«Наставление в христианской вере (Том 1)»

The Project Gutenberg eBook of Institutes of the Christian Religion (Vol. 1 of 2) by John Calvin

Наставление в христианской вере

Жана Кальвина

Жан Кальвин

Переведено с латинского оригинала и сверено с последним французским изданием автора

Джоном Алленом

Шестое американское издание, переработанное и исправленное.

В двух томах.

Том I.

Филадельфия:

Пресвитерианский совет по издательской деятельности

1813

Contents

Предисловие издателей.

Предисловие переводчика.

Предисловие автора к изданию 1559 года с его последними исправлениями и дополнениями.

Посвящение.

Общий план.

Книга I. О познании Бога-Творца.

Аргументация.

Глава I. Связь между познанием Бога и познанием самих себя.

Глава II. Природа и цель познания Бога.

Глава III. Человеческий разум от природы наделен познанием Бога.

Глава IV. Это познание угасает или искажается отчасти по невежеству, отчасти по злонамеренности.

Глава V. Познание Бога, явное в сотворении и непрерывном управлении миром.

Глава VI. Руководство и наставление Писания необходимы для приведения к познанию Бога-Творца.

Глава VII. Свидетельство Духа необходимо для подтверждения Писания ради полного утверждения его авторитета. Зависимость его авторитета от суждения Церкви — нечестивая выдумка.

Глава VIII. Рациональные доказательства для утверждения веры в Писание.

Глава IX. Фанатизм, отвергающий Писание под предлогом обращения к непосредственным откровениям, разрушителен для всякого принципа благочестия.

Глава X. Всякое идолопоклонство осуждается в Писании через исключительное противопоставление истинного Бога всем вымышленным божествам язычников.

Глава XI. Недопустимость приписывания Богу видимого образа. Всякое идолопоклонство есть отступничество от истинного Бога.

Глава XII. Бог противопоставляется идолам, дабы Ему поклонялись исключительно и превыше всего.

Глава XIII. Единая Божественная сущность, содержащая три Ипостаси; учение об этом в Писании с самого начала.

Глава XIV. Истинный Бог ясно отличается в Писании от всех вымышленных посредством сотворения мира.

Глава XV. Состояние человека при сотворении, способности души, Божественный образ, свобода воли и первоначальная чистота его природы.

Глава XVI. Сохранение и поддержание Богом мира Своей силой и управление каждой его частью посредством Его Провидения.

Глава XVII. Надлежащее применение этого учения, чтобы сделать его полезным для нас.

Глава XVIII. Бог использует действия нечестивых и склоняет их умы к исполнению Своих судов, однако без малейшего пятна на Его совершенной чистоте.

Книга II. О познании Бога-Искупителя во Христе, которое было сначала открыто отцам под Законом, а затем нам — в Евангелии.

Аргументация.

Глава I. Падение и отступничество Адама — причина проклятия, наложенного на весь род человеческий, и их вырождения из первоначального состояния. Учение о первородном грехе.

Глава II. Человек в своем нынешнем состоянии лишен свободы воли и подчинен жалкому рабству.

Глава III. Все, что исходит из испорченной природы человека, достойно осуждения.

Глава IV. Действие Божие в сердцах людей.

Глава V. Опровержение возражений, обычно выдвигаемых в поддержку свободы воли.

Глава VI. Искупление для падшего человека следует искать во Христе.

Глава VII. Закон дан не для того, чтобы ограничить древний народ им самим, но чтобы укрепить их надежду на спасение во Христе до времени Его пришествия.

Глава VIII. Разъяснение нравственного закона.

Первая заповедь.

Вторая заповедь.

Третья заповедь.

Четвертая заповедь.

Пятая заповедь.

Шестая заповедь.

Седьмая заповедь.

Восьмая заповедь.

Девятая заповедь.

Десятая заповедь.

Глава IX. Христос, хотя и был известен иудеям под Законом, ясно открыт только в Евангелии.

Глава X. Сходство Ветхого и Нового Заветов.

Глава XI. Различие двух Заветов.

Глава XII. Необходимость того, чтобы Христос стал человеком для исполнения служения Посредника.

Глава XIII. Принятие Христом истинной человеческой природы.

Глава XIV. Соединение двух природ, составляющих Личность Посредника.

Глава XV. Рассмотрение трех служений Христа — пророческого, царского и священнического — необходимо для познания цели Его миссии от Отца и благ, которые Он нам дарует.

Глава XVI. Исполнение Христом служения Искупителя для достижения нашего спасения. Его смерть, воскресение и вознесение на небо.

Глава XVII. О Христе справедливо и правильно говорится, что Он заслужил для нас благодать Божию и спасение.

Книга III. О способе принятия благодати Христа, благах, которые мы из нее извлекаем, и последствиях, которые из этого следуют.

Аргументация.

Глава I. То, что провозглашено о Христе, становится для нас полезным через тайное действие Духа.

Глава II. Определение веры и описание ее свойств.

Глава III. О покаянии.

Глава IV. Софистика и жаргон схоластов о покаянии, весьма далекие от чистоты Евангелия. Об исповеди и удовлетворении.

Глава V. Индульгенции и чистилище. Дополнения к их учению об удовлетворении.

Глава VI. Жизнь христианина. Библейские аргументы и увещевания к ней.

Глава VII. Суть христианской жизни. Самоотречение.

Глава VIII. Несение креста, которое является частью самоотречения.

Глава IX. Размышление о будущей жизни.

Глава X. Правильное использование настоящей жизни и ее благ.

Глава XI. Оправдание верой. Определение понятия и сути.

Глава XII. Рассмотрение Божественного суда, необходимое для серьезного убеждения в безвозмездном оправдании.

Глава XIII. Две вещи, которые необходимо соблюдать при безвозмездном оправдании.

Сноски

[Примечание транскрибатора: вышеуказанное изображение обложки было создано автором заявки в Distributed Proofreaders и передается в общественное достояние.]

[pg 003]

Предисловие издателей.

