«На новых пастбищах»

Мистер Уиллоуби надел свой длинный черный сюртук, миссис Уиллоуби достала свой шляпку в цветочек, и вместе они спустились к набережной — пошли пешком, вместо того чтобы ехать, как им следовало бы, в одном из ветхих местных извозчиков. Прежде чем они смогли нанять скромную лодку и отправиться к кораблю, генерал-губернатор, лорд-верховный командующий баржей, имперский сборщик таможенных пошлин и все остальные жители, имеющие реальное значение, отправились на катере и взяли на себя заботу о морских офицерах. Сразу же были организованы званые обеды и бал во «Дворце». Слуга в клубе поспешил и достал еще одну бутылку шотландского виски, а городской оркестр начал собираться в кафе. Галливансии не было дела до скромного американца типа Уиллоуби, но она устроила истерический прием великолепному военному кораблю и щеголеватым людям в форме. За первой выпивкой американцам рассказали удивительную историю нового консула и заверили, что он «странный тип». И морские офицеры, привыкшие слышать, как клевещут на американских консулов, не проявили дальнейшего интереса к представителю своего правительства; просто пожали ему руку, когда он поднялся на борт, сказали ему чувствовать себя как дома, а затем устремились к ярким огням и веселью, которые были предоставлены им придворными кругами Галливансии.

Мистер и миссис Уиллоуби оказались в стороне, и они вернулись домой, не осмеливаясь говорить о том, что произошло. Но это был тот день, который заставил их решить вернуться в Мичиган. Мистер Уиллоуби написал в Госдепартамент и сказал, что климат ему не подходит. И когда они уплыли, «Джим» был единственным человеком, который пришел на пристань, чтобы попрощаться с ними.

Как «экс-консул в Галливансии» мистер Уиллоуби более чем когда-либо является уважаемой фигурой в своем собственном городе. Несомненно, у него больше серого вещества, больше христианского милосердия и больше здравого смысла, чем можно было бы коллективно собрать у всех мелких чиновников в Галливансии. И всё же Галливансия считала его очень плохим оправданием для консула. Морские офицеры видели в нем благонамеренного «деревенщину», который дискредитировал их родную страну из-за своего незнания социальных форм.

Поэтому давайте посылать консулов, которые могут создать «фасад». Пусть каждый консул носит форму тамбурмажора. Убедитесь, что он может танцевать всю ночь, играть в бридж и не отставать от морской толпы, когда дело доходит до выпивки. Пусть он будет высокомерен с обслуживающими классами, но весел с военными. Убедитесь, что он питает отвращение ко всем формам труда. Такой консул прольет славу на нашу любимую страну и никогда не испытает несчастной судьбы «Старика» Уиллоуби.

В НЕАПОЛЕ

ГЛАВА X

МИСТЕР ПИЗЛИ И ЕГО ЯРКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ О ЗАРУБЕЖНЫХ КРАЯХ

В Неаполе — и мистер Пизли все еще с нами.

Мистер Пизли все еще с нами

Мы ждали его в Лондоне, пока он не нашел свой потерянный багаж, и он был так благодарен, что решил поехать с нами.

Он сказал, что он свободен и без каких-либо определенных планов, и ему всегда было спокойнее путешествовать с людьми, которые были такими же новичками и так же напуганы, как и он сам.

Неделю назад мы были в Лондоне — шлепали по влажной и мрачной смеси грязи и снега, которая покрывала темные улицы.

Сегодня утром мы греемся в кристальном солнечном свете Неаполя — синий залив с очертаниями полумесяца с одной стороны, белые стены поднимающегося города с другой, Везувий, вырисовывающийся вдалеке за дымчатой завесой, и туристы, заполняющие пейзаж на переднем плане.

Три больших парохода стоят на якоре в гавани — один из Генуи, один из Марселя и один из Нью-Йорка — и все тяжело нагружены американцами, около шестидесяти из которых будут нашими попутчиками до Александрии. Отели переполнены паломниками-янки, и каждый неаполитанец, у которого есть на продажу имитация коралла и целлулоидный черепаховый панцирь, носит ожидающую улыбку.

Лошади, похожие на зайцев, привязанные к разваливающимся маленьким викториям, устало опираются на свои оглобли, ибо это напряженные дни. Дни жатвы близки. Американцы прибыли. Англичанка, которая видела орду на улицах здесь, заметила сегодня утром другу: «Должно быть, в Америке сейчас ужасно одиноко».

И она говорила это всерьез.

Это была довольно напряженная неделя для мистера Пизли. Мистер Пизли пристрастился к привычке делать заметки. Каждый вечер в отеле он достает маленькую книжку в кожаном переплете, подаренную ему страховой компанией в Америке в знак признательности за то, что он выплатил компании все свои наличные деньги за последние пятнадцать лет, и в этом небольшом томе он записывает краткие памятки.

У мистера Пизли лаконичный стиль. Иногда он использует сокращения. Его английский не самого научного толка. Поскольку он пишет только для себя, это не имеет значения.

Записная книжка Пизли, после двадцати дней в Европе, полна содержательной информации и содержит много ярких моментов из жизни в Старом Свете. С разрешения мы воспроизводим ее здесь.

ЛОНДОН

«По ордеру. — Каждый человек в Лондоне, который продает что-либо, от пуговицы для воротника до колесницы с четверкой лошадей, делает это «по назначению» или «по ордеру». Бедняк открывает магазин — бизнес идет плохо. Он пытается продать мыло для бритья. Однажды королевская особа заходит и покупает кусок за 6 пенсов, что бы это ни значило. Дилер выставляет золотую вывеску о том, что он снабжает королевскую семью пеной. Публика ломает витрины, добираясь до его товара. Все истинные демократы теоретически игнорируют это поклонение королевской власти из вторых рук, но, тем не менее, заметьте, что магазины с поднятыми единорогами спереди и рекомендациями от их Королевских Величеств — это те, которые привлекают скромного американского туриста.

«Оперные шляпы. — Забрел в шляпный магазин и обнаружил, к своему изумлению, что владелец был изобретателем оперной, или гармошечной, шляпы. Удивлен — всегда полагал, что над ней работали по крайней мере дюжина человек. У заведения были документы, доказывающие, что первая складная шляпа была изготовлена на том самом месте, где я стоял. Владелец еще не был посвящен в рыцари — вероятно, недосмотр.

«Резиновая мостовая. — Большой крытый двор отеля «Савой» вымощен блоками мягкой резины размером три фута. Постоянная процессия кэбов в и из двора, и резина заглушает звук. Хорошая идея — должна использоваться на всех улицах Нью-Йорка. Появляется новая лошадь кэба — никогда не сталкивалась с резиновой мостовой — шумно цокает по асфальту — внезапно попадает на мягкую резину и начинает подпрыгивать вверх-вниз, как теннисный мяч. Странный взгляд появляется в глазах лошади, и она приседает, как кролик, оглядывается через плечо на кучера и, кажется, спрашивает: «С чем я столкнулась?» Подлая шутка для зеленой лошади. Должен быть вывешен предупреждающий знак».

С чем я столкнулся?

