мемуары о его жизни не могут не быть необычайно интересными для каждого любителя мудрости, и особенно для тех, кто чтит учение Платона, самого подлинного и лучшего из всех его учеников. А то, что следующие мемуары о Пифагоре, написанные Ямвлихом, являются подлинными, признается всеми критиками, поскольку они по большей части явно происходят из источников глубокой древности; там же, где источники неизвестны, есть все основания полагать, исходя из огромной ценности и авторитетности биографа, что информация является совершенно точной и правдивой.

О самом биографе, Ямвлихе, каждому начинающему платонику хорошо известно, что все последовавшие за ним платоники удостоили его эпитета «божественный»; и после похвалы, высказанной ему проницательным императором Юлианом — «что он был поздним по времени, но не по гению, в сравнении с Платоном» [1], — любая дальнейшая похвала ему была бы столь же излишней, сколь презренной и пустой является клевета на него со стороны некоторых современных критиков. Ибо эти homonculi, глядя исключительно на его недостатки в стиле, а не на величие его интеллекта, замечают лишь его мелкие пятна, но не имеют даже проблеска его превосходящего совершенства. Они пристально рассматривают пылинки, рассеянные в солнечных лучах его гения, но не чувствуют его живительного тепла, не видят его ослепительного сияния.

Об этом весьма необычайном человеке существует жизнеописание, составленное Евнапием, содержание которого я привел в своей «Истории восстановления платоновской теологии» и на которую отсылаю английского читателя. В настоящее время я лишь выберу из этой работы следующие биографические сведения, касающиеся нашего Ямвлиха: он происходил из семьи, одинаково прославленной, удачливой и богатой. Его родиной была Халкида, город в Сирии, который назывался Келесирия. Он общался с Анатолием, который был вторым после Порфирия, но он далеко превзошел его в своих достижениях и взошел на самую вершину философии. Но после того, как он некоторое время поддерживал связь с Анатолием и, по всей вероятности, обнаружил, что тот не способен удовлетворить огромные желания его души, он обратился к Порфирию, которому (как говорит Евнапий) он ни в чем не уступал, кроме структуры и силы изложения. Ибо его сочинения были не столь изящны и грациозны, как сочинения Порфирия: они не были ни приятными, ни ясными, ни свободными от нечистоты дикции. И хотя они не были полностью погружены в неясность и не были совершенно ошибочными, все же, как Платон однажды сказал о Ксенократе, он не приносил жертв «Меркуриевым Грациям». Отсюда он далеко не удерживает внимание читателя удовольствием, если тот обращает внимание лишь на его дикцию, но скорее отвратит и притупит его внимание и обманет его ожидания. Однако, хотя поверхность его концепций не покрыта цветами красноречия, глубина их восхитительна, а его гений поистине возвышен. И допуская, что его стиль в целом изобилует теми недостатками, которые были отмечены критиками, мне все же кажется, что решение анонимного греческого автора относительно его «Ответа на послание Порфирия» [2] более или менее применимо ко всем остальным его работам. Ибо он говорит, «что его дикция в этом Ответе лаконична и определенна, а его концепции полны действенности, элегантны и божественны» [3].

Ямвлих в значительной степени пользовался благосклонностью божества благодаря своему культивированию справедливости; он обрел многочисленное множество соратников и учеников, которые прибывали со всех концов света с целью приобщиться к потокам мудрости, столь обильно изливавшимся из священного источника его чудесного ума. Среди них был Сопатр Сирийский [4], который был весьма искусен как в речи, так и в письме; Евстафий Каппадокийский; а из греков — Феодор и Евфрасий. Все они отличались своими добродетелями и достижениями, как и многие другие его ученики, которые были не намного ниже первых в красноречии; так что кажется удивительным, как Ямвлих мог уделять внимание всем им с такой мягкостью манер и добротой нрава, которые он постоянно проявлял.

Некоторые детали, касающиеся почитания божества, он совершал сам, без своих соратников и учеников, но в большинстве своих действий он был неразлучен со своими близкими. В своем рационе он подражал бережливой простоте древнейших времен; во время трапезы он воодушевлял присутствующих своим поведением и наполнял их, словно нектаром, сладостью своей беседы.

Знаменитый философ по имени Алипий, глубоко сведущий в диалектике, был современником Ямвлиха, но обладал столь миниатюрным ростом, что напоминал пигмея. Однако его великие способности с лихвой компенсировали этот незначительный недостаток. Ибо можно было сказать, что его тело было поглощено душой; точно так же, как великий Платон говорит, что божественные тела, в отличие от смертных, пребывают в душах. Так и об Алипии можно было утверждать, что он переселился в душу и что он был охвачен и управляем природой, превосходящей человеческую. У этого Алипия было много последователей, но его способ философствования ограничивался частными беседами и диспутами, без предания каких-либо своих догматов письму. Поэтому его ученики с радостью обращались к Ямвлиху, желая в изобилии черпать из бурных потоков его неисчерпаемого ума. Слава каждого из них постоянно росла, и однажды они случайно встретились, подобно двум сияющим звездам, и были окружены столь великой толпой слушателей, что это напоминало некий могучий музей. В то время как Ямвлих по этому случаю скорее ожидал, что его будут расспрашивать, нежели сам предлагал вопрос, Алипий, вопреки ожиданиям каждого, оставив философские дискуссии и видя себя окруженным театром людей, повернулся к Ямвлиху и сказал ему: «Скажи мне, о философ, является ли богатый человек несправедливым, или же наследник несправедливого человека? Ибо в этом случае нет середины». Но Ямвлих, ненавидя остроту вопроса, ответил: «О самый удивительный из всех людей, такой способ рассмотрения, превосходит ли кто-то в чем-то внешнем, чужд нашему методу философствования; поскольку мы исследуем, изобилует ли человек добродетелью, которой ему подобает обладать и которая приспособлена для философа». Сказав это, он удалился, и в то же время вся окружающая толпа немедленно рассеялась. Но Ямвлих, оставшись один, восхитился остротой вопроса и часто тайно прибегал к Алипию, которого он очень хвалил за его проницательность и мудрость; так что после его кончины он написал его жизнеописание. Этот Алипий был александрийцем по рождению и умер на своей родине, изнуренный старостью: а после него Ямвлих [5], оставив после себя много корней и источников философии, которые благодаря культивированию последующих платоников произвели прекрасное разнообразие энергичных ветвей и обильных потоков.

Что касается описания теологических сочинений Ямвлиха, я отсылаю читателя к моей вышеупомянутой «Истории восстановления платоновской теологии», а за точной критической информацией относительно всех его работ — к «Bibliotheca Græca» Фабриция.