Пресвитерианский совет по издательской деятельности, представляя публике новое издание несравненного «Наставления в христианской вере», не желает, чтобы его считали принимающим все взгляды и формы выражения почтенного автора; хотя совет согласен с ним в общих воззрениях и восхищается мастерством и ученостью, с которыми он указал относительное положение и значимость великих доктрин откровения. Кальвин был лучше любого из своих современников подготовлен к тому, чтобы представить явленную истину в связной и систематической форме. Его выдающиеся природные способности, глубокая эрудиция, уравновешенное и проницательное суждение, а также привычка к усердному исследованию в высшей степени подготовили его к созданию такого труда, как «Наставление», в котором доктрины Евангелия развиты и гармонизированы настолько ясно, что эта система с момента публикации и до настоящего времени тесно ассоциируется с его именем.

Заслуга Кальвина заключалась не в предложении остроумных теорий и спекуляций, а в его общей точности при толковании Священного Писания, а также в обнаружении и указании связи библейских доктрин, которые, вместо того чтобы быть изолированными, были показаны занимающими свои соответствующие места в формировании полной и совершенной системы Божественной истины. Доктрины, содержащиеся в вероисповедных документах Пресвитерианской церкви, называются кальвинистскими из-за их общего соответствия кальвиновскому толкованию библейской истины; однако признание этого термина как объясняющего их общий характер отнюдь не подразумевает полного совпадения со взглядами Кальвина или подчинения его авторитету как арбитра в теологических спорах. Будучи ученым и благочестивым, он был человеком, подверженным ошибкам; и его мнения, хотя и заслуживающие глубокого уважения, не должны приниматься слепо.

Признавая, что «Наставление», учитывая время и обстоятельства, в которые оно было написано, представляет собой бесценный свод богословия, все же следует признать, что некоторые из содержащихся в нем доктрин были более ясно изложены в современную эпоху. В качестве примера мы хотели бы особо упомянуть доктрину оправдания через вмененную праведность Христа. Некоторые выражения Кальвина по вопросу об отвержении могут рассматриваться как слишком категоричные, и мы можем одобрить их лишь постольку, поскольку они включены в Пресвитерианское исповедание веры. Наиболее решительно спорная черта в «Христианском наставлении» содержится в объяснении Четвертой заповеди, где автор утверждает отмену субботы. По мнению Кальвина, это установление было лишь прообразом лучших благословений и вместе с прообразами и церемониями ветхого завета было упразднено с введением нового и лучшего завета. В этом мнении он, несомненно, сильно заблуждался; и убеждение Церкви в вечной обязательности субботы как нравственного установления настолько всеобще, что никакой опасности от противоположного взгляда не следует опасаться, даже под санкцией такого великого имени, как Кальвин. Однако, справедливости ради, следует сказать, что он отчетливо признавал не только уместность, но и необходимость освящения установленных дней для публичных религиозных служб, без чего, как он заявляет, «не только невозможно сохранить порядок и благопристойность, но если бы это было отменено, Церкви грозила бы неминуемая опасность немедленного потрясения и гибели». Весьма прискорбно, что столь великий ум был введен в заблуждение по столь важному пункту, пытаясь избежать противоположной крайности.

Совет по издательской деятельности был побужден предпринять это издание благодаря весьма щедрому предложению Первой и Второй пресвитерианских церквей Балтимора, пасторами которых являются соответственно преподобный Джон Бакус и преподобный доктор Р. Дж. Брекинридж, взять на себя расходы по стереотипированию труда. Под руководством Исполнительного комитета Совета перевод был тщательно сверен с оригиналом на латинском и французском языках, и были внесены различные исправления, чтобы передать смысл автора более отчетливо и точно. Эта трудоемкая обязанность была выполнена членом Издательского комитета. Внутреннее превосходство труда в сочетании с привлекательным стилем и относительной дешевизной настоящего издания побуждает Комитет надеяться, что оно будет широко распространено и тщательно изучено как духовенством, так и мирянами Пресвитерианской церкви.

От имени Исполнительного комитета,

Уильям М. Энглс, редактор.

[pg 005]

Предисловие переводчика.

Английскому читателю здесь представлен перевод одного из главных теологических произведений шестнадцатого века. Немногим из тех, в чьи руки попадет этот перевод, потребуется сообщать, что автор оригинального труда был одним из прославленного триумвирата, сыгравшего самую заметную роль в том, что было общепринято и справедливо названо Реформацией. В этой важной революции в церковных делах, столь необходимой для интересов истинной религии и принесшей огромные преимущества даже гражданскому обществу, Лютер, Цвингли и Кальвин были удостоены провидением Божиим чести стать наиболее выдающимися орудиями. Не является унижением памяти многих других украшений той эпохи считать их блестящими спутниками на небосводе Церкви, вращающимися вокруг этих главных светил, которым они были обязаны многим из того блеска, что распространяли по земле; в то же время все они вместе вращались вокруг одного и того же общего центра, хотя, надо признать, с заметными различиями в приближении, скорости и наклоне своих путей; однако все они черпали более или менее обильные сообщения света от великого Солнца нравственной системы, истинного Света мира.

Различаясь в силе ума, а также в темпераменте своих телесных конституций, поставленные в разные обстоятельства и призванные действовать на разных сценах, эти ведущие реформаторы, хотя и были заняты одним общим делом, проявили свои характерные и особые достоинства; которые, и это не умаляет само дело, сопровождались также особыми недостатками. В задачу этого предисловия не входит описание и разграничение их соответствующих характеров. Они одинаково посвятили свои жизни и труды тому, чтобы спасти христианство от абсурдов, суеверий и пороков, которыми оно было так прискорбно обезображено, изувечено и затмено, и вернуть внимание человечества от сомнительных преданий человеческих к безошибочному слову Божию. Но хотя все они были выдающимися реформаторами, Кальвин общепризнанно считается самым выдающимся теологом из троих.

Таково было превосходство талантов и достижений Кальвина над большинством других великих людей, что самая строгая истина рискует быть принятой за преувеличение. Невозможно для любого беспристрастного и разумного человека иметь даже поверхностное знакомство с его трудами, не восхищаясь его разносторонними знаниями, обширной эрудицией, глубокой проницательностью, здравым суждением, острым мышлением, чистой нравственностью и пламенным благочестием.