«Голод в брюках». Один тип английских парней, уже слишком взрослых для хлеба с джемом, но еще недостаточно взрослых для мюзик-холлов, носит необычайные брюки — очень узкие в штанинах и подвернутые выше верха ботинок (я имею в виду ботинки), из-за чего они выглядят худыми и похожими на птиц.

«Английская драма». Вчера вечером смотрел новую проблемную пьесу — пьеса новая, а куча проблем все та же. Каждый главный герой не смог жениться или выйти замуж за того человека противоположного пола, в которого был действительно влюблен. Браки не мешали любовным интригам, а лишь помогали запутать сюжет. Понял, почему у нас в Штатах никогда не будет великой национальной драмы — у нас нет открытых каминов, в которых можно было бы уничтожить компрометирующие бумаги. Уничтожить бумаги в паровом радиаторе невозможно.

Лондонский совет графства (L.C.C.). В музыкальных комедиях, пантомимах и мюзик-холлах полно саркастических упоминаний L.C.C., что означает Лондонский совет графства. Совет прокладывает новые улицы, сносит старые здания, возводит новые и тратит деньги, как моряк в увольнительной. Их расточительность вызывает огромное возмущение у низкопробных комиков и других крупных налогоплательщиков, в то время как бедняки, получающие парки, солнечный свет и душевые бесплатно, благословляют L.C.C. Публика во фраках в театрах, похоже, невзлюбила L.C.C., но они очень поддерживают мистера Чемберлена, несмотря на его недавнее поражение. Мистер Чемберлен во многом похож на мистера Брайана — то есть почти все им восхищаются, но голосует за него недостаточное количество людей. Несмотря на протесты домовладельцев, L.C.C. смело продолжает гигантскую задачу по модернизации и украшению Лондона. Спросил англичанина, почему L.C.C. так сильно критикуют. Он ответил, что если задеть британца за живое в районе его кошелька, он издаст такой вопль, что его будет слышно в Лабрадоре. Он не использовал именно эти слова, но именно это имел в виду.

«Снегопад». Прошлой ночью на Пикадилли-циркус упало несколько снежинок; едва ли хватило бы, чтобы покрыть землю этим утром, но все говорят о «снегопаде». Лондон намного опережает нас по части туманов, но их снегопады — сущая любительщина.

«Уголь». Покупаю уголь квартами — по сорок центов за кварту. Если бы я топил камин так, как дома, тратил бы 100 долларов в день. Служащий, который приносит топливо в мой номер в маленькой жестяной мерке, настаивает на том, чтобы называть его «углями» (coals), но я не думаю, что его достаточно, чтобы оправдать использование множественного числа.

ПАРИЖ

«Переправа». Турбинное судно из Дувра в Кале неслось, как испуганный олень, и качалось, как пьяная утка. Всю дорогу держался за перила, пристально глядя на колеблющийся горизонт и задаваясь вопросом, зачем я покинул дом — мрачный, заснеженный пейзаж на всем пути от Кале до Парижа. После обеда пошел в мюзик-холл и узнал, что в Париже может быть довольно тепло даже в разгар зимы.

«Слежка за кэбом». Кэб с «таксиметром» — великое изобретение: небольшое часовое устройство сбоку от сиденья позволяет пассажиру сидеть, наблюдать за индикатором и знать, как растет его счет. В начале индикатор установлен на семьдесят пять сантимов. Другими словами, вы должны пятнадцать центов еще до того, как тронетесь с места. Затем он щелкает, прибавляя по десять сантимов, и когда вы добираетесь до места назначения, не остается шансов для спора относительно итоговой суммы. Что им теперь нужно в Париже, так это механизм, предотвращающий выбор водителем окольного пути.

«Просто ради забавы». Странная эпидемия убийств в Париже. Две или три смерти каждую ночь, не из мести или ради грабежа, а просто чтобы удовлетворить болезненное желание отнять жизнь. Говорят, что среди определенных безрассудных слоев хулиганов стало модой для амбициозных персонажей выходить ночью и убивать нескольких запоздалых прохожих просто из духа бравады, чтобы заработать репутацию среди своих сообщников. Кажется несправедливым по отношению к прохожим. В одном из театров, где представляли «ревю» или мешанину из пародий на актуальные темы, новый тип игривого убийцы был изображен стоящим на углу и расстреливающим одного за другим около двадцати пяти граждан, которым довелось проходить мимо. Это представление было почти так же хорошо, как шоу Буффало Билла, и доставило большое удовольствие публике.

«Дорогой сон». От Парижа до Марселя примерно такое же расстояние, как от Чикаго до Питтсбурга. Стоимость спального места — около 10 долларов; общая стоимость проезда ночным поездом — около 30 долларов. Два цента за фунт за весь багаж сверх жалких пятидесяти шести фунтов. Неудивительно, что люди ездят днем в вагонах-холодильниках и пытаются согреться, забираясь под сотни фунтов «ручной клади». Все, у чего есть ручка, считается «ручной кладью». На некоторые сумки из воловьей кожи, должно быть, ушло по две-три коровы.

«Чайная привычка». Чайная привычка захватила Париж. В «Гранд-отеле» и многих кафе около пяти часов вечера происходит общий сбор: все пьют чай и едят пирожные. Это не так деморализует, как привычка к абсенту, но более коварно.

«Американская музыка». После того как «кун-сонг» (песня в стиле менестрелей) зарабатывает пенсию в Соединенных Штатах, она попадает в Париж и воспринимается как поразительная новинка. Все «ревю» усыпаны песнями, популярными у нас дома года два назад — французы верят, что все американцы изо дня в день посвящают себя накоплению огромных богатств и распеванию кун-сонгов.

«Устрицы». Пошел на ужин в знаменитый рыбный и устричный ресторан. Галльская устрица носит глубокий румянец стыда и на вкус как день после приема каломели. Подумал, что хрен мог бы улучшить, смягчить или вовсе перебить вкус, поэтому попытался заказать его. Знал, что «лошадь» — это «cheveau», а «красный» — «rouge», но не мог вспомнить по-французски «ish» (хрен — horseradish), так что пришлось обойтись без него. Несколько разочарован своим французским. Почти так же плох, как у бывшего американского консула, которому после восьми лет в Париже пришлось посылать за переводчиком, чтобы узнать, что значит «oui». «Merci» я освоил, но все еще произношу его как «mercy».

МАРСЕЛЬ

«Снова снег». Чем дальше на юг мы едем, тем холоднее погода и глубже снег. Готовлю свои меха для Каира. Десять часов в поезде из Парижа в Марсель, завернувшись в одеяло и считая бородавки на лице иностранного коммивояжера, сидевшего напротив. Ни разу не насчитал одинаково. Весь долгий месяц с нетерпением ждал этой поездки через солнечную Францию. Мечтал о зеленых пейзажах, улыбающихся в мягком тепле, о величественных тополях, ведущих к фиолетовым холмам, и о счастливых рабочих, поднимающих глаза от своего труда в полях, чтобы улыбнуться нам и поприветствовать нас, когда мы проносимся мимо. Совсем не похоже. Скорее в духе Северной Дакоты. Все говорят, что это самые сильные холода, которые Южная Франция знала за многие годы. Они приберегли всю свою холодную погоду, чтобы вывалить ее на меня, когда я приеду.