Относительно следующей работы, жизни Пифагора, необходимо заметить, что оригинал дошел до нас в очень несовершенном состоянии, отчасти из-за многочисленных словесных ошибок в тексте, отчасти из-за отсутствия связи в повествуемых вещах, и отчасти из-за того, что многие детали излагаются в разных местах одними и теми же словами; так что предположение Кюстера, одного из немецких редакторов этой работы, весьма вероятно, что она не получила последней руки Ямвлиха, но что другие сформировали этот трактат из запутанных материалов, которые они нашли среди его рукописей после его смерти. Несмотря на все ее недостатки, однако, это, как я уже отмечал, весьма интересная работа; и блага, которые способно принести ее распространение, неоценимы. И поскольку два самых знаменитых критика среди немцев, Кюстер и Кисслинг, выпустили два великолепных издания этой работы, очевидно, что они были глубоко впечатлены убеждением в ее ценности и важности.

Что касается пифагорейских этических фрагментов, то всякая похвала им излишня, если учесть, что, независимо от того, что они были написаны очень ранними пифагорейцами, они были одними из источников, из которых сам Аристотель черпал свое совершенное знание морали, что станет сразу очевидно при сравнении его «Никомаховой этики» с этими фрагментами.

Что касается сборника пифагорейских изречений в этом томе, почти излишне отмечать, что они несравненно превосходны; и глубоко прискорбно, что греческий оригинал изречений Секста [6] утерян, и осталась лишь мошенническая латинская версия пресвитера Руфина. Я называю ее мошеннической версией, потому что Руфин, желая убедить читателя, что эти изречения были написаны епископом по имени Сикст, во многих местах извратил и осквернил смысл оригинала. Однако в подборке, которую я сделал из этих изречений, я постарался, и, надеюсь, не напрасно, передать подлинный смысл Секста, не смешанный с варварскими и оскверненными интерполяциями Руфина. Если у английского читателя есть мой перевод изречений Демофила и перевод г-на Бриджмена «Золотых изречений» Демократа и «Сходств» Демофила [7], то он будет обладать всеми сохранившимися пифагорейскими изречениями, за исключением одних лишь изречений Секста, которые я не перевел вследствие того крайне нечистого и подложного состояния, в котором они существуют в настоящее время.

Я считаю также необходимым заметить, что пифагорейский образ жизни, который здесь очерчен, является образцом величайшего совершенства в добродетели и мудрости, которого может достичь человек в настоящем состоянии. Следовательно, он демонстрирует благочестие, не разбавленное глупостью, моральную добродетель, не загрязненную пороком, науку, не смешанную с софистикой, достоинство ума и манер, не сопровождаемое гордыней, возвышенное величие в теории без какого-либо унижения на практике, и энергию интеллекта, которая возвышает своего обладателя до видения божества и, таким образом, обожествляет, возвышая его.

Оригинал гравюры головы Ямвлиха на титульном листе можно найти в конце небольшого тома, состоящего из латинских переводов «О мистериях» Ямвлиха, «О первом Алкивиаде Платона» Прокла и т. д., 18-й формат, Женева, 1607 г. Эта гравюра была добавлена, потому что мне показалось вероятным, что оригинал был скопирован с древней геммы. И поскольку не исключено, что так оно и было, если она не подлинная, то, по крайней мере, декоративная.

ЖИЗНЬ и т. д.

ГЛАВА I.

Поскольку у всех людей здравого смысла принято призывать божество при вступлении в любую философскую дискуссию, безусловно, гораздо уместнее делать это при рассмотрении той философии, которая по праву получает свое наименование от божественного Пифагора. Ибо, поскольку она берет свое начало от Богов, ее невозможно постичь без их вдохновляющей помощи. К чему мы можем также добавить, что красота и величие ее настолько превосходят человеческие силы, что невозможно охватить ее внезапным взглядом; но лишь тогда кто-либо может постепенно собрать некоторую часть этой философии, когда, имея Богов своими руководителями, он спокойно приближается к ней. По всем этим причинам, следовательно, призвав Богов в качестве наших руководителей и обратив как самих себя, так и нашу дискуссию к ним, мы будем соглашаться со всем, что они могут повелеть нам сделать. Мы, однако, не будем приносить никаких извинений за то, что эта секта долгое время оставалась без внимания, ни за то, что она была скрыта иностранными дисциплинами и некими тайными символами, ни за то, что она была затенена ложными и подложными сочинениями, ни за многие другие подобные трудности, которыми она была затруднена. Ибо воли Богов достаточно для нас, в сочетании с которой возможно выдержать вещи еще более трудные, чем эти. Но после Богов мы соединимся, как с руководителем, с принцем и отцом этой божественной философии; о происхождении и стране которого мы должны подняться немного выше в нашем исследовании.

ГЛАВА II.

Говорят, следовательно, что Анкей, живший на Самосе в Кефаллении, был порожден Юпитером, независимо от того, получил ли он славу такого почетного происхождения благодаря добродетели или благодаря некоему величию души. Он, однако, превосходил остальных кефалленцев мудростью и известностью. Этому Анкею, следовательно, Пифийский оракул приказал сформировать колонию из Аркадии и Фессалии; и что, кроме этого, взяв с собой некоторых жителей Афин, Эпидавра и Халкиды и поставив себя во главе их, он должен сделать обитаемым остров, который из-за достоинства почвы и земли должен называться Меламфиллос [8]; и что он должен назвать город Самосом из-за Саме в Кефаллении. Оракул, следовательно, который был дан ему, был следующим: «Я приказываю тебе, Анкей, колонизировать морской остров Самос вместо Саме и назвать его Филлас». Но то, что колония была собрана из этих мест, указывается не только почестями и жертвами Богам, перенесенными в те регионы вместе с жителями, но также родственными семьями, которые там живут, и ассоциациями самосцев друг с другом.

Говорят, следовательно, что Мнесарх и Пифаида, которые были родителями Пифагора, происходили из семьи и союза этого Анкея, который основал колонию. Вследствие, однако, того, что это благородство рождения прославлялось гражданами, некий самосский поэт говорит, что Пифагор был сыном Аполлона. Ибо так он поет,

Пифаида, прекраснейшая из самосского племени,

Понесла от объятий Бога дня

Знаменитого Пифагора, друга Юпитера.

Стоит, однако, рассказать, как этот слух стал столь распространенным. Пифийский оракул тогда предсказал этому Мнесарху (который пришел в Дельфы с целью торговли, с женой, еще не казавшейся беременной, и который вопрошал Бога о событии своего путешествия в Сирию), что его путешествие будет прибыльным и наиболее соответствующим его желаниям, но что его жена сейчас беременна и родит сына, превосходящего красотой и мудростью всех, кто когда-либо жил, и который будет величайшим преимуществом для человеческого рода во всем, что относится к жизни человека. Но когда Мнесарх размышлял про себя, что Бог, не будучи спрошенным о его сыне, сообщил ему через оракула, что он будет обладать выдающейся прерогативой и даром поистине божественным, он немедленно назвал свою жену Пифаидой, от ее сына и дельфийского пророка, вместо Парфениды, которая была ее прежним именем; и он назвал младенца, который вскоре после этого родился в Сидоне в Финикии, Пифагором; означая этим именем, что такое потомство было предсказано ему Пифийским Аполлоном. Ибо мы не должны обращать внимание на утверждения Эпименида, Евдокса и Ксенократа, которые подозревают, что Аполлон в то время, вступив в связь с Парфенидой и вызвав ее беременность, когда она таковой не была, предсказал вследствие этого о Пифагоре через дельфийского пророка: ибо это ни в коем случае не должно быть допущено [9]. Действительно, никто не может сомневаться, что душа Пифагора была послана человечеству из империи Аполлона, будучи либо спутницей Бога, либо со-упорядоченной с ним каким-то иным более близким образом: ибо это можно заключить как из его рождения, так и из всеразличной мудрости его души. И так много о рождении Пифагора.