Его «Комментарии» к Писанию прославились более верным методом толкования, чем тот, что был продемонстрирован любым предшествующим автором. Спустя более ста лет после его смерти Пул, автор «Синопсиса», в предисловии к этому ценному труду говорит: «Комментарии Кальвина изобилуют солидными обсуждениями теологических предметов и их практическим применением. Последующие авторы заимствовали большую часть своих материалов у Кальвина, и его толкования украшают книги даже тех, кто платит за это услугой, понося своего учителя». И ничто не может более удовлетворительно доказать высокую оценку, которой они до сих пор заслуживают со стороны библейского исследователя, чем следующее свидетельство, данное спустя еще столетие покойным ученым епископом Хорсли: «Я питаю глубокое почтение к памяти Кальвина: его труды занимают место в моей библиотеке; и в изучении Священного Писания он является одним из комментаторов, к которым я часто обращаюсь». [pg 007] Но, пожалуй, из всех трудов Кальвина ни один не вызвал такого внимания, как его «Наставление в христианской вере».

Его первоначальный замысел при начале этой работы, как он сам заявляет в начале своего посвящения, состоял в том, чтобы снабдить своих соотечественников, французов, элементарным компендиумом для их наставления в принципах истинной религии. Но мы узнаем от Безы, что к моменту завершения труда существующие обстоятельства дали автору дополнительный мотив для того, чтобы выпустить его в мир во время своего пребывания в Базеле, куда он удалился, чтобы избежать преследований, которые тогда свирепствовали во Франции против всех несогласных с Римской церковью. Франциск I, король Франции, искал дружбы протестантских князей Германии; и, зная их ненависть к жестокостям, которые он применял против своих подданных реформатской религии, он пытался оправдать свое поведение, утверждая, что он приказывал казнить лишь немногих фанатиков, которые, будучи далеки от того, чтобы принимать слово Божие как правило своей веры, предавались порывам своего расстроенного воображения и даже открыто выражали презрение к магистратам и суверенным князьям. Не в силах вынести такие гнусные наветы на своих братьев, Кальвин решил немедленно опубликовать этот трактат, который, как он полагал, послужит ответом на клевету, распространяемую врагами истины, и апологией для его благочестивых и преследуемых соотечественников.

Посвящение Франциску — одно из самых мастерских сочинений нового времени. Чистота, элегантность и энергия стиля; смелая, но уважительная свобода обращения; твердая приверженность Божественному слову; христианское мужество посреди преследований; триумфальное опровержение клеветы недоброжелателей — вместе с другими качествами, которые отличают это знаменитое обращение, несомненно, не позволят ни одному читателю, обладающему вкусом или благочестием, удержаться от присоединения к всеобщему восхищению, которое оно получило.

Автор составил этот трактат на латинском и французском языках, и хотя при своем первом появлении он был немногим более чем наброском того, чем стал впоследствии, он был встречен с необычайным одобрением, и вскоре потребовалось второе издание. Через сколько изданий он прошел при его жизни, сейчас трудно, если не невозможно, установить; но он получил очень широкое распространение и переиздавался несколько раз, и каждый раз он был далее улучшаем и расширяем им, пока в 1559 году, через двадцать три года после первого издания, он не приложил завершающую руку к своему труду и не опубликовал его на латинском и французском языках с последними исправлениями и дополнениями.

Распространение, которым он пользовался, не ограничивалось лицами, способными читать его на языках, на которых он был написан. Он был переведен на верхненемецкий, нижненемецкий, итальянский и испанский языки.

Вскоре после публикации последнего издания автора он был переведен с латинского на английский язык. На этом языке он, по-видимому, выдержал шесть изданий при жизни переводчика. Размышление о небольшом числе лиц, которые, как можно предположить, имели склонность и способность читать такую книгу в тот период, по сравнению с числом читателей в нынешнюю эпоху, может вызвать некоторое удивление, что существовал спрос на такое количество изданий. Но никакого удивления по этому поводу не испытает никто, знакомый с высокой оценкой, в которой труды автора держались почтенными реформаторами Церкви Англии и их непосредственными преемниками, а также подавляющим большинством религиозных людей в этой стране. Это не вопрос мнения, а неоспоримый факт. Доктор Хейлин, почитатель и биограф архиепископа Лода, говоря о начале семнадцатого века, говорит, что «Книга Наставлений» Кальвина была по большей части фундаментом, на котором молодые богословы тех времен строили свои занятия. Великий доктор Сандерсон, который был капелланом короля Карла I и после реставрации Карла II был возведен в сан епископа Линкольнского, говорит: «Когда я начал заниматься изучением богословия как своим основным делом, мне рекомендовали «Наставления» Кальвина, как их обычно рекомендовали всем молодым ученым в те времена, как лучшую и совершеннейшую систему богословия и наиболее подходящую для того, чтобы быть заложенной в качестве основы в изучении этой профессии. И, действительно, мои ожидания от чтения этих «Наставлений» вовсе не были обмануты».

Великие изменения, которые произошли в нашем языке, затрудняют формирование правильного мнения о достоинствах перевода мистера Нортона, который был впервые опубликован около двухсот пятидесяти лет назад. Скорее благоприятное представление о его исполнении дает то, что он был тщательно пересмотрен преподобным Дэвидом Уайтхедом, человеком ученым и благочестивым, который в правление Генриха VIII был номинирован архиепископом Кранмером на епископскую кафедру в Ирландии, а вскоре после восшествия на престол королевы Елизаветы был приглашен этой принцессой занять митрополичью кафедру Кентербери, но отказался от этого назначения. Но каковы бы ни были достоинства или недостатки того перевода при его первом появлении, он давно стал слишком устаревшим, грубым и неясным, чтобы передать какое-либо верное представление об оригинальном труде, и изобилует отрывками, которые для современного английского читателя не могут не быть совершенно непонятными.

Внутреннее превосходство книги, ее важность в истории теологических споров, знаменитость автора, применение его имени для обозначения ведущих принципов системы, которую он поддерживал, и частые столкновения мнений относительно различных частей этой системы — все это в сочетании с другими соображениями заставляет удивляться, что она уже давно не была представлена английской публике в новом виде. Важность ее также значительно возросла благодаря недавнему спору относительно кальвинизма, начатому доктором Томлайном, нынешним епископом Линкольнским, в котором были сделаны столь прямые и обильные ссылки на труды этого реформатора, и особенно на его «Христианское наставление». Эти обстоятельства и соображения привели к настоящему переводу и публикации, которые, благодаря весьма достойному поощрению, которое они получили, переводчик надеется, будут рассматриваться как приемлемое служение религиозной публике.