«Буйабес» (правописание не гарантируется). В Марселе есть только одно дело — поехать в отличный ресторан, построенный на скале с видом на залив, и отведать буйабес. Блюдо, воспетое в песнях и историях. Часто упоминается в «Трильби». Возможно, именно это и было не так со Свенгали. И буйабес, и «Марсельеза» были изобретены в Марселе. Майонез происходит из другого места. Буйабес — это сочетание супа, рагу, похлебки и нью-йоркского отварного обеда. В нем много ингредиентов. Говорят, туда кладут то, чего у них больше всего — морского окуня, омаров, раков, овощи, соусы — все, кроме лицензии. Вкус мне очень понравился — сначала, когда я его ел, а потом и весь остаток дня и вечера.

«Замок Иф». Выходя из гавани, мы прошли очень близко к замку Иф, суровой крепости-тюрьме, венчающей огромную скалу, круто поднимающуюся из залива. Граф Монте-Кристо был заключен здесь. Человек на борту сказал, что персонаж Эдмона Дантеса полностью вымышленный, придуманный Дюма. Должно быть, ошибка, так как я видел ту самую маленькую скалу, на которой Джеймс О'Нил обычно стоял в конце первого акта и восклицал: «Мир принадлежит мне!». Все в точности как на сцене, если не считать кальциевого света.

НЕАПОЛЬ

«Корабельный парикмахер». Во время перехода из Марселя на «dampfer» (нем. лодка) погода смягчилась, так что мне понадобилось только одно пальто. Познакомился с парикмахером. Часто возникают трудности с тем, чтобы поладить с капитаном, но с парикмахером обычно удается найти общий язык. Хороший парикмахер — это бюро информации, штаб-квартира сплетен, и он знает, каким будет рейс. Парикмахер на нашем «dampfer» никуда не годится. Скуповат на разговоры, но силен в арифметике. Взял с меня два франка за бритье, а когда я намекнул, что это дороговато, сказал, что вынужден просить один франк и тридцать сантимов за экстракт ванили, который он нанес мне на волосы. Сказал ему, что не хотел никакого экстракта ванили, но он ответил, что вернуть его обратно в бутылку невозможно. К тому же деньги у него уже были, так что мы пошли на компромисс, позволив ему их оставить. Сказал, что мечтает поехать в Америку. Я ответил, что в Америке, вероятно, найдется место для такого энергичного и мускулистого человека, и пообещал дать ему рекомендательное письмо в «Armour & Co.» в Чикаго.

Пообещал ему письмо в «Armour & Co.», Чикаго

«Бесплатный фейерверк». В сотне миль от берега мы смогли разглядеть неровный овал огня, подвешенный в небе — два потока лавы, стекающие по Везувию. Лучший ориентир и цель для моряка, о которой можно только мечтать. Когда мы были в сорока милях, мы хотели, чтобы капитан замедлил ход, боясь, что он врежется в гору и повредит ее. На следующее утро в гавани мы обнаружили, что все еще находимся в десяти милях от нее.

«Новый Неаполь». За десять лет Неаполь сильно прихорошился. Улицы стали чище, прибавилось новых и претенциозных зданий, запахи исчезли. Гиды, нищие и извозчики не такие назойливые, как раньше, но все еще достаточно плохи, чтобы заслужить казнь на электрическом стуле, если только нельзя подобрать более затяжную форму смерти. Извозчики выглядели подавленными. Муниципалитет недавно запретил любую дополнительную плату за услуги кэба в «fiesta», или праздник. В Италии 300 дней из каждых 365 можно отнести к разряду «fiestas». Каждый американец, высадившийся в Неаполе, оказывался в самом разгаре «fiesta» и должен был платить двойной тариф, или целых тридцать центов золотом, чтобы покататься в одном из открытых экипажей. Тридцать центов кажутся разумной платой, но только не после того, как вы увидите этот экипаж. Чем меньше лошадь в Неаполе, тем тяжелее упряжь. Очевидно, желание иметь примерно одинаковый общий вес в каждом случае.

«Эмигранты». Рядом с нашим кораблем стоял немецкий пароход, готовый отплыть в Америку. Тендер совершал рейсы к доку и обратно, и каждый раз, когда он выходил, он был заполнен до последнего дюйма итальянскими эмигрантами. Мы видели, как сотни из них исчезали на корабле, так много, что казалось, их утрамбовали вниз гидравлическим прессом, иначе для них не нашлось бы места. Все направлялись в страну свободных строить железные дороги. Англичанин хотел знать, почему в это время года такой большой поток эмигрантов. Сказал ему, что они спешат, чтобы проголосовать на апрельских выборах в Чикаго. Он поверил. Если подумать, я и сам в это верю.

Это записная книжка мистера Пизли на данный момент, как раз когда мы отправляемся в Александрию. Он признает, что, возможно, упустил несколько второстепенных достопримечательностей, но с лихвой компенсировал это тем, что забыл упомянуть гробницу Наполеона или «Мулен Руж».

С момента прибытия в Неаполь сегодня утром мистер Пизли договорился с туристическим агентством об обмене билета, и он будет сопровождать нас в Египет.

В КАИРЕ

ГЛАВА XI

КАИР КАК ЕЖЕГОДНОЕ МЕСТО СБОРА АМЕРИКАНЦЕВ И ПОЧЕМУ ОНИ СОВЕРШАЮТ ЭТУ ПОЕЗДКУ

«Мир тесен».

Это одна из заезженных фраз путешественников. Чаще всего ее используют те, кто следует проторенными путями. Другими словами, нам трудно оторваться от своих знакомых. Не то чтобы мы хотели от них оторваться; напротив, когда мы спотыкаемся на какой-нибудь незнакомой улице за шесть тысяч миль от дома и натыкаемся на человека, с которым шапочно знакомы в Чикаго, мы бросаемся ему на шею и называем братом. Это должно быть очень досадно для преступников и знаменитостей, которые пытаются скрыть свою личность, но для обычного путешественника всегда радостный сюрприз — встретить друга, который буквально вырос из-под земли в уголке мира, считающемся отданным на откуп незнакомцам.

Очень досадно для преступников и знаменитостей

Есть определенные места на земле, которые можно классифицировать как штаб-квартиры для странников. Говорят, что в летний сезон любой человек любой национальности, который сядет перед кафе «Café de la Paix» в Париже, может уверенно держать пари, что встретит знакомого менее чем через пятнадцать минут. Трафальгарскую площадь в Лондоне британцы называют истинным ядром цивилизации. Длинный коридор «Уолдорфа» — временное пристанище людей почти отовсюду. На большой «передней веранде» здесь, в отеле «Шеперд» в Каире, вас наверняка будут ждать двое-трое друзей, когда вы приедете. «Гранд-отель» в Иокогаме уже много лет является своего рода расчетной палатой для путешественников — кругосветные мореплаватели отходят в сторону, чтобы пропустить другую толпу. Затем есть (увы, был!) «Палас» в Сан-Франциско и «Аудиториум» в Чикаго — определенные пункты сбора для смертных, которые перемещаются по свету.

Именно когда мы встречаем нашего давно потерянного друга на отдаленной тропинке, мы побуждаемы всплеснуть руками и воскликнуть: «Мир тесен».