Но после того, как его отец Мнесарх вернулся из Сирии на Самос с большим богатством, которое он собрал от процветающего мореплавания, он построил храм Аполлону с надписью Пифийский; и позаботился о том, чтобы его сын был вскормлен различными и лучшими дисциплинами, в одно время Креофилом, в другое — Ферекидом Сирийским, а в другое — почти всеми теми, кто председательствовал в священных делах, которым он настойчиво рекомендовал Пифагора, чтобы он мог быть насколько возможно достаточно наставлен в божественных делах. Он, однако, был воспитан таким образом, чтобы быть, к счастью, самым красивым и богоподобным из всех тех, кто был прославлен в анналах истории. После смерти отца, точно так же, хотя он был еще только юношей, его облик был самым почтенным, а его привычки — самыми умеренными, так что его даже почитали и уважали пожилые люди; и он обращал внимание всех, кто видел и слышал, как он говорит, на себя, и казался восхитительным человеком каждому, кто видел его. Поэтому справедливо утверждали многие, что он был сыном Бога. Но он, будучи подкреплен известностью такого рода, образованием, которое он получил с младенчества, и своим естественным богоподобным видом, в еще большей степени доказывал, что заслуживает своих нынешних прерогатив. Он был также украшен благочестием и дисциплинами, образом жизни, превосходящим добро, твердостью души и телом, находящимся в должном подчинении велениям разума. Во всех своих словах и действиях он обнаруживал неподражаемое спокойствие и безмятежность, не будучи покоренным в любое время гневом, или смехом, или соревнованием, или раздором, или любой другой пертурбацией или поспешностью поведения; но он жил на Самосе, как некий благодетельный демон. Поэтому, пока он был еще юношей, его великая слава, достигнув Фалеса в Милете и Бианта в Приене, людей, прославленных своей мудростью, распространилась также на соседние города. Ко всему этому мы можем добавить, что юноша везде прославлялся как «длинноволосый самосец» и почитался толпой как человек, находящийся под влиянием божественного вдохновения. Но после того, как он достиг восемнадцатого года своей жизни, примерно в тот период, когда тирания Поликрата впервые проявилась, предвидя, что при таком правительстве он может получить некоторое препятствие в своих занятиях, которые поглощали все его внимание, он удалился тайно ночью с неким Гермодамасом (чья фамилия была Креофил, и который был внуком того, кто ранее был хозяином, другом и наставником во всем Гомера-поэта) к Ферекиду, к Анаксимандру-натуралисту и к Фалесу в Милете. Он также попеременно общался с каждым из этих философов таким образом, что они все любили его, восхищались его природными дарованиями и делали его участником своих доктрин. Действительно, после того, как Фалес с радостью допустил его к своему близкому доверию, он восхищался большой разницей между ним и другими молодыми людьми, которых Пифагор оставил далеко позади во всяком достижении. И кроме этого, Фалес увеличил репутацию, которую Пифагор уже приобрел, сообщая ему такие дисциплины, какие он был способен передать: и, извиняясь за свою старость и немощность своего тела, он убеждал его отплыть в Египет и общаться с мемфисскими и диосполитскими [10] жрецами. Ибо он признавался, что его собственная репутация мудрости была получена от наставлений этих жрецов; но что он не был ни естественно, ни упражнением наделен теми превосходными прерогативами, которые были столь зримо отображены в лице Пифагора. Фалес, следовательно, с радостью объявил ему, исходя из всех этих обстоятельств, что он станет самым мудрым и самым божественным из всех людей, если будет общаться с этими египетскими жрецами.

ГЛАВА III.

Пифагор, следовательно, получив пользу от Фалеса в других отношениях, и особенно научившись у него беречь свое время; ради этого он полностью воздерживался от вина и животной пищи, и еще до этого — от обжорства, и ограничивал себя такой пищей, которая была скудной и легкой для пищеварения. Вследствие этого его сон был коротким, его душа — бдительной и чистой, а его тело — утвержденным в состоянии совершенного и неизменного здоровья. Обладая такими преимуществами, следовательно, он отплыл в Сидон, будучи убежден, что это его естественная страна, а также правильно полагая, что он может легко переправиться оттуда в Египет. Здесь он беседовал с пророками, которые были потомками Моха-физиолога, и с другими, а также с финикийскими иерофантами. Он был также посвящен во все мистерии Библа и Тира, и в священные операции, которые совершаются во многих частях Сирии; не занимаясь вещью такого рода ради суеверия, как кто-то может быть склонен предположить, но гораздо скорее из любви и желания созерцания, и из беспокойства, чтобы ничто не ускользнуло от его наблюдения, что заслуживало быть изученным в тайнах или мистериях Богов. Будучи предварительно наставленным, следовательно, в мистериях финикийцев, которые произошли подобно колонии и потомству от священных обрядов в Египте, и надеясь из этого обстоятельства, что он станет участником более прекрасных, божественных и подлинных памятников эрудиции в Египте; радостно вспоминая также наставления своего наставника Фалеса, он немедленно отплыл в Египет через посредство некоторых египетских моряков, которые очень своевременно в то время высадились на финикийском побережье под горой Кармел, в храме которой Пифагор, отделенный от всякого общества, по большей части жил. Но моряки с радостью приняли его, предвидя, что они приобретут большую выгоду, выставив его на продажу. Но когда во время путешествия они заметили, с каким воздержанием и почтенной серьезностью он вел себя, в соответствии с образом жизни, который он принял, они были более благосклонно расположены к нему. Заметив также, что в скромности юноши было нечто большее, чем то, что относится к человеческой природе, они вспомнили, как неожиданно он появился перед ними при их высадке, когда с вершины горы Кармел, которая, как они знали, была более священной, чем другие горы, и недоступной для вульгарных, он неспешно спустился, не оглядываясь и не терпя никакой задержки от обрывов или противостоящих камней; и что когда он подошел к лодке, он не сказал ничего больше, чем: «Вы направляетесь в Египет?». И далее, что на их утвердительный ответ он поднялся на корабль и сидел молча все время путешествия в той части судна, где он не мог помешать занятиям моряков. Но Пифагор оставался в одном и том же неподвижном состоянии в течение двух ночей и трех дней, не принимая ни пищи, ни питья, ни сна, если только, возможно, сидя в том твердом и спокойном состоянии, он не спал короткое время, незамеченный всеми моряками. К чему мы можем добавить, что когда моряки рассматривали, как вопреки их ожиданиям их путешествие было продолжено и непрерывно, как если бы присутствовало некое божество; складывая все эти вещи вместе, они заключили, что божественный демон в действительности переправился с ними из Сирии в Египет. Поэтому, говоря как с Пифагором, так и друг с другом с большим приличием и мягкостью, чем прежде, они завершили через самое спокойное море остаток своего путешествия и, наконец, счастливо высадились на египетском побережье. Здесь моряки с почтением помогли ему сойти с корабля; и после того, как они поместили его на чистейший песок, они воздвигли некий временный алтарь перед ним и, навалив на него из своего нынешнего изобилия плоды деревьев и представляя его как бы первыми плодами своего груза, они удалились оттуда и поспешили в свой назначенный порт. Но Пифагор, чье тело из-за такого долгого поста стало слабее, не противился морякам в помощи ему сойти с корабля и немедленно по их отбытии съел столько плодов, сколько было необходимо, чтобы восстановить свои угасшие силы. Оттуда также он прибыл в целости в соседние земли, постоянно сохраняя то же спокойствие и скромность поведения.