Среди различных методов перевода, которые были рекомендованы, он принял тот, который показался ему наиболее подходящим для настоящего предприятия. Рабское следование букве оригинала, стиль которого столь далек от английской идиоматики, по его мнению, дало бы весьма неадекватное представление о труде; такая крайняя верность, пользуясь выражением Каупера, редко бывает успешной даже в верной передаче точных мыслей автора уму читателя. Простое внимание к идеям и мыслям оригинала, при пренебрежении его стилем и манерой, подвергло бы переводчика трактата такого рода немалой опасности исказить смысл автора из-за слишком частых и ненужных отклонений от его языка. Поэтому он стремился к золотой середине между рабством и вольностью и старался следовать стилю оригинала настолько, насколько позволяли соответствующие идиомы латинского и английского языков.

После того как большая часть труда была переведена, он имел счастье встретить издание на французском языке, которым он воспользовался при переводе остальной части и при пересмотре того, что перевел ранее. Каждый человек, понимающий любые два языка, осознает, что двусмысленность одного иногда объясняется точностью другого; и, несмотря на признанное превосходство латыни над французским в большинстве качеств, составляющих совершенство языка, случай с артиклем — не единственный, в котором французский язык Кальвина проясняет его латынь.

Библейские цитаты, которые встречаются в труде, переводчик привел, как правило, словами нашей общей английской версии; иногда в соответствии с чтениями на полях этой версии; и в нескольких случаях он буквально перевел версию, принятую автором, там, где контекст требовал сохранения его особого чтения. Почти все писатели той эпохи, писавшие главным образом на мертвом языке, привыкли говорить о своих противниках на языке, который отброшен отточенными манерами современного времени и который сейчас сочли бы нелиберальным и бранным. Там, где встречаются такие случаи, переводчик не считал себя обязанным буквально передавать каждое слово или свободным полностью их сглаживать, но принял такие выражения, которые, как он полагает, дадут верное представление о духе автора современным читателям.

Замышляя этот труд как полную систему богословия, автор сделал его хранилищем своих мыслей по всем вопросам веры и практики. Поскольку все целое распределено на четыре части в соответствии с Апостольским символом веры, и этот план сильно отличается от плана большинства других сводов богословия, переводчик заимствовал из латинского издания Амстердама весьма ясный общий план, который даст читателю четкое представление о первоначальном замысле и плане трактата.

Его не следует понимать как представляющего эти «Наставления» в качестве совершенного резюме христианских доктрин и морали или как заявляющего о безоговорочном одобрении всех мнений, которые они содержат. Это дань уважения, на которую никогда не могут претендовать никакие не вдохновленные свыше труды. Но простота метода; отсутствие варварских терминов, придирчивых вопросов, мелких различий и запутанных тонкостей многих других богословов; ясность и сжатость аргументации; полное опровержение защитников Римской церкви, иногда посредством очевидных выводов из их собственных принципов, иногда посредством ясных доказательств абсурдности, которую они влекут за собой; глубокое знание церковной истории; близкое знакомство с прежними теологическими спорами; ясность библейского толкования; и единый дух истинного благочестия, которые пронизывают книгу, не могут ускользнуть от наблюдения любого рассудительного читателя.

Некоторые лица советовали, чтобы перевод сопровождался несколькими примечаниями для разъяснения и подкрепления некоторых отрывков и исправления других; но, после всего рассмотрения, которое переводчик смог уделить этому предмету, он счел, что лучше всего будет довольствоваться скромной обязанностью представить мысли Кальвина читателю со всей верностью, на которую он способен, без каких-либо добавлений или ограничений. Он надеется, что настоящая публикация послужит делу истинной религии и что репутация самого труда не понесет никакого ущерба от формы, в которой он теперь предстает.

London, May 12, 1813.

[pg 017]

Предисловие автора к изданию, опубликованному в 1559 году, с его последними исправлениями и дополнениями.

В первом издании этого труда, не ожидая того успеха, который Господь по Своей бесконечной благости даровал, я рассматривал предмет по большей части поверхностно, как это обычно бывает в небольших трактатах. Но когда я узнал, что он получил почти от всех благочестивых лиц такое благоприятное принятие, на которое я никогда не мог бы надеяться, не говоря уже о том, чтобы желать; в то время как я осознавал, что получил гораздо больше внимания, чем заслуживал, я подумал, что проявлю великую неблагодарность, если не попытаюсь хотя бы, согласно моим скромным способностям, сделать какой-то подходящий ответ на оказанное мне внимание — внимание, само по себе рассчитанное на то, чтобы стимулировать мое усердие. И я пытался сделать это не только во втором издании; но в каждом последующем труд был улучшен некоторыми дальнейшими расширениями. Но хотя я не раскаивался в труде, тогда ему посвященном, я никогда не был удовлетворен, пока он не был приведен в тот порядок, в котором он теперь опубликован; и я верю, что представил здесь моим читателям то, что их суждения единодушно одобрят. О моем прилежном применении к выполнению этого служения для Церкви Божией я могу представить обильные доказательства. Ибо прошлой зимой, когда я думал, что квартальная лихорадка вскоре закончится моей смертью, чем больше мое расстройство усиливалось, тем меньше я щадил себя, пока не закончил эту книгу, чтобы оставить ее после себя как некий благодарный ответ на такие добрые просьбы религиозной публики. Действительно, я предпочел бы, чтобы это было сделано раньше; но достаточно рано, если достаточно хорошо. Я буду считать, что она появилась в надлежащее время, когда обнаружу, что она была более полезной, чем прежде, для Церкви Божией. Это мое единственное желание.