Например, перед тем как немецкий пароход отправился из Неаполя в Александрию, на борт поднялась партия новых пассажиров. Когда мы выходили из залива и были почти под сенью Капри, я взглянул на человека в соседнем шезлонге и узнал банкира из Тяньцзиня. Он был удивлен не меньше меня.

Около года назад мы расстались в Сан-Франциско после долгого и приятного путешествия из Шанхая — он продолжил неспешное кругосветное путешествие, а я повез свои бесценные сокровища восточного искусства и разбитый аккредитив обратно в Индиану. Когда мы расставались, прозвучало обычное шаблонное замечание о встрече, но никто из нас не верил, что есть хоть один шанс на миллион, что наши пути пересекутся, так как Тяньцзинь и Терре-Хот — это очень далеко. Я не знаю, что такое «далеко» (far cry), но встречал это выражение в некоторых наших самых туманных диссертациях и, соответственно, приветствовал возможность его использовать.

Человек из Тяньцзиня задержался в Европе и теперь направлялся прямо в Китай. Я в спешке решил поехать в Египет, чтобы помочь 10 000 других студентов исследовать гробницы, и вот мы оказались бок о бок в Средиземном море.

Через несколько минут после столкновения с ним я имел удовольствие познакомиться с молодой женщиной, которая сказала, что она сестра Генри Биллкампа из Чикаго. Она спросила меня, помню ли я обстоятельства, при которых я встретил Генри, и я ответил ей, что не могу их забыть.

Несколько лет назад в Чикаго я жил в большом заведении, вспомогательной особенностью которого была прекрасная турецкая баня. Многие из наших лучших людей приходили в баню каждый день после обеда, сначала потея в паровой комнате, затем оттираясь, потом душ, а после этого бассейн — к тому времени большая часть угольной пыли могла быть удалена. Генри Биллкамп пришел в баню однажды днем и принес с собой чемодан, содержащий его вечернюю одежду и аксессуары. Генри должен был жениться на следующий день, и в тот вечер он и невеста должны были быть гостями на большом званом обеде на южной стороне. Генри посмотрел на часы и обнаружил, что может поваляться в бане час, прежде чем прыгать в вечерний костюм. Поэтому он поставил свой чемодан в один из углов раздевалки и через несколько минут присоединился к неформальному кругу, который обычно называли «Клубом потоотделения».

Можно сказать мимоходом, что Генри был очень достойным молодым человеком с первоклассными способностями и что он был построен по общим очертаниям флагштока. Он пронзал атмосферу на значительное расстояние в вертикальном направлении, но никогда не загораживал вид никому, кому случалось стоять позади него.

Пока Генри Биллкамп был в паровой камере, занятый излишней задачей дальнейшего похудения, Боб Гримли вошел в банное отделение с чемоданом. Привычка к чемодану очень сильно укоренилась в оживленных городах. Чтобы ехать домой, а потом возвращаться, ушло бы два часа.

Боб Гримли был невысоким человеком, весившим около двухсот пятидесяти фунтов и по форме напоминавшим оливку. Ему нужно было попариться в спешке, потому что он должен был успеть на поезд, уехать в Оук-Парк, а затем быстро одеться, перекусить и поиграть в покер. Поэтому он с разбегу плюхнулся в воду, выскочил, впрыгнул в свою одежду, схватил чемодан Генри Биллкампа и умчался в Оук-Парк.

Было полседьмого, когда Генри Биллкамп поднялся из бассейна и поспешил в раздевалку. Обед должен был быть в семь. Он открыл чемодан и начал вынимать одежду в форме воздушных шаров, а затем закричал, призывая слугу. Где его чемодан? Никто, казалось, не знал. О, да; мистер Гримли вышел из той комнаты с чемоданом и ушел — никто не знал куда. Генри стоял там, сжимая в каждой руке огромный предмет одежды, и медленно застыл от ужаса, когда на него нахлынуло полное понимание ситуации. Менее чем через полчаса он должен был присоединиться к ним — невесте, родственникам, друзьям. Огни уже горели, цветы на столе, вино охлаждалось, кареты начинали прибывать. Это должен был быть вечер всей его жизни. Мог ли он появиться на этом блестящем мероприятии в качестве главного аттракциона в мешковатом костюме за восемь долларов и дать какое-то жалкое объяснение о потере своих вещей в турецкой бане? У него был старый костюм дома, но он был в милях от дома. Кучер прислал сообщение, что мистер Гримли с чемоданом уехал на железнодорожную станцию. Это решило все. Генри решил прыгнуть в бассейн и покончить со всем этим.

Пока он сокрушался, пришел друг из другой раздевалки, чтобы узнать, в чем дело. Генри, едва одетый, прислонился к стене и голосом, сдавленным от рыданий и ругательств, обрисовал свое ужасное положение. Друг, слушая, внезапно издал радостный крик.

«У меня есть!» — воскликнул он. — «Во всем мире есть только один человек с фигурой, хоть немного похожей на твою, и он как раз здесь, в здании. Идем! Надень халат. У нас двадцать минут! Мы успеем. Идем!»

Через несколько секунд двое взволнованных людей, один одетый, а другой полу-, ворвались в мою комнату. Это была долгая история, но могли ли они одолжить ассортимент вечерней одежды? Могли ли? Я был рад узнать, что кто-то в мире хочет надеть этот костюм.

Ни один пожарный, едущий на пожар, не одевался с такой быстротой, с какой мы одевали истеричного Генри. Все сидело на нем идеально. Рубашка, воротник, брюки, жилет, фрак, цилиндр, галстук, перчатки, запонки, пуговицы — все точно по его размеру. Ничего из этого наряда никогда не сидело на мне, но когда мы закончили с Генри, он был выше всякой критики. Он буквально плакал от радости, когда мы вывели его к карете, подсадили и отправили на юг, с одиннадцатью минутами в запасе. Он прибыл вовремя. Несколько недель спустя он каждый день садился и писал мне письмо с благодарностью и заявлял, что никогда не забудет меня и услугу, которую я ему оказал. Конечно, для меня было бы невозможно забыть того, кто так хорошо смотрелся в моей вечерней одежде, и было истинным удовольствием встретить сестру Генри. Она сказала, что давно хотела взглянуть на меня. Она не верила, что в мире есть еще один живой смертный, чья одежда подошла бы Генри, но теперь она увидела, что ошибалась.

Приятно узнать, что люди, с которыми мы никогда не встречались, давно интересовались нами. Продолжая ту же мысль, часто бывает разочаровывающе узнать, что люди, наиболее глубоко интересующиеся нами, — это те, кто никогда нас не встречал. Чтобы не запутаться, давайте вернемся на лодку.

Нашим основным грузом был медовый месяц. У нас было шесть молодоженов, которые рекламировали всему миру факт своего внезапного счастья, и еще три пары были под подозрением. Мужчины слонялись в курительной комнате, как бы создавая впечатление, что они закалены в браке, но они слишком часто выглядывали в иллюминаторы и совершали много прогулок на палубу.