ГЛАВА IV.

Но здесь, пока он посещал все египетские храмы с величайшим усердием и точным исследованием, он был как восхищаем, так и любим жрецами и пророками, с которыми он общался. И изучив с величайшей заботой каждую деталь, он не пренебрегал тем, чтобы услышать о любом событии, которое прославлялось в его собственное время, или о любом человеке, знаменитом своей мудростью, или любой мистерии, каким бы образом она ни совершалась; он также не упускал возможности посетить любое место, в котором, как он думал, можно было найти нечто более превосходное. По этой причине он ходил ко всем жрецам, которыми он был снабжен мудростью, которой каждый обладал. Он провел, следовательно, двадцать два года в Египте, в адитах храмов, занимаясь астрономией и геометрией, и был посвящен, не поверхностным или случайным образом, во все мистерии Богов, пока, наконец, будучи захваченным в плен солдатами Камбиза, он не был доставлен в Вавилон. Здесь он с радостью общался с магами, был наставлен ими в их почтенном знании и узнал от них самое совершенное поклонение Богам. Через их помощь, точно так же, он достиг вершины арифметики, музыки и других дисциплин; и после общения с ними в течение двенадцати лет он вернулся на Самос около пятьдесят шестого года своей жизни.

ГЛАВА V.

По возвращении на Самос, однако, будучи узнанным некоторыми из более пожилых жителей, он был не менее восхищаем, чем прежде. Ибо он казался им более красивым и мудрым и обладающим божественной грациозностью в более высокой степени. Поэтому он был публично призван своей страной принести пользу всем людям, передав им то, что он знал. Он не был против этой просьбы, но стремился ввести символический способ обучения, способом, совершенно похожим на документы, с помощью которых он был наставлен в Египте; хотя самосцы не очень принимали этот способ обучения и не придерживались его с той соответствующей способностью, которая была необходима. Хотя никто, следовательно, не обращал на него внимания, и никто не был искренне желающим тех дисциплин, которые он стремился всеми средствами ввести среди греков, все же он не презирал и не пренебрегал Самосом, потому что это была его страна, и поэтому желал дать своим согражданам вкус сладости математических дисциплин, хотя они не желали быть наставленными в них. С этой целью, следовательно, он применил следующий метод и уловку. Случайно заметив некоего юношу, который был большим любителем гимнастических и других телесных упражнений, но в остальном бедным и в трудных обстоятельствах, играющим в мяч в Гимнасии с большой способностью и легкостью, он подумал, что молодого человека можно легко убедить обратить внимание на него, если он будет достаточно обеспечен необходимым для жизни и освобожден от заботы о добывании этого. Как только юноша, следовательно, покинул баню, Пифагор позвал его к себе и пообещал, что он снабдит его всем необходимым для поддержки его телесного упражнения, при условии, что он будет получать от него постепенно и легко, но постоянно, чтобы он не был обременен получением их сразу, некие дисциплины, которые, как он сказал, он изучил у варваров в своей юности, но которые теперь начали покидать его из-за забывчивости и набегов старости. Но молодой человек немедленно согласился на условия, через надежду иметь необходимую поддержку. Пифагор, следовательно, стремился наставить его в дисциплинах арифметики и геометрии, формируя каждое из своих доказательств на абаке и давая юноше три обола в качестве награды за каждую фигуру, которую он изучал. Это также он продолжал делать долгое время, возбуждая его к геометрической теории желанием чести; усердно и в лучшем порядке давая ему (как мы сказали) три обола за каждую фигуру, которую он постигал. Но когда мудрец заметил, что элегантность, сладость и связь этих дисциплин, к которым юноша был приведен неким упорядоченным путем, настолько пленили его, что он не пренебрег бы их преследованием, даже если бы он страдал от крайней нужды, он притворился бедным и неспособным давать ему три обола дольше. Но юноша, услышав это, ответил: «Я способен без них изучать и получать ваши дисциплины». Пифагор тогда сказал: «Но у меня нет средств добыть достаточное питание для себя». Поскольку необходимо, следовательно, трудиться, чтобы добыть ежедневные необходимости и смертную пищу, было бы не подобающим, чтобы его внимание было отвлечено абаком и глупыми и тщетными занятиями. Юноша, однако, яростно ненавидя мысль о прекращении своих занятий, ответил: «Я буду в будущем обеспечивать вас и отплачу за вашу доброту способом, напоминающим способ аиста: ибо я в свою очередь буду давать вам три обола за каждую фигуру». И с этого времени он был настолько пленен этими дисциплинами, что он один из всех самосцев переселился из своей страны с Пифагором, имея то же имя, что и он, но будучи сыном Эратокла. Говорят, что есть три книги этого самосца «Об атлетике», в которых он приказывает атлетам питаться мясом вместо сухих смокв; которые книги очень неправильно приписываются некоторыми Пифагору, сыну Мнесарха. Также говорят, что примерно в то же время Пифагор был восхищаем на Делосе, когда он приближался к бескровному алтарю, как он называется, отца Аполлона и поклонялся ему. После чего он отправился ко всем оракулам. Он также жил некоторое время на Крите и в Спарте с целью ознакомления с их законами; и, будучи слушателем и учеником всех этих, он вернулся домой, чтобы исследовать то, что он упустил. И в первую очередь, действительно, он основал школу в городе, которая даже сейчас называется полукругом Пифагора; и в которой самосцы сейчас советуются об общественных делах, считая правильным исследовать вещи справедливые и выгодные в том месте, которое он построил, кто уделял внимание благополучию всех людей. Он также сформировал пещеру вне города, приспособленную к его философии, в которой он проводил большую часть как дня, так и ночи; занимаясь исследованием вещей, полезных в дисциплинах, формируя интеллектуальные концепции таким же образом, как Минос, сын Юпитера. Действительно, он настолько превзошел тех, кто впоследствии использовал его дисциплины, что они концептуализировали великолепно о себе, от знания теорем малого значения; но Пифагор дал завершение науке о небесных сферах и развернул всю ее арифметическими и геометрическими доказательствами. Он, однако, должен быть восхищаем в еще большей степени за то, что он впоследствии совершил. Ибо когда теперь философия получила большое приращение, он был восхищаем всей Грецией, и лучшие из тех, кто философствовал, приходили на Самос по его счету, чтобы они могли участвовать в его эрудиции. Граждане точно так же использовали его во всех своих посольствах и принуждали его соединиться с ними в управлении общественными делами. Однако, поскольку он легко видел трудность соблюдения законов своей страны и в то же время оставаться дома и философствовать, и считал, что все философы до него проводили свою жизнь в иностранных странах, он решил пренебречь всеми политическими занятиями; побуждаемый к этому, согласно свидетельству других, небрежностью самосцев в том, что относится к образованию, и отправился в Италию, считая это место своей надлежащей страной, в которой люди, хорошо расположенные к обучению, могли быть найдены в наибольшем изобилии. И таким был успех его путешествия, что по прибытии в Кротон, который был самым благородным городом в Италии, у него было много последователей, составлявших, как говорят, число шестьсот, которые были не только возбуждены его дискурсами к изучению философии, но также к дружественному разделению благ жизни в общем; откуда они приобрели наименование «Cœnobitæ».