Я был бы действительно плохо вознагражден за свой труд, если бы не довольствовался одобрением одного лишь Бога, презирая в равной степени глупые и извращенные суждения невежественных людей, а также клевету и наветы нечестивых. Ибо хотя Бог полностью посвятил мой ум изучению расширения Его царства и содействию общей пользе; и я имею свидетельство своей собственной совести, ангелов и Самого Бога, что с тех пор, как я взял на себя служение учителя в Церкви, у меня не было иной цели, кроме как принести пользу Церкви, поддерживая чистое учение благочестия; все же я полагаю, что нет человека, которого клеветали бы или поносили больше, чем меня. Когда это предисловие уже было в печати, я получил достоверную информацию, что в Аугсбурге, где были собраны Штаты Империи, распространился слух о моем отступничестве в папизм и был встречен с неподобающим рвением при дворах князей. Такова благодарность тех, кто не может не знать многочисленных доказательств моей стойкости, которые не только опровергают такую гнусную клевету, но и, по мнению всех справедливых и гуманных судей, должны оградить меня от нее. Но дьявол со всем своим воинством обманут, если думает подавить меня гнусными измышлениями или сделать меня более робким, ленивым или медлительным из-за таких оскорблений. Ибо я верю, что Бог по Своей бесконечной благости даст мне возможность с терпеливой стойкостью продолжать поприще Его святого призвания; чему я представляю моим благочестивым читателям свежее доказательство в этом издании.

Итак, мой замысел в этом труде состоял в том, чтобы подготовить и квалифицировать студентов богословия к чтению Божественного слова, чтобы они имели легкое введение в него и могли продолжать его без каких-либо препятствий. Ибо я думаю, что дал такое всеобъемлющее резюме и упорядоченное расположение всех отраслей религии, что при надлежащем внимании никто не найдет никаких трудностей в определении того, что должно быть главными объектами его исследования в Писании и к какой цели он должен относить все, что оно содержит. Таким образом, этот путь будучи подготовленным, если я в будущем опубликую какие-либо толкования Писания, мне не нужно будет вводить длинные дискуссии относительно доктрин или отступления на общие темы, и поэтому я всегда буду сжимать их в узкие рамки. Это избавит благочестивого читателя от больших хлопот и утомительности, при условии, что он придет предварительно снабженным необходимой информацией через знание настоящего труда. Но поскольку причина этого замысла весьма очевидна в моих многочисленных «Комментариях», я предпочел бы, чтобы об этом узнали из самого факта, а не из моего заявления.

Прощай, дружелюбный читатель; и если ты получишь какую-либо пользу от моих трудов, позволь мне иметь помощь твоих молитв к Богу, Отцу нашему.

Geneva, 1st August, 1559.

[pg 020]

Посвящение.

To His Most Christian Majesty, Francis, King of the French, and his Sovereign, John Calvin wisheth peace and salvation in Christ.

Когда я начинал этот труд, Государь, ничто не было дальше от моих мыслей, чем написание книги, которая впоследствии была бы представлена Вашему Величеству. Моим намерением было лишь изложить некоторые элементарные принципы, с помощью которых ищущие в вопросах религии могли бы быть наставлены в природе истинного благочестия. И этот труд я предпринял главным образом для моих соотечественников, французов, среди которых я опасался, что множество людей алчут и жаждут Христа, но видел очень немногих, обладающих каким-либо реальным знанием о Нем. Что это был мой замысел, доказывает сама книга своим простым методом и не украшенным композицией стилем. Но когда я увидел, что ярость некоторых нечестивых людей в Вашем королевстве возросла до такой степени, что не оставила в стране места для здравого учения, я подумал, что буду полезно занят, если в том же труде я изложу свои наставления им и представлю свое исповедание Вам, чтобы Вы могли знать природу того учения, которое является объектом такой безграничной ярости тех безумцев, которые сейчас тревожат страну огнем и мечом. Ибо я не побоюсь признать, что этот трактат содержит резюме того самого учения, которое, согласно их крикам, заслуживает наказания тюрьмой, изгнанием, проскрипцией и пламенем и должно быть истреблено с лица земли. Я хорошо знаю, какими чудовищными инсинуациями Ваши уши были наполнены ими, чтобы сделать наше дело наиболее ненавистным в Вашем мнении; но Ваше милосердие должно побудить Вас рассмотреть, что если обвинение будет считаться достаточным доказательством вины, то наступит конец всякой невинности в словах и действиях. Если кто-либо, действительно, с целью вызвать ненависть к учению, которое я пытаюсь защищать, станет утверждать, что оно давно было осуждено всеобщим согласием и подавлено многими судебными решениями, это будет равносильно тому, чтобы сказать, что оно иногда насильственно отвергалось под влиянием и властью своих противников, а иногда коварно и мошеннически подавлялось ложью, уловками и клеветой. Насилие проявляется, когда против него выносятся кровавые приговоры без выслушивания дела; а мошенничество — когда его несправедливо обвиняют в подстрекательстве и вреде. Чтобы кто-либо не предположил, что эти наши жалобы необоснованны, Вы сами, Государь, можете засвидетельствовать ложную клевету, с которой Вы слышите, как его ежедневно поносят; что его единственная цель — вырвать скипетры королей из их рук, опрокинуть все трибуналы и судебные разбирательства, ниспровергнуть все порядки и правительства, нарушить мир и спокойствие народа, отменить все законы, рассеять все имущества и владения и, одним словом, вовлечь все в полное смятение. И все же Вы слышите самую малую часть того, что утверждается против него; ибо такие ужасные вещи распространяются среди простонародья, что, если бы они были правдой, весь мир справедливо объявил бы его и его пособников достойными тысячи костров и виселиц. Кто тогда удивится тому, что он становится объектом всеобщей ненависти, когда вера оказывается таким самым несправедливым обвинениям? Это причина всеобщего согласия и заговора с целью осудить нас и наше учение. Увлеченные этим порывом, те, кто сидит в суде, выносят в качестве приговоров предрассудки, которые они принесли с собой из дома; и думают, что их долг полностью выполнен, если они не осуждают на наказание никого, кроме тех, кто уличен собственным признанием или достаточными доказательствами. Уличен в каком преступлении? В этом осужденном учении, говорят они. Но с какой справедливостью оно осуждено? Теперь, основа защиты состояла не в том, чтобы отречься от самого учения, а в том, чтобы поддерживать его истинность. Однако по этому предмету не позволено произнести ни слова.