Три другие пары под подозрением

Одна немецкая пара была самой «молодоженистой» командой, которую кто-либо из нас когда-либо видел. Не думаю, что они знали, что находятся на лодке. Они могли подозревать, но это действительно не имело никакого значения. Они были в трансе, ехали на облаке благовоний, пропитанные блаженством. Он был средних лет, с рыжими торчащими бакенбардами и носом с угловатым переломом посередине. Она была невысокой и пухлой, с блестящим, как будто натертым маслом, лицом. Ни один из них не был создан согласно планам и спецификациям «Юной мечты любви», и все же пожирающее обожание, которое играло между Ромео и Джульеттой, было почти ледяным по сравнению с этим особым сортом тевтонской любви. Они редко находились на расстоянии более трех дюймов друг от друга, он смотрел в ее глаза с тоской, которая была невыразима (даже по-немецки), а она смотрела прямо на него в краснеющем восторге и, казалось, говорила себе: «Только подумай! Он принадлежит мне, вместе с бакенбардами!» Этого было почти достаточно, чтобы побудить кого-то жениться.

«— Вместе с бакенбардами»

Они дрейфовали так высоко над землей, что забыли о морской болезни. Остальные молодожены отправились в свои каюты.

Есть ли что-то столь же извращенное, причудливое, дразнящее и полное сюрпризов, как наш старый друг погода? Когда теплое солнце просочилось нам на спины в Неаполе, мы радовались и говорили: «Наконец-то мы нашли лето». Мы с нетерпением ждали трех теплых дней на синем Средиземном море и даже начали вспоминать, куда мы упаковали летнюю одежду на дне сундука. В течение первой ночи мы прошли между Сциллой и Харибдой. Они звучат как команда акробатов, но на самом деле это мысы, охраняющие узкий Мессинский пролив. Было совсем темно, когда мы проходили, и мы уже легли спать, но на следующее утро прочитали о них в «Бедекере» и были очень довольны тем, что были так близко к ним. Не то чтобы мы могли их описать, но отныне мы можем на них ссылаться.

После того как мы обогнули южное побережье Италии и взяли курс на Александрию, мы попали в такую погоду, которая потеряла ориентиры и заблудилась, придя с северной Атлантики. Ветер дул штормовой. Мы сидели, сжавшись в своих самых теплых накидках. Хороший корабль кидало и кидало, а потом кидало еще больше. И это было Средиземное море! Мы обещали себе лежать, греясь в мягком тепле, и считать латинские паруса, когда они проплывали мимо. Мы ожидали увидеть всю поверхность Средиземного моря почти такой же оживленной, как Стейт-стрит и Мэдисон, или Бродвей и Сорок вторая — суда всех описаний, пересекающие синюю рябь, непрерывный водный биоскоп. На самом деле мы три дня ехали по водам, таким же одиноким и пустым, как воды северной части Тихого океана, где курс настолько ясен, что капитан, выйдя в море, может привязать штурвал, спуститься вниз и играть в домино.

Наше холодное путешествие из Неаполя в Александрию навело на некоторые размышления о путешествиях в целом. Откуда эта англосаксонская страсть к скитаниям? Каир сегодня абсолютно переполнен американцами. Континент Европы находится в двух днях пути на скоростном катере; Париж — еще в двух днях, а Лондон — менее чем в неделе обычными способами передвижения. Америка лежит в трех тысячах миль за самым отдаленным европейским городом и через штормовые воды, и все же Америка, кажется, претендует на большинство всех транзитных пассажиров. Если бы египтянин начал собирать свои вещи, чтобы совершить прыжок в четыре тысячи миль, чтобы посмотреть на скотобойни Чикаго или Мамонтову пещеру в Кентукки, его друзья отправили бы его в какое-нибудь магометанское учреждение для лечения душевнобольных. Но американцы здесь стаями, толпами, выводками — дряхлые старики, цветущие дебютантки, мальчики, только что закончившие колледж, уставшие деловые люди, женщины, которые изучали Египет в своих клубах, и, конечно, 8000 (более или менее) молодоженов. И большинство из них работают как батраки, чтобы вызвать хоть какой-то реальный энтузиазм к гробницам и иероглифам. Тяжелая работа, но они справятся, если ноги выдержат.

В чем очарование — сиреневый зов Египта — которое заманило этих тысяч так далеко от дома и друзей? Это не климат, потому что у нас есть свой климат получше. Если путешественник ищет только тепла и солнечного света, он может найти их в Южной Калифорнии, Вест-Индии или Палм-Бич. Это не подлинный и глубокий интерес к древним записям, поскольку девяносто процентов свежеприбывших из Америки не знают разницы между картушем и скарабеем. Я знаю, потому что вчера посмотрел. Это не снобистское желание потереться о пачули и рисовую пудру европейской тепличной аристократии, потому что почти все американцы держатся особняком и делают пренебрежительные замечания о других национальностях, и наоборот.

Без сомнения, одна великая награда настойчивого путешественника — найти новые разновидности своего ближнего. Каир — это «pousse café» человечества — вероятно, самый космополитичный город в мире. Путеводители говорят о скальных гробницах и мечетях, но путешественники находят свое истинное наслаждение на базарах, вдоль переполненных улиц и на крутых берегах Нила, которые выделяются как оживленная панорама на сотни миль. Первый час в Каире — компенсация за многие часы утомительного путешествия. Снова на солнце, мягкий, но пикантный аромат ориентализма успокаивает ноздри, оживленная болтовня незнакомых языков; переплетающаяся толпа тюрбанов, халатов, фесок, смуглых лиц; топот копыт украшенных блестками ослов и скрытное движение величественных верблюдов — так много всего, что нужно четыре пары глаз, чтобы уловить все части картины, и по крайней мере полдюжины перьевых ручек, чтобы вести счет достопримечательностям.

Первый час в новой стране! Именно это вознаграждает терпеливого путешественника. Это дает ему захватывающие дух сюрпризы и приступы восторга, которых не найти в Южной Калифорнии или Палм-Бич. И именно самый первый час запоминается и наполнен большими эмоциями. Потому что примерно через два часа американец адаптировался к своей новой среде и начинает быть пресыщенным. Примерно на второй день, когда гид пытается ослепить его, показывая еще одну разновидность базара, он бормочет «Баян» и предлагает вернуться в отель.

Возможно, утешением для большого количества людей, которые остаются дома, будет узнать, что только около пяти процентов зарубежных путешествий действительно стоят того. Прекрасный закон компенсации мистера Эмерсона справедлив в отношении путешествий точно так же, как он применяется ко всем другим вещам, которых жаждут смертные. Вы должны платить за то, что получаете, не только деньгами, но и трудностями, неприятностями и долгими периодами тупого, терпеливого ожидания.

Лучшая половина одной из пар молодоженов, которые приехали с нами из Неаполя, рассказала жалостливую историю. Она путешествовала три недели в погоде, которая была «крещендо» неприятного. Всю дорогу через Атлантику она была отчаянно больна в своей каюте. В Лондоне они встретили туманы. В Париже шел дождь. А теперь они пробивались через шторм в Средиземном море. Несмотря на все это, она старалась быть веселой, потому что верила, что ей понравится Египет.

Блаженство путешествия в том, что когда солнце выходит из-за облака и новый город начинает подниматься из моря, мы забываем все мрачные дни на борту корабля, все утомительные поездки в душных железнодорожных купе, все переплаты, досады и преследования и готовимся сорваться на берег и исследовать новую страну чудес.