ГЛАВА VI.

И эти, действительно, были такими, кто философствовал. Но большая часть его учеников состояла из слушателей, которых они называют «Акузматики», которые по его первому прибытию в Италию, согласно Никомаху, будучи плененными одной популярной орацией, превышали две тысячи числом. Эти, со своими женами и детьми, будучи собранными в одно очень большое и общее слушательское место, называемое «Гомакойон», и которое по своей величине напоминало город, основали место, которое повсеместно называлось Великой Грецией. Это великое множество людей, точно так же, получая законы и мандаты от Пифагора как столь многие божественные предписания, и без которых они не занимались никаким занятием, жили вместе с величайшим общим согласием, прославляемые и причисляемые своими соседями к числу блаженных. В то же время, как мы уже заметили, они делили свои владения в общем. Таково также было их почтение к Пифагору, что они причисляли его к Богам, как некоего благодетельного и самого филантропического демона. И некоторые, действительно, прославляли его как Пифийского, но другие как Гиперборейского Аполлона. Некоторые снова считали его Пеоном, но другие как одного из демонов, которые населяют луну; и другие прославляли его как одного из Олимпийских Богов [11], который, чтобы принести пользу и исправить смертную жизнь, появился перед людьми тех времен в человеческой форме, чтобы он мог распространить на них спасительный свет счастья и философии. И действительно, большее благо никогда не приходило, и никогда не придет к человечеству, чем то, которое было передано Богами через этого Пифагора. Поэтому даже сейчас пословица «длинноволосый самосец» применяется к самому почтенному человеку. Но Аристотель рассказывает в своем трактате «О пифагорейской философии», что такое разделение, как следующее, сохранялось пифагорейцами среди их главных тайн; а именно, что из рациональных животных один вид — это Бог, другой — человек, а другой — такой, как Пифагор. И действительно, они очень разумно понимали его как существо такого рода, через которого правильная концепция, соответствующая самим вещам, была введена о Богах, героях и демонах; о мире, всеразличном движении сфер и звезд, их оппозициях, затмениях и неравенствах, их эксцентриситетах и эпициклах; обо всех природах, содержащихся в небесах и на земле, вместе с теми, которые имеют промежуточное существование, будь то явное или оккультное. И не было ничего (во всем этом разнообразии информации) совершенно противоречащего феноменам или концепциям интеллекта. К чему мы можем добавить, что все такие дисциплины, теории и научные исследования, которые поистине бодрят глаз души и очищают интеллект от слепоты, введенной исследованиями иного рода, так чтобы позволить ему воспринимать истинные принципы и причины вселенной, были развернуты Пифагором для греков. Но кроме всего этого, лучшее государственное устройство, народное согласие, общность владений среди друзей, поклонение богам, благочестие к мертвым, законодательство, эрудиция, молчание, воздержание от животных, воздержание, умеренность, проницательность, божественность, и одним словом, все, что тревожно ищется любителями обучения, было выведено на свет Пифагором. По всем этим причинам, следовательно, как я только что сказал, он был (везде) столь превосходяще восхищаем.

ГЛАВА VII.

Остается, следовательно, после этого, чтобы мы рассказали, как он путешествовал, какие места он посетил первыми, какие дискурсы он делал, на какие темы и к кому они были адресованы; ибо так мы легко поймем природу его общения с людьми того времени. Говорят, следовательно, что как только он пришел в Италию и Сицилию, города которых, как он понимал, угнетали друг друга рабством, отчасти в некоторый отдаленный период прошлого времени, и отчасти в недавний период, он вдохновил жителей любовью к свободе и через посредство своих слушателей восстановил независимость и освободил Кротон, Сибарис, Катану, Регий, Гимеру, Агригент, Тавромений и некоторые другие города, для которых он также установил законы через Харонда Катанского и Залевка Локрийского, которыми они стали процветающими городами и предоставили пример, достойный подражания, в течение долгого времени соседним королевствам. Он также полностью ниспроверг седицию, раздор и партийное рвение, не только среди своих близких и их потомства, на многие поколения, как мы информированы историей, но, короче говоря, из всех городов в Италии и Сицилии, которые были в то время обеспокоены внутренними и внешними раздорами. Ибо следующий афоризм всегда использовался им в каждом месте, будь то в компании множества или немногих, который был похож на убедительного оракула Бога и был эпитомой и резюме, как бы, его собственных мнений; что мы должны избегать и ампутировать всякой возможной уловкой, огнем и мечом и всеразличными приспособлениями, из тела — болезнь; из души — невежество; из чрева — роскошь; из города — седицию; из дома — раздор; и в то же время, из всех вещей, неумеренность: через которую, с самой отеческой привязанностью, он напоминал каждому из своих учеников о самых превосходных догматах. Такова, следовательно, была общая форма его жизни в то время, как в словах, так и в действиях. Если, однако, требуется сделать более частное отношение того, что он делал и говорил, должно быть замечено, что он пришел в Италию в шестьдесят вторую Олимпиаду, в то время, когда Эриксид из Халкиды победил на стадионе. Но немедленно по его прибытии он стал заметным и прославленным, таким же образом, как прежде, когда он отплыл на Делос. Ибо там, когда он совершал свои поклонения у бескровного алтаря отца Аполлона, он был восхищаем жителями острова.

ГЛАВА VIII.