Посему я умоляю Вас, Государь, — и, конечно, это не неразумная просьба, — взять на себя полное рассмотрение этого дела, которое до сих пор велось сумбурно и небрежно, без всякого порядка закона и с возмутительной страстью, а не с судебной серьезностью. Не думайте, что я сейчас обдумываю свою собственную индивидуальную защиту, чтобы осуществить безопасное возвращение в свою родную страну; ибо, хотя я чувствую привязанность, которую каждый человек должен чувствовать к ней, все же при существующих обстоятельствах я не жалею о своем удалении из нее. Но я защищаю дело всех благочестивых и, следовательно, Самого Христа, которое, будучи в эти времена преследуемым и попираемым всячески в Вашем королевстве, теперь лежит в самом плачевном состоянии; и это, действительно, скорее из-за тирании некоторых фарисеев, чем с Вашего ведома. Как это произошло, выходит за рамки моей нынешней цели, но оно, безусловно, находится в самом бедственном состоянии. Ибо нечестивые зашли так далеко, что истина Христова, если не побеждена, рассеяна и полностью уничтожена, то погребена, как бы в позорной неясности, в то время как бедная, презираемая церковь либо уничтожается жестокими массовыми убийствами, либо изгоняется в изгнание, либо запугивается и приводится в полное молчание. И все же они продолжают свое привычное безумие и свирепость, яростно толкая стену, которая уже согнулась, и завершая разрушение, которое они начали. В это время никто не выступает, чтобы защитить дело против таких фурий. Если есть какие-либо лица, желающие казаться наиболее благоприятными к истине, они лишь высказывают мнение, что прощение должно быть распространено на заблуждение и неосторожность невежественных людей. Ибо таков язык этих умеренных людей, называющих заблуждением и неосторожностью то, что они знают как несомненную истину Божию, и невежественными людьми тех, чье понимание они воспринимают не как столь презренное для Христа, но что Он удостоил их тайн Своей небесной мудрости. Таким образом, все стыдятся Евангелия. Но Вашим делом будет, Государь, не отвращать Ваши уши или мысли от столь справедливой защиты, особенно в деле такой важности, как поддержание славы Божией в мире, сохранение чести Божественной истины и продолжение Царства Христова среди нас. Это дело, достойное Вашего внимания, достойное Вашего рассмотрения, достойное Вашего трона. Это соображение составляет истинное королевское достоинство — признавать себя в управлении своим королевством служителем Божиим. Ибо там, где слава Божия не сделана целью правления, это не законный суверенитет, а узурпация. И обманут тот, кто ожидает прочного процветания в том королевстве, которое не управляется скипетром Божиим, то есть Его святым словом; ибо не может не сбыться небесное пророчество, которое провозглашает, что «где нет видения, народ гибнет». И не должны Вы быть соблазнены с этого пути презрением к нашей низости. Мы полностью осознаем сами, насколько мы ничтожны и презренны, будучи несчастными грешниками перед Богом и считаясь самыми презренными людьми; будучи (если угодно) отбросами мира, заслуживающими самых низких названий, какие только можно найти; так что нам не остается ничего, чем хвалиться перед Богом, кроме одной лишь Его милости, по которой, без всякой нашей заслуги, мы были допущены к надежде на вечное спасение, а перед людьми — ничего, кроме нашей слабости, малейшее признание которой почитается ими за величайший позор. Но наше учение должно стоять, возвышенное над всей славой и непобедимое всей силой мира; потому что оно не наше, но учение живого Бога и Его Христа, Которого Отец поставил Царем, чтобы Он имел владычество от моря до моря и от реки до концов земли, и чтобы Он правил таким образом, что вся земля, с ее силой железа и с ее блеском золота и серебра, пораженная жезлом уст Его, может быть разбита вдребезги, как сосуд горшечника; ибо так пророки предсказывают величие Его царства.

Наши противники отвечают, что наше обращение к слову Божию — ложный предлог и что мы являемся гнусными его исказителями. Но что это не только злонамеренная клевета, но и вопиющая наглость, Вы, прочитав наше исповедание, сможете судить в своей мудрости. Однако необходимо сказать еще кое-что, чтобы возбудить Ваше внимание или, по крайней мере, подготовить Ваш ум к этому чтению. Указание Павла, чтобы всякое пророчество было соразмерно вере, установило неизменный стандарт, по которому должно испытываться всякое толкование Писания. Если наши принципы будут испытаны этим правилом веры, победа за нами. Ибо что более согласно с верой, чем признать себя нагими от всякой добродетели, чтобы мы могли быть облечены Богом; пустыми от всякого добра, чтобы мы могли быть наполнены Им; рабами греха, чтобы мы могли быть освобождены Им; слепыми, чтобы мы могли быть просвещены Им; хромыми, чтобы мы могли быть ведомы; слабыми, чтобы мы могли быть поддержаны Им; чтобы лишить себя всякого основания для хвастовства, чтобы Он один был исключительно прославлен и чтобы мы могли хвалиться Им? Когда мы выдвигаем эти и подобные мысли, они прерывают нас жалобами, что это путь к ниспровержению, я не знаю чего, слепого света природы, мнимых приготовлений, свободы воли и дел, заслуживающих вечного спасения, вместе со всеми их сверхдолжными заслугами; потому что они не могут вынести, чтобы хвала и слава всякой благости, силы, праведности и мудрости оставались целиком у Бога. Но мы не читаем о том, чтобы кто-либо был упрекаем за то, что слишком свободно черпал из источника живой воды; напротив, сурово порицаются те, кто «высекли себе водоемы, разбитые водоемы, которые не могут держать воды». Опять же, что более согласно с верой, чем уверить себя в том, что Бог есть благосклонный Отец, когда Христос признан братом и Посредником? чем безопасно ожидать всякого процветания и счастья от Того, Чья неизреченная любовь к нам зашла так далеко, что «Он не пощадил Своего собственного Сына, но предал Его за нас»? чем покоиться в твердом ожидании спасения и вечной жизни, когда мы размышляем о даре Отца — Христе, в Котором сокрыты такие сокровища? Здесь они противостоят нам и жалуются, что эта уверенность в уповании заслуживает обвинения в высокомерии и самонадеянности. Но так как мы не должны самонадеянно полагаться ни на что от себя, так мы должны полагаться на все от Бога; и мы не лишаемся тщеславия по какой-либо иной причине, кроме той, чтобы мы могли научиться хвалиться в Господе. Что мне сказать еще? Рассмотрите, Государь, все части нашего дела и сочтите нас хуже самых падших людей, если Вы ясно не обнаружите, что мы таким образом «и трудимся, и поношаемы, потому что уповаем на Бога живого», потому что мы верим, что «сия же есть жизнь вечная, да знают Тебя, единого истинного Бога, и посланного Тобою Иисуса Христа». Ради этой надежды некоторые из нас закованы в цепи, другие бичуемы бичами, другие водимы как посмешище, другие объявлены вне закона, другие жестоко пытаемы, другие спасаются бегством; но все мы приведены в крайние затруднения, проклинаемы ужасными проклятиями, жестоко оклеветаны и подвергнуты величайшим оскорблениям. Теперь посмотрите на наших противников (я говорю о сословии священников, по чьей воле и указаниям другие ведут эти враждебные действия против нас) и рассмотрите немного со мной, какими принципами они руководствуются. Истинную религию, которая преподается в Писании и должна повсеместно поддерживаться, они охотно позволяют как себе, так и другим не знать и относиться к ней с пренебрежением и презрением. Они считают неважным, что кто-либо держит или отрицает относительно Бога и Христа, при условии, что он подчиняет свой ум с неявной верой (как они ее называют) суждению Церкви. И они не сильно огорчаются, если слава Божия случается быть нарушенной открытыми богохульствами, при условии, что никто не поднимет пальца против первенства Апостольского Престола и авторитета их святой Матери-Церкви. Почему же тогда они борются с такой крайней горечью и жестокостью за мессу, чистилище, паломничества и подобные пустяки и отрицают, что какое-либо благочестие может поддерживаться без самой явной веры, так сказать, в эти вещи; тогда как они не доказывают ни одного из них из Слова Божия? Почему, как не потому, что их чрево — их бог, их кухня — их религия; лишившись которой, они считают себя уже не христианами или даже не людьми. Ибо хотя некоторые пируют в роскоши, а другие довольствуются скудной пищей, все же все живут из одного котла, который без этого топлива не только остыл бы, но и полностью замерз. Каждый из них, следовательно, кто наиболее заботится о своем чреве, оказывается самым ярым поборником их веры. Действительно, они повсеместно прилагают усилия для сохранения своего царства и наполнения своих животов; но ни один из них не обнаруживает ни малейшего признака искреннего рвения.