Кто может забыть первый час первой поездки на поезде по сельской Англии? Картинки из сборников рассказов, которые вы видели всю свою жизнь, наконец-то становятся реальностью.

Или первый час в Лондоне? Эта высокая штука, вырисовывающаяся прямо перед вами, — действительно памятник Нельсону, а не обман из папье-маше, воздвигнутый для развлечения туристов.

В первый час езды на рикше в Японии я увидел так много смешного, фантастического и нервирующего, что в конце поездки мне хотелось заплатить кули за год, а не за час.

А как насчет первого часа вверх по Гранд-каналу в Венеции? Или первого часа в запутанном бедламе Кантона? Или первого часа перед отелем «Шеперд» здесь, в Каире, когда кажется, что чудесный парад был заказан для вашей особой радости? С выпученными глазами и кружащимися чувствами вы наблюдаете за меняющимся калейдоскопом и спрашиваете, на языке мистера Пизли: «Это по-настоящему?»

Да, путешествие — это тяжелая работа, и ваш настоящий путешественник — великий ворчун, но он продолжает путь, всегда подбадриваемый надеждой на еще один «первый час».

ГЛАВА XII

ВОКРУГ КАИРА, С ПОМОЩЬЮ И БЕЗ ПОМОЩИ ДРАГОМАНА ИЛИ САЙМОНА ЛИГРИ ВОСТОКА

Мистер Пизли — скрытный студент путеводителя.

Он читает заранее и потихоньку. Затем, когда мы сталкиваемся лицом к лицу с какой-нибудь «достопримечательностью» и задаемся вопросом о том или этом, мистер Пизли открывает шлюз своих вновь приобретенных знаний и заливает всю компанию. Он редко бывает прав и никогда не бывает точен, но он знает, что имеет дело с невежеством, более глубоким, чем его собственное, и это придает ему уверенности.

Например, в первый же день в Каире мы наняли открытый экипаж и поехали к цитадели и мечети Мухаммеда Али, которые расположены на высоком известняковом утесе с видом на город. Мечеть современная и очень роскошная, с алебастровыми колоннами, обилием ярких ковров, витражами и хрустальными люстрами. Мы рапсодировали по поводу интерьера и говорили, что он почти такой же шикарный и элегантный, как новый отель «Клейпул» в Индианаполисе, когда случайно услышали, как одна из наших соотечественниц читает вслух очень занимательную книгу о Египте, написанную тридцать лет назад Амелией Б. Эдвардс. Мисс Эдвардс допускала, что мечеть Мухаммеда Али — это безвкусный и отвратительный образец самого декадентского периода смешанной архитектуры, импортированной из Аравии и Турции. Услышав это, мы быстро переключились и начали придираться к украшениям и сказали гиду, что с нас хватит.

По пути к парапету, чтобы насладиться действительно чудесным видом на город и долину Нила, с пирамидами, смутно поднимающимися из старой золотой дымки пустыни, мистер Пизли захотел отплатить даме, которая нам читала, поэтому он остановился и, сделав очень неопределенный и уклончивый жест, сказал: «Рядом с этим самым местом Мухаммед Али убил более ста пятидесяти мамлюков за один день».

Наша прекрасная соотечественница посмотрела на мистера Пизли с озадаченным хмурым взглядом на лбу, а затем робко спросила: «Что такое мамлюк?»

«Что такое мамлюк?»

Мы думали, что она его поймала, но нет. Он даже не смутился. Он ответил быстро: «Мамлюк — это что-то вроде мангуста, только крупнее».

Таков путь мистера Пизли. Если он не знает, по крайней мере, он сделает попытку. Однажды вечером за ужином у нас были анчоусы в качестве закуски, и человек, сидевший рядом с мистером Пизли, потыкал вилкой в соленых пескарей и спросил: «Что это?»

«Это анахореты», — ответил мистер Пизли без малейшего колебания.

Как правило, он угадывает один слог, что для него довольно неплохо. В настоящее время он очень интересуется огромными каменными плотинами и железными воротами, которые были возведены через Нил в Асьюте и Асуане. Здесь их называют «барражами». Мистер Пизли настаивает на том, чтобы называть их «гаражами». Мы пытались объяснить ему, что гараж — это место, где заботятся об автомобилях, но он сказал, что автомобиль и «плотина» (dam) принадлежат к одной категории и часто означают практически одно и то же, поэтому он продолжает говорить «гараж».

Кстати, когда благочестивый англичанин здесь, скажем, епископ в отпуске, хочет облегчить свои чувства без использования ненормативной лексики, он восклицает «Асуан!». Если он падает с осла — «Асуан!». Если чай подают ему при температуре ниже 212 градусов по Фаренгейту — «Асуан!».

Асуан!

«Асуан» означает превосходную степень всех плотин, самую большую плотину в мире. Она заменяет целый ряд таких: —— ——— —— ———. Мистер Пизли использует это слово, когда может о нем вспомнить. Если память подводит его, он прибегает к американскому эквиваленту.

Поскольку я живу в Индиане, где жаждать сигарету — социальное преступление, держать ее в доме — проступок, а курить ее — тяжкое преступление, Каир в первый же день нанес мне много ударов. Каир, несомненно, сигаретная штаб-квартира вселенной. Если бы современные египтяне следовали древнему методу наполнения гробницы припасами для недавно усопшего, они бы положили в каждый саркофаг около десяти тысяч сигарет и несколько галлонов турецкого кофе. Еда не имела бы значения.

В Каире курят мужчины, женщины и дети. Воздерживаются только верблюды и ослы.

Сигареты продаются почти везде — не только табачниками, но и модистками, гробовщиками, агентами по недвижимости и т. д. Те, кто их не продает, раздают их бесплатно. Сигарета через прилавок — обычное вступление к заключению сделки.

Нас удивило, что, хотя египтяне были пристрастны к этому ослабляющему пороку с тех пор, как у них впервые появилась возможность его культивировать, им удалось выжить и процветать как особому виду человечества в течение семи тысяч лет, насколько я могу прикинуть навскидку. Устранив сигареты из Индианы, хузьеры должны побить этот рекорд. Без сомнения, они сохранят свою первобытную энергию на более длительный период, скажем, девять тысяч лет. Если так, закон против сигарет будет оправдан.

Мы, безусловно, испытывали чувство виновного удовольствия, когда сидели перед отелем «Шеперд» и курили эти порочные маленькие штучки, и знали, что полицейский, стоящий в нескольких футах от нас, не смеет поднять на нас руку.

Очень умный молодой американец владеет магазином рядом с отелем. Он студент-египтолог и торговец подлинными древностями, включая мумии. Пока я рылся в его коллекции скарабеев, идолов, монет и других старинных безделушек, он предложил мне купить мумию.

«Я могу получить одну?» — спросил я с удивлением.

«Я могу достать вам гросс, если хотите», — ответил он.

«Что человек будет делать с гроссом мумий?»

«Вы можете их раздать. Они очень декоративны. Раньше моими единственными клиентами были колледжи и музеи. Теперь я продаю людям, которые ставят их в частных резиденциях. Ничто так не украшает восточную квартиру или не придает ей больше цвета и атмосферы, как вы могли бы сказать, чем декорированный футляр для мумии».