В то время также, когда он путешествовал из Сибариса в Кротон, он встретил около берега некоторых рыбаков, которые тогда вытягивали свои сети, тяжело нагруженные рыбами, из глубины, и сказал им, что он знает точное число рыбы, которую они поймали. Но рыбаки, обещая, что они выполнят все, что он прикажет им сделать, если событие будет соответствовать его предсказанию, он приказал им, после того как они точно пересчитали рыбу, вернуть их живыми в море: и что еще более удивительно, ни одна из рыб не умерла, пока он стоял на берегу, хотя они были задержаны вне воды значительное время. Заплатив, следовательно, рыбакам цену их рыбы, он отправился в Кротон. Но они везде разгласили факт, и узнав его имя от некоторых детей, они рассказали его всем людям. Поэтому те, кто слышал об этом деле, были желающими увидеть незнакомца, и то, что они желали, было легко получено. Но они были изумлены, осматривая его лицо, и предполагали его быть таким человеком, каким он был в действительности. Несколько дней также после этого он вошел в Гимнасий, и будучи окруженным толпой молодых людей, он, как говорят, произнес орацию к ним, в которой он побуждал их обращать внимание на своих старейшин, доказывая, что в мире, в жизни, в городах и в природе то, что имеет предшествование, более почетно, чем то, что является последующим во времени. Как, например, что восток более почетен, чем запад; утро, чем вечер; начало, чем конец; и генерация, чем коррупция. Подобным образом он заметил, что туземцы более почетны, чем незнакомцы, и лидеры колоний, чем строители городов: и универсально Боги, чем демоны; демоны, чем полубоги; и герои, чем люди. Из этих точно так же он заметил, что авторы генерации более почетны, чем их потомство. Он сказал эти вещи, однако, ради доказательства индукцией, что дети должны очень ценить своих родителей, которым, как он утверждал, они обязаны столькими благодарностями, сколько мертвый человек был бы обязан тому, кто был бы способен вернуть его снова к свету. Впоследствии он заметил, что было действительно справедливо любить тех выше всех других и никогда не причинять им боли, кто первыми принесли нам пользу и в наибольшей степени. Но родители одни приносят пользу своим детям до их рождения и являются причинами для их потомства всего их прямого поведения; и что когда дети показывают себя ни в чем не уступающими своим родителям в благодеянии к ним, невозможно для них в этом отношении ошибиться. Ибо разумно предположить, что Боги простят тех, кто почитает своего родителя не в меньшей степени, чем сами божества; поскольку мы научились от наших родителей почитать божество. Поэтому Гомер также добавил то же наименование к королю Богов; ибо он называет его отцом Богов и смертных. Многие другие мифологи также передали нам, что короли Богов были амбициозны оправдать перед собой ту чрезмерную любовь, которая существует через брак, в детях к своим родителям. И что по этой причине они в то же время ввели гипотезу отца и матери среди Богов [12], первый, действительно, порождая Минерву, но последняя — Вулкана, которые являются по природе противоположными друг другу, чтобы то, что является наиболее удаленным, могло участвовать в дружбе.

Все его слушатели точно так же, признав, что суждение бессмертных является наиболее действительным, он сказал, что он продемонстрирует кротонцам, на примере Геркулеса, основателя колонии, приведенной в Кротон, что необходимо быть добровольно послушным велениям родителей, поскольку они знали из традиции, что сам Бог предпринял такие великие труды вследствие повиновения командам того, кто старше его, и будучи победителем в том, что он предпринял совершить, учредил в честь своего отца Олимпийские игры. Он также показал им, что они должны общаться друг с другом таким образом, чтобы никогда не быть в состоянии враждебности к своим друзьям, но стать наиболее быстро друзьями своим врагам; и что они должны демонстрировать в скромности поведения к своим старейшинам благожелательное расположение детей к своим родителям; но в своей филантропии к другим — братскую любовь и уважение.

Затем он говорил об умеренности и утверждал, что юношеский возраст должен испытать свою природу, поскольку именно в этот период желания находятся в самом расцвете. Впоследствии он призывал их помнить, что эта добродетель одна из всех подобает мальчику и деве, женщине и тем, кто достиг более зрелого возраста, и что она особенно приличествует младшей части общества. Он также добавил, что эта добродетель одна охватывает блага как тела, так и души, поскольку она сохраняет здоровье, а также стремление к самым достойным занятиям. Но это очевидно из противоположного. Ибо когда варвары и греки воевали друг с другом из-за Трои, каждый из них впал в ужаснейшие бедствия из-за невоздержанности одного человека, отчасти на самой войне, а отчасти при возвращении на родину. И божество постановило, что наказание за одну лишь несправедливость должно длиться тысячу десять лет, предсказав через оракул взятие Трои и повелев, чтобы девы ежегодно посылались локрийцами в храм троянской Минервы. Пифагор также побуждал юношей к приобретению знаний, призывая их заметить, насколько нелепо считать способность к рассуждению самой похвальной из всех вещей и советоваться о других делах посредством нее, но при этом не уделять времени и труда на ее упражнение; хотя внимание, уделяемое телу, подобно порочным друзьям и быстро исчезает, а образованность, подобно достойным и добрым людям, сохраняется до смерти, а некоторым людям обеспечивает бессмертную славу после смерти. Эти и другие подобные наблюдения были сделаны Пифагором отчасти на основе истории, а отчасти на основе [философских] догматов, в которых он показал, что образованность есть естественное превосходство нрава, общее для тех в каждом роде, кто принадлежит к первому классу человеческой природы. Ибо открытия этих людей становятся образованностью для других. Но это по своей природе настолько достойно стремления, что по отношению к другим похвальным объектам достижения невозможно приобщиться к некоторым из них через другого человека, таким как сила, красота, здоровье и мужество; а другими уже не обладает тот, кто передает их другому, таким как богатство, господство и многие другие вещи, о которых мы умолчим. Однако образованность может быть получена другим без малейшего уменьшения того, чем обладает дающий. Подобным же образом некоторые блага не могут быть присущи людям; но мы способны быть наставлены согласно нашему собственному надлежащему и обдуманному выбору. И далее, тот, кто, будучи таким образом наставлен, участвует в управлении делами своей страны, делает это не из дерзости, а из образованности. Ибо образованием люди почти отличаются от диких зверей, греки от варваров, свободные от рабов, а философы от черни. И, короче говоря, те, кто обладает образованностью, имеют такое превосходство над теми, кто ее не имеет, что в одном городе и в одну Олимпиаду нашлось семь человек, которые были быстрее других в беге; и во всей обитаемой части земного шара те, кто преуспел в мудрости, также были числом семь. Но в последующие времена, в которые жил Пифагор, он один превзошел всех остальных в философии. Ибо он называл себя этим именем [т.е. философом], вместо мудреца.

ГЛАВА IX.