И на этом их нападки на наше учение не заканчиваются; они пускают в ход любые обвинения и оскорбления, чтобы сделать его предметом ненависти или подозрений. Они называют его новым и недавно возникшим, придираются к нему как к сомнительному и недостоверному, вопрошают, какими чудесами оно подтверждается, спрашивают, подобает ли принимать его вопреки согласию стольких святых отцов и обычаю глубокой древности. Они принуждают нас признать, что оно является раскольническим, поскольку возбуждает оппозицию против Церкви, либо же что Церковь была полностью угасла на многие века, в течение которых о подобном не было известно. Наконец, они говорят, что все доводы излишни, ибо о его природе можно судить по плодам, поскольку оно породило такое множество сект, столько мятежных смут и столь великую распущенность нравов. Им, конечно, весьма легко поносить отверженное дело перед лицом доверчивой и невежественной толпы, но если бы у нас была возможность говорить в свою очередь, эта желчность, с которой они сейчас неистовствуют против нас с равной распущенностью и безнаказанностью, вскоре бы поостыла.

Прежде всего, называя его новым, они наносят великое оскорбление Богу, чье святое слово не заслуживает обвинения в новизне. Я не сомневаюсь, что оно ново для них, для которых Иисус Христос и Евангелие столь же новы. Но те, кто знает древность этой проповеди Павла о том, «что Христос умер за грехи наши и воскрес для оправдания нашего», не найдут в нас никакой новизны. То, что оно долгое время было сокрыто, погребено и неизвестно, является преступлением человеческого нечестия. Теперь, когда благость Божья вернула его нам, оно должно, по крайней мере, получить свое законное право на древность.

Из того же источника невежества проистекает представление о его сомнительности и недостоверности. Это именно то, на что Господь сетует через Своего пророка: «Вол знает владетеля своего, и осел — ясли господина своего», но народ Его не знает Его. Но как бы они ни насмехались над его недостоверностью, если бы их призвали запечатлеть собственное учение своей кровью и жизнью, стало бы ясно, насколько они его ценят. Совсем иная наша уверенность, которая не страшится ни ужасов смерти, ни даже суда Божьего.

Их требование чудес от нас совершенно необоснованно, ибо мы не измышляем нового Евангелия, но сохраняем то самое, истинность которого была подтверждена всеми чудесами, когда-либо совершенными Христом и апостолами. Но у них есть это особое преимущество перед нами, что они могут подтверждать свою веру непрерывными чудесами вплоть до сего дня. Однако истина в том, что они ссылаются на чудеса, которые рассчитаны на то, чтобы поколебать ум, в остальном хорошо утвержденный, — они столь легкомысленны и нелепы, либо суетны и ложны. И даже если бы они были сверхъестественными, они не должны иметь никакого веса в противовес истине Божьей, поскольку имя Божье должно быть освящено во всех местах и во все времена, будь то через чудесные события или через обычный порядок природы. Это заблуждение, возможно, было бы более благовидным, если бы Писание не уведомляло нас о законной цели и использовании чудес. Ибо Марк сообщает нам, что чудеса, следовавшие за проповедью апостолов, совершались в подтверждение ее, а Лука говорит нам, что «Господь свидетельствовал слову благодати Своей», когда «знамения и чудеса» совершались «руками» апостолов. Очень похоже на это утверждение апостола о том, что «спасение» было «подтверждено» проповедью Евангелия, «при засвидетельствовании от Бога знамениями и чудесами, и различными силами». Но неужели мы будем извращать то, что, как нам сказано, было печатями Евангелия, чтобы подорвать веру в Евангелие? Неужели мы будем приспосабливать то, что было предназначено быть свидетельствами истины, для подтверждения лжи? Поэтому справедливо, чтобы учение, которое, согласно евангелисту, требует первостепенного внимания, было исследовано и испытано в первую очередь; и если оно одобрено, то должно черпать подтверждение в чудесах. Но характерная черта здравого учения, данная Христом, состоит в том, что оно стремится содействовать не славе человеческой, а славе Божьей. Поскольку Христос установил это доказательство учения, неправильно почитать за чудеса те, которые направлены на любую иную цель, кроме прославления одного лишь имени Божьего. И мы должны помнить, что у сатаны есть свои чудеса, которые, хотя и являются скорее фокусами, чем подлинными чудесами, таковы, что вводят в заблуждение невежественных и неопытных. Маги и чародеи всегда славились чудесами; идолопоклонство поддерживалось поразительными чудесами; и все же мы не признаем их доказательствами суеверия магов или идолопоклонников. С помощью этого же орудия простота толпы в древности подвергалась нападкам со стороны донатистов, которые изобиловали чудесами. Поэтому мы даем тот же ответ нашим противникам, который Августин дал донатистам: Господь наш предостерег нас от этих чудотворцев Своим предсказанием о том, что восстанут лжепророки, которые различными знамениями и ложными чудесами «прельстят, если возможно, и избранных». И Павел сказал нам, что царство Антихриста будет «со всякою силою и знамениями и чудесами ложными». Но эти чудеса (говорят они) совершаются не идолами, или колдунами, или лжепророками, а святыми; как будто мы не знаем, что это уловка сатаны — «принимать вид Ангела света». У гробницы Иеремии, который был похоронен в Египте, египтяне некогда приносили жертвы и другие божественные почести. Разве это не было злоупотреблением святым пророком Божьим ради целей идолопоклонства? И все же они полагали, что это почитание его гробницы вознаграждается исцелением от укусов змей. Что нам сказать, кроме того, что это было и всегда будет самым праведным возмездием Божьим — «послать тем, кто не принял любви к истине, сильное заблуждение, чтобы они верили лжи»? Мы отнюдь не лишены чудес, причем таких, которые достоверны и не подвержены придиркам. Но те, под которыми они укрываются, — это лишь иллюзии сатаны, соблазняющие людей от истинного поклонения Богу к суете.