Я сказал ему, что не возражал бы против «цвета», но провел бы черту на «атмосфере». Он заверил меня, что через несколько тысяч лет останки становятся сухими, как лондонская газета, и без запаха, как расследование Конгресса.

Я последовал за ним в большую заднюю комнату и увидел два прекрасно сохранившихся экземпляра в их жестких пальто, которые упаковывали для отправки в Америку, в то время как другие прислонялись к стене в небрежных позах.

Какое жуткое размышление! Вот был местный властитель, скажем, Ипекак II из Хевгага — правитель провинции, босс своей партии, гордый владелец широких полей и пасущихся стад. Когда он умер в 1400 г. до н. э. и был сопровожден в свою скальную гробницу всеми местными тайными обществами, военной ротой и оркестром, его друзья опустили его забальзамированные останки в глубокую яму, затем засыпали камнями и вырезали иероглифы по всему месту, рассказывая о его богатстве и социальном значении, и умоляя все будущие поколения считать это место священным.

Спустя две тысячи лет появляется вандал в дешевом костюме из магазина и пробковом шлеме, нанимает потомков самого Ипекака, чтобы они вскрыли гробницу и выкинули камень по пятнадцать центов в день, вывозит мумию на дневной свет и отправляет багажным фургоном в Каир, где ее продают человеку из Сент-Пола за 125 долларов!

Пока я не поговорил с дилером, я не имел представления, что мумии так распространены. В некоторых частях Египта люди выходят и выкапывают их, как картошку. Цены сильно варьируются, в некоторой степени завися от состояния сохранности стороны первой части и характера украшений на футляре, но более конкретно из-за титула или исторической важности некогда оплакиваемого. Например, к Рамсесу или Птолемею нельзя прикоснуться менее чем за 1000 долларов. Принц, трестовый магнат или военный командир приносят 150 долларов; губернатор города или президент теологической семинарии — от 60 до 75 долларов. За последние три года идеальные экземпляры юмористов предлагались по цене от 18 долларов, и дилер показал мне один за 7,50 долларов — вероятно, турист.

В Неаполе, двигаясь на восток, попадаешь в страну Разговоров. Французы разговорчивы и оживлены, но Южная Италия начинает демонстрировать настоящее восточное богатство болтовни. Неаполитанец, пытающийся продать рыбу на три цента, будет шуметь больше, чем все заведение Уонамейкера. Самая обыденная и повседневная форма диалога требует сверкающих глаз, раскачивающегося тела и неистовой жестикуляции.

Перед кафе в Неаполе мистер Пизли глубоко заинтересовался разговором между двумя хорошо одетыми мужчинами за столиком рядом с нашим. Сначала мы думали, что они собираются «сцепиться» и подраться, но потом увидели, что никакой реальной злости не проявляется, а один из них, по-видимому, описывает другому какой-то очень захватывающий опыт. Он размахивал руками, бил по воображаемым предметам, делал движения пальцами, как вертушка, и вообще вел себя самым истеричным образом. Мистер Пизли, весь взвинченный, поманил главного официанта, который говорил с нами по-английски.

«Послушай», — сказал он конфиденциально, — «я хочу, чтобы ты послушал и сказал мне, о чем говорят эти парни. Я не могу уловить ни слова из того, что они говорят, но, насколько я могу понять по тому, как они себя ведут, этот парень с эспаньолкой описывает какой-то новый тип торпедного катера. Он идет по воде со скоростью около тридцати миль в час, имея три или четыре винтовых пропеллера. Когда он подходит на расстояние удара к врагу — бац! они отпускают его, и снаряд со свистом летит к цели, и когда он встречает какое-либо сопротивление, происходит большой взрыв, и все в радиусе четверти мили разлетается в щепки. Теперь, это сюжет, насколько я могу проследить его, наблюдая за тем, как этот коротышка делает движения. Ты послушай их и скажи мне, прав ли я».

Главный официант послушал, а затем перевел нам следующее: «Он говорит своему другу, что очень хорошо спал вчера вечером и встал с хорошим настроением, но был несколько раздражен во время завтрака, потому что яйцо было приготовлено не так, как ему нравится».

«А как насчет всей этой гимнастики?» — спросил удивленный мистер Пизли. — «Почему он прыгает вверх и вниз, делает шаги в сторону, финты, шевелит пальцами и все такое прочее?»

«Совершенно верно», — ответил главный официант. — «Он описывает яйцо».

«Он описывает яйцо».

Что за народ — взять дешевую информацию на пять центов и украсить ее риторикой и жестами Дельсарта на двадцать долларов!

Разговор — одна из немногих вещей, которых в Леванте в избытке. Почти во всех отношениях араб экономен и воздержан. Он ест мало и дешево, носит ровно столько одежды, чтобы не нарушать муниципальные постановления, курит консервативно, чтобы получить полную стоимость своего табака, и живет в доме, который обставлен тремя-четырьмя примитивными утварью. Но когда дело доходит до языка, он самый безрассудный транжира в мире. Он расходует огромные тюки разговоров.

Предположим, что три носильщика на железнодорожной станции должны взять чемодан из вагона, положить его на тележку и отвезти к кэбу. Разговор, ставший необходимым из-за этой простой операции, заполнил бы несколько страниц в «Congressional Record». Все трое говорят непрерывно, каждый говорит другим, что делать, и придирается, потому что они не делают это по-его. Один, кажется, суперинтендант, второй — мастер, а третий — босс.

Бесконечные споры самого оживленного характера не утихают среди погонщиков ослов и торговцев, которые собираются возле отелей и поджидают своих жертв. «О чем они только разговаривают?» — такой вопрос возникает у каждого, кто слышит этот вавилонский гул возбужденных голосов. И пока мы улыбаемся их детским вспышкам гнева, они сами надрывают животы, сочиняя новые истории об этом странном существе из-за океана, варваре в пробковом шлеме, который источает деньги каждой порой, кутается в ненужную одежду и каждый день отправляется в пустыню, чтобы стоять под палящим солнцем и торжественно созерцать разбитую колонну и груду мусора. Поистине, все зависит от точки зрения.

Мы приберегли Пирамиды и Сфинкса напоследок, чтобы сделать их посещение кульминацией нашего пребывания в Каире. Что касается осмотра достопримечательностей, то большую часть времени мы просто бродили по улицам, заглядывая в витрины магазинов, наблюдая, как рабочие убивают время со своими доисторическими инструментами, вдыхая ароматы базаров, уворачиваясь от тележек, запряженных собаками, ослов и верблюдов, и в целом отлично проводя время.

Бесцельные прогулки, в конце концов, самые лучшие. Куда интереснее слоняться по новому городу и общаться с людьми, чем отдавать себя с потрохами гиду. В Египте гида называют драгоманом. Он важничает, а его внутренний карман топорщится от рекомендательных писем людей, которые были так рады вырваться из его лап, что охотно лжесвидетельствовали, выдавая ему посредственные характеристики. Пока вы находитесь в руках драгомана, вы чувствуете себя бессловесной, погоняемой коровой. Вы часами следуете за развевающейся ночной рубашкой и высокой красной феской этого архизлодея, не зная, куда и зачем идете. Он берет вас под полный контроль, либо с помощью правдоподобных доводов, либо нагло присваивая себе власть, и когда вы отправляетесь посетить знаменитую мечеть старого Мидуллы Облонгаты или какой-нибудь другой покойной знаменитости, вы заканчиваете в лавке старьевщика, торгующего антиквариатом, подлинность которого лично гарантирует драгоман, поскольку он является тайным компаньоном в этом бизнесе.