И это, действительно, то, что он сказал юношам в гимнасии. Но когда они рассказали своим родителям то, что услышали, тысяча человек, призвав Пифагора в сенат, похвалили его за то, что он сказал их сыновьям, и попросили его, если у него есть что-либо полезное сказать кротонцам, раскрыть это тем, кто стоит во главе управления. Он также первым посоветовал им построить храм Музам, чтобы они могли сохранить существующее согласие. Ибо он заметил, что все эти божества называются одним общим именем [Музы], что они существуют в сопряжении друг с другом, особенно радуются общим почестям и, короче говоря, что всегда существует один и тот же хор Муз. Он также далее заметил, что они заключают в себе симфонию, гармонию, ритм и все то, что обеспечивает согласие. Они также доказывают, что их сила распространяется не только на прекраснейшие теоремы, но также на симфонию и гармонию вещей. Затем он сказал, что им необходимо осознать, что они получили свою страну от множества граждан как общий залог. Следовательно, им требовалось управлять ею так, чтобы они могли верно передать ее своему потомству как наследственное владение. И что это будет твердо осуществлено, если они будут во всем равны гражданам и ни в чем ином не будут превосходить их, кроме справедливости. Ибо люди, зная, что всякое место требует справедливости, утверждали в баснях, что Фемида имеет тот же порядок, что и Юпитер, что Дике, т.е. справедливость, восседает рядом с Плутоном, и что Закон установлен в городах; чтобы тот, кто не поступает справедливо в делах, которые его положение в обществе требует от него выполнять, мог в то же время казаться несправедливым по отношению ко всему миру. Он добавил, что сенаторам подобает не использовать никого из Богов для клятвы, но что их речь должна быть такой, чтобы делать их достойными веры даже без клятв. А также, что они должны так вести свои собственные домашние дела, чтобы сделать управление ими объектом своего обдуманного выбора. Что они должны также искренне относиться к своему потомству, как к единственным животным, которые имеют ощущение этого понятия. И что они должны так общаться с женой, спутницей жизни, чтобы помнить, что другие договоры выгравированы на таблицах и столбах, но договоры с женами вписаны в детей. Что они должны также стремиться быть любимыми своим потомством не через природу, причиной которой они не были, а через обдуманный выбор: ибо это добровольное благодеяние.

Он далее заметил, что им следует быть осторожными, чтобы не иметь связи ни с кем, кроме своих жен, дабы жены не опорочили род из-за небрежности и порочного поведения мужей. Что им следует также помнить, что они приняли своих жен от Вестиного очага с возлияниями и привели их домой, как если бы они были просительницами, в присутствии самих Богов. И что посредством упорядоченного поведения и умеренности они должны стать примерами как для своих собственных семей, так и для города, в котором они живут. Что помимо этого они должны позаботиться о том, чтобы предотвратить совершение кем-либо порочных поступков, дабы правонарушители, не боясь наказания законов, не остались скрытыми; и, почитая прекрасные и достойные нравы, они должны быть побуждены к справедливости. Он также призывал их изгнать вялость из всех своих действий; ибо он говорил, что возможность есть единственное благо в каждом действии. Но он определил разлучение родителей и детей друг от друга как величайшее из бедствий. И сказал, что самым превосходным человеком следует считать того, кто способен предвидеть, что будет выгодно для него самого; но что вторым по превосходству является тот, кто понимает, что полезно, исходя из того, что случается с другими. Но что худшим из людей является тот, кто ждет осознания того, что есть лучшее, пока сам не пострадает. Он также сказал, что те, кто желает быть почитаемыми, не ошибутся, если будут подражать тем, кто увенчан в беге: ибо они не вредят своим противникам, а лишь желают, чтобы они сами одержали победу. Так же подобает и тем, кто участвует в управлении общественными делами, не обижаться на тех, кто им противоречит, но приносить пользу тем, кто им послушен. Он также призывал каждого, кто стремится к истинной славе, быть в действительности таким, каким он желает казаться другим: ибо совет не является столь священной вещью, как похвала; поскольку первое полезно только среди людей, а последняя по большей части относится к Богам. И после всего этого он добавил, что их город был основан Геркулесом в то время, когда он гнал быков через Италию, будучи оскорбленным Лацинием; и когда, оказывая помощь ночью Кротону, он убил его по неведению, полагая, что он враг. После чего Геркулес пообещал, что город будет построен вокруг гробницы Кротона и будет назван от него Кротоной, когда он сам станет причастником бессмертия. Поэтому Пифагор сказал, что им подобает справедливо воздать благодарность за полученное благо. Но кротонцы, услышав это, построили храм Музам и отпустили блудниц, которых они привыкли иметь. Они также попросили Пифагора побеседовать с мальчиками в храме Пифийского Аполлона, а с женщинами — в храме Юноны.

ГЛАВА X.

Пифагор, уступая их желанию, как говорят, дал мальчикам следующий совет: чтобы они никого не поносили и не мстили тем, кто поносит. Он также призывал их уделять прилежное внимание обучению, которое получает свое название от их возраста. Он добавил, что скромному юноше легко сохранить честность на протяжении всей жизни; но что трудно достичь этого тому, кто от природы не был хорошо расположен в этом возрасте; или, скорее, невозможно, чтобы тот, кто начинает свой путь с дурного побуждения, хорошо добежал до конца. Помимо этого, он заметил, что мальчики наиболее дороги божеству, и поэтому во времена великой засухи их посылали городами умолять о дожде у Богов, вследствие убеждения, что божество особенно внимательно к детям; хотя те, кому позволено постоянно общаться со священными церемониями, едва достигают очищения в совершенстве. По этой причине также самые человеколюбивые из Богов, Аполлон и Любовь, повсеместно изображаются на картинах имеющими возраст мальчиков. Также признано, что некоторые из игр, в которых победители увенчиваются, были учреждены ради мальчиков; Пифийские, действительно, вследствие того, что змей Пифон был убит мальчиком; а Немейские и Истмийские — из-за смерти Архемора и Меликерта. Помимо сказанного, также, пока строился город Кротона, Аполлон пообещал основателю, что даст ему потомство, если он приведет колонию в Италию; из чего, выводя, что Аполлон провиденциально заботился об их размножении и что все Боги уделяли внимание каждому возрасту, они должны сделать себя достойными их дружбы. Он добавил, что они должны упражняться в слушании, чтобы быть способными говорить. И далее еще, что как только они вступили на путь, по которому намерены следовать до старости, они должны следовать по стопам тех, кто предшествовал им, и никогда не противоречить тем, кто старше их самих. Ибо так в будущем они справедливо будут считать правильным, чтобы и их не обижали младшие. Из-за этих увещеваний следует признать, что он заслуживал того, чтобы его не называли собственным именем, но чтобы все люди называли его божественным.

ГЛАВА XI.