Во многих странах, особенно когда путешественнику приходится сокращать маршрут, гид — необходимое зло, а в Египте он считается своего рода декоративным телохранителем. Мы обнаружили, что можем бродить повсюду, не будучи на поводу, поэтому провели приятные часы в Муски, главной торговой улице для местных жителей, а также сходили на скачки, где видели, как местные лошади и пони, несущие на себе от 140 до 160 фунтов, неспешно передвигались по полумильной дорожке, в то время как множество англичан в маскарадных костюмах пили галлоны чая и изображали вежливый интерес.

Однажды днем мы забрели на рынок, и какой-то человек попытался продать мне верблюда. Куда бы мы ни пошли, если у человека есть что-то ненужное, он пытается продать это мне, и иногда ему это удается. Но я отказался брать верблюда. Я не представлял, как можно сложить его и спрятать, чтобы провести через таможню.

Верблюды на каирском рынке сейчас в цене — не в буквальном смысле, а в плане стоимости. Хороший верблюд цвета терракоты, высотой от 55 до 60 ладоней и приученный к иноходи, потянет на 150 долларов. Более старых — с дефектами, облезлых или косолапых — можно купить всего за 50 долларов. Обычного, «садового» верблюда, обученного складываться, как карманная камера, и перевозить от трех до восьми тонн груза, обычно можно купить за 100–125 долларов.

Каир в целом стал для нас большим сюрпризом. Мы знали, что он будет космополитичным, но не ожидали, что он окажется настолько столичным. Мы представляли его как одну-две полуевропейские улицы, окруженные обширной территорией туземных кварталов. Но если не искать старые части города или базары, где можно встретить восточных мошенников всех мастей, Каир внешне вполне современен, очень привлекателен и определенно весел — то есть это не настоящее порочное веселье парижского разлива, а умеренное, курортное веселье, которое возникает благодаря присутствию туристов, тратящих деньги. Здесь нет шумной ночной жизни, а азартные игры, которые процветали здесь много сезонов под умелым руководством нашего соотечественника мистера Пэта Шиди, уступили место британскому влиянию, направленному на исправление нравов.

Современные улицы Каира с их привлекательными отелями, жилыми домами и магазинами напоминают смесь Парижа и Ривьеры — гармоничная архитектура, деревья, пальмы, сады. Улицы шириной с бульвар, а дома жизнерадостных расцветок, многие из них украшены цветными фресками в нежных тонах. Мы, живущие в стране дождей, дыма и переменчивых температур, невольно останавливаемся и с изумлением смотрим на особняк ослепительно белого цвета с узором из бледных цветов, свисающих по фасаду. Такой стиль декора продержался бы в Чикаго минут двадцать.

ГЛАВА XIII

ВСЕ О НАШЕМ ПОСЕЩЕНИИ ПИРАМИДЫ ХЕОПСА

В течение первых трех дней в Каире в моей голове выстраивался блестящий и оригинальный план действий. Наконец, я больше не мог держать его в себе и рассказал мистеру Пизли.

— Знаешь, что я собираюсь сделать? — спросил я.

Мистер Пизли не знал.

— Я собираюсь написать о Пирамидах. Я расскажу, кто их построил, сколько времени это заняло и сколько каменных блоков они содержат. Я сфотографируюсь сидящим на верблюде с американским флагом в руках. Также я подробно опишу эмоции, которые переполняют меня, когда я стою в тени Сфинкса и смотрю вверх на это огромное и невозмутимое лицо.

— Отличная задумка, — сказал мистер Пизли, — но тебя опередили. О них уже написали.

«Опередили!»

— Ты уверен?

— Да, сэр; все Пирамиды были описаны в специальной статье человеком по имени Геродот.

— Как давно?

— Около 470 года до н. э.

Он достал путеводитель и доказал, что прав. Все, что я собирался сказать о Пирамидах, уже было сказано Геродотом. Он добрался туда раньше меня — ровно на 2376 лет раньше. В ежедневной газетной конкуренции, когда кто-то добывает новость на двадцать четыре часа раньше другого, он гордится своим «эксклюзивом» и является героем редакции минут пятнадцать-двадцать. Но только представьте, что вы плететесь на двадцать четыре века позади греческого газетчика! Это выбило из меня всю спесь.

Мистер Пизли предположил, что, поскольку прошло немало времени с момента появления первой статьи, возможно, средний читатель имеет лишь смутное представление о ней и примет мой рассказ за нечто совершенно новое. Но я знал лучше. Я знал, что какой-нибудь старый подписчик, хранящий подшивку в комоде, восстанет и проведет со мной убийственную параллель. Все, что я могу безопасно сделать в отношении Пирамид, — это подправить несколько моментов, упущенных моим предшественником.

Геродот, кстати, неплохо провел время в Египте. В то время отель «Шеперд» еще не работал, хотя, должно быть, уже строился, и компания Кука не выдавала билеты туда и обратно, поэтому Геродоту пришлось самому заниматься бронированием и останавливаться в пансионе. В Мемфисе, который сейчас является фрагментарным пригородом Каира, Геродот нанял гида. Он не говорит нам, сколько заплатил, но дает представление о характере драгомана, который был полон излишней и нежелательной информации, но пасовал, когда его просили сообщить факты, имеющие реальное значение. Это доказывает, что порода не изменилась с 500 года до н. э.

Гид отвез Геродота к Пирамидам и «накормил» его информацией. Сейчас считается, что большая часть того, что Геродот отправил обратно, была лишь слухами, но читалось это хорошо. Пирамиды стояли уже около двух тысяч лет, и любая информация об их происхождении вряд ли могла считаться личными воспоминаниями. Все, что Геродот говорил о Пирамидах, сейчас принимается за чистую монету, несмотря на то, что он впервые увидел их через двадцать веков после того, как последний блок был уложен на место и Хеопс занял погребальные камеры. Поздновато для торжественного открытия.

Прибыв к Великой пирамиде, он измерил ее шагами, записал размеры, а затем заметил стоящим рядом местным жителям, что, должно быть, было непросто построить гробницу такого размера. Они ответили «да»; это был крупный подряд, и поскольку работа была завершена всего две тысячи лет назад, они смогли вдаться в детали. Они выдали Геродоту отличный расклад в круглых цифрах. Сказали, что на работе было занято сто тысяч человек и что потребовалось тридцать лет — десять лет на строительство дороги и огромного пандуса для доставки каменных блоков на место, а затем двадцать лет на добычу камня и его транспортировку через Нил и долину. Каменотесы работали круглый год, а в течение трех месяцев разлива, когда сельское хозяйство замирало, все сельское население выходило на работу, как на обмолот или строительство амбара, и помогало Хеопсу с его гробницей. Они делали это год за годом в течение тридцати лет, пока не сложили 2 300 000 блоков камня, каждый объемом сорок кубических футов.