Но женщинам, как говорят, он беседовал о жертвоприношениях следующим образом: во-первых, действительно, как они хотели бы, чтобы другой человек, который намеревался молиться за них, был достойным и добрым, потому что Боги внимают таким; так же необходимо, чтобы они в высшей степени ценили справедливость и скромность, чтобы Боги были охотно расположены услышать их молитвы. Во-вторых, они должны предлагать Богам такие вещи, которые они произвели своими собственными руками, и должны приносить их к алтарям без помощи слуг, такие как пироги, соты и ладан. Но чтобы они не поклонялись божеству кровью и мертвыми телами, и не предлагали много вещей в одно время, как если бы они никогда не собирались жертвовать снова. Что касается также их общения с мужчинами, он призывал их помнить, что их родители даровали женской природе, чтобы они любили своих мужей в большей степени, чем тех, кто был источниками их существования. Что вследствие этого они поступили бы хорошо, либо не противодействуя своим мужьям, либо думая, что они тогда победили, когда подчиняются им. Далее, в том же собрании также, как говорят, Пифагор сделал то знаменитое замечание, что свято для женщины после связи со своим мужем совершать священные обряды в тот же день; но что это никогда не свято после того, как она была связана с каким-либо другим мужчиной. Он также призывал женщин использовать слова доброго предзнаменования на протяжении всей жизни и стремиться к тому, чтобы другие предсказывали о них добрые вещи. Он также увещевал их не разрушать народную славу и не винить сочинителей басен, которые, обозревая справедливость женщин, исходя из того, что они предоставляют другим одежду и украшения без свидетеля, когда это необходимо для какого-либо другого лица, и что ни судебные тяжбы, ни противоречия не возникают из этого доверия, — выдумали, что три женщины использовали один глаз на всех из-за легкости их общения друг с другом. Он далее заметил, что тот, кто называется мудрейшим из всех остальных и кто дал устройство человеческому голосу и, короче говоря, был изобретателем имен, был ли он Богом или демоном, или неким божественным человеком, осознав, что род женщин наиболее приспособлен к благочестию, дал каждому из их возрастов наименование какого-либо Бога. Поэтому он называл незамужнюю женщину Корой, т.е. Прозерпиной; но невесту — Нимфой; женщину, которая родила детей, — Матерью; а бабушку, согласно дорийскому диалекту, — Майей. В соответствии с чем также оракулы в Додоне и в Дельфах раскрываются в свет через женщину. Но благодаря этой похвале, относящейся к благочестию, как говорят, Пифагор произвел столь великое изменение в женском одеянии, что женщины больше не осмеливались одеваться в дорогостоящие одежды, но посвятили многие мириады своих одеяний в храме Юноны. Эффект этой беседы, как говорят, был таков, что в области кротонцев верность мужа жене повсеместно прославлялась; [подражая в этом отношении] Улиссу, который не хотел принимать бессмертие от Калипсо при условии, что он оставит Пенелопу. Поэтому Пифагор также заметил, что женщинам остается проявить свою честность перед своими мужьями, чтобы они могли быть столь же прославлены, как Улисс. Короче говоря, записано, что благодаря вышеупомянутым беседам Пифагор получил немалую честь и уважение как в городе кротонцев, так и по всей Италии.

ГЛАВА XII.

Также говорят, что Пифагор был первым, кто назвал себя философом; это не было новым именем, но предварительно наставляющим нас полезным образом в вещи, соответствующей имени. Ибо он сказал, что вступление людей в настоящую жизнь напоминает шествие толпы к какому-либо публичному зрелищу. Ибо там люди всякого рода собираются с разными взглядами; один спешит продать свои товары ради денег и выгоды; другой — чтобы приобрести славу, демонстрируя силу своего тела; и есть также третий класс людей, и притом наиболее либеральных, которые собираются ради обозрения мест, прекрасных произведений искусства, образцов доблести и литературных произведений, которые обычно демонстрируются по таким случаям. Так же и в настоящей жизни люди самых разных занятий собраны вместе в одном и том же месте. Ибо одни движимы желанием богатства и роскоши; другие — любовью к власти и господству; а третьи одержимы безумным честолюбием ради славы. Но самый чистый и неиспорченный характер — это характер человека, который отдает себя созерцанию самых прекрасных вещей и которого подобает называть философом. Он добавляет, что обозрение всего неба и звезд, которые вращаются в нем, действительно прекрасно, когда рассматривается их порядок. Ибо они получают эту красоту и порядок через причастие к первой и умопостигаемой сущности. Но эта первая сущность есть природа числа и разумов [т.е. продуктивных принципов], которая пронизывает все вещи и согласно которой все эти [небесные тела] элегантно устроены и подобающе украшены. И мудрость, действительно, истинно так называемая, есть некая наука, которая занимается первыми прекрасными объектами, и притом божественными, нетленными и обладающими неизменным тождеством существования; через причастие к которым и другие вещи могут называться прекрасными. Но философия есть стремление к вещи такого рода. Внимание, следовательно, к образованности также прекрасно, которое Пифагор расширил, чтобы осуществить исправление человечества.

ГЛАВА XIII.

Более того, если мы можем верить столь многим древним и заслуживающим доверия историкам, которые писали о нем, слова Пифагора содержали нечто отзывающее и увещевательное, что распространялось даже на иррациональных животных; из чего можно сделать вывод, что обучение преобладает в тех, кто наделен интеллектом, поскольку оно укрощает даже диких зверей и тех, которые считаются лишенными разума. Ибо говорят, что Пифагор задержал даунийского медведя, который нанес тяжелейший вред жителям, и что, нежно погладив его рукой в течение долгого времени, накормил его маисом и желудями и принудил его клятвой больше не трогать ни одного живого существа, он отпустил его. Но медведь сразу после этого скрылся в горах и лесах и с того времени никогда не был замечен нападающим на какое-либо иррациональное животное. Заметив также быка в Таренте, пасущегося на пастбище и поедающего среди прочего зеленые бобы, он посоветовал пастуху сказать быку, чтобы тот воздержался от бобов. Пастух, однако, посмеялся над ним и сказал, что он не понимает языка быков, но если Пифагор понимает, то напрасно советовать ему говорить с быком, а подобает, чтобы он сам посоветовал животному воздержаться от такой пищи. Пифагор, следовательно, подойдя к уху быка и долго шепча в него, не только заставил его тогда воздержаться от бобов, но говорят, что он никогда после этого не пробовал их. Этот бык также жил долгое время в Таренте возле храма Юноны, где он оставался, когда был стар, и назывался священным быком Пифагора. Его также кормили те, кто приходил к нему с человеческой пищей. Когда также случалось, что он беседовал со своими близкими о птицах, символах и знамениях и замечал, что все они являются вестниками Богов, посланными ими тем людям, которые истинно дороги Богам, говорят, что он спустил орла, который летел над Олимпией, и, нежно погладив его, отпустил. Благодаря этим вещам, следовательно, и другим вещам, подобным этим, он продемонстрировал, что обладает тем же господством, что и Орфей, над дикими животными и что он привлекал и удерживал их силой голоса, исходящего из уст.