Другая клевета — это их обвинение нас в противостоянии отцам, я имею в виду писателей ранних и более чистых веков, как если бы эти писатели были пособниками их нечестия; тогда как, если бы спор должен был решиться этим авторитетом, победа в большинстве пунктов разногласий — выражаясь самыми скромными словами — была бы на нашей стороне. Но хотя писания этих отцов содержат много мудрого и превосходного, все же в некоторых отношениях они разделили общую участь человечества; эти самые послушные дети почитают только их ошибки и заблуждения, а их достоинства либо упускают из виду, либо скрывают, либо искажают; так что можно поистине сказать, что их единственное рвение — собирать шлак посреди золота. Затем они обрушивают на нас бессмысленные крики, называя нас презирателями и врагами отцов. Но мы не питаем к ним такого презрения, чтобы, если бы это соответствовало моему нынешнему замыслу, я не мог легко подтвердить их свидетельствами большинство мнений, которые мы ныне отстаиваем. Но, пользуясь их писаниями, мы всегда помним, что «все наше», чтобы служить нам, а не господствовать над нами, и что «мы Христовы» и обязаны Ему всецелым послушанием. Тот, кто пренебрегает этим различием, не решит ничего в религии, поскольку те святые мужи не знали многого, часто противоречили друг другу, а иногда даже самим себе. У них есть веская причина, говорят они, для увещевания Соломона «не нарушать и не переносить древних межей, которые установили отцы наши». Но то же правило неприменимо к разграничению полей и к послушанию веры, которое должно быть готово «забыть народ свой и дом отца своего». Но если они так любят аллегоризировать, почему они не объясняют, что именно апостолы являются теми отцами, чьи установленные межи так незаконно переносить? Ибо таково толкование Иеронима, чьи труды они приняли в свои каноны. Но если они настаивают на сохранении межей тех, кого они подразумевают, почему они сами так свободно и по своему усмотрению переступают их? Было два отца, из которых один сказал, что наш Бог не ест и не пьет, а потому не нуждается ни в чашах, ни в блюдах; другой — что священные вещи не требуют золота, и что золото не является рекомендацией того, что не покупается за золото. Эту межу, следовательно, переступают те, кто в священных вещах так услаждается золотом, серебром, слоновой костью, мрамором, драгоценными камнями и шелками и полагает, что Богу не поклоняются должным образом, если все не изобилует изысканным великолепием или, скорее, расточительным излишеством. Был отец, который сказал, что он свободно вкушал мясо в день, когда другие воздерживались от него, потому что он христианин. Они переступают межи, когда проклинают душу, вкушающую мясо в Великий пост. Были два отца, из которых один сказал, что монах, который не трудится своими руками, стоит на одном уровне с мошенником или разбойником; а другой — что монахам незаконно жить на то, что не является их собственным, несмотря на их усердие в созерцаниях, занятиях и молитвах; и они переступили эту межу, поместив праздные и раздутые туши монахов в кельи и притоны, чтобы они кормились за счет других. Был отец, который сказал, что видеть нарисованное изображение Христа или любого святого в храмах христиан — это ужасная мерзость. И это было не просто суждение отдельного лица; церковный собор также постановил, чтобы объект поклонения не изображался на стенах. Они далеки от того, чтобы ограничиваться этими межами, ибо каждый угол заполнен изображениями. Другой отец советовал, что, исполнив долг человечности по отношению к умершим через обряды погребения, мы должны оставить их в покое. Они нарушают эти межи, внушая постоянную заботу об умерших. Был один из отцов, который утверждал, что субстанция хлеба и вина в евхаристии не прекращается, но остается, точно так же, как субстанция человеческой природы остается в Господе Христе, соединенная с божественной. Они переступают эту межу, притворяясь, что при произнесении слов Господних субстанция хлеба и вина прекращается и пресуществляется в Его тело и кровь. Были отцы, которые, представляя вселенской Церкви только одну евхаристию и запрещая всем скандальным и безнравственным лицам приближаться к ней, в то же время сурово порицали всех, кто, присутствуя, не причащался. Как далеко они отодвинули эти межи, когда наполняют не только церкви, но даже частные дома своими мессами, допускают всех желающих быть зрителями их, и каждого тем охотнее, чем больше его вклад, как бы он ни был виновен в нечистоте и нечестии! Они никого не приглашают к вере во Христа и верному участию в таинствах; но скорее ради наживы выдвигают свое собственное дело вместо благодати и заслуг Христа. Были два отца, из которых один утверждал, что использование святой вечери Христовой должно быть полностью запрещено тем, кто, довольствуясь принятием одного вида, воздерживался от другого; другой решительно настаивал, что христианскому народу не следует отказывать в крови их Господа, ради исповедания которой они призваны проливать свою собственную. Эти межи они также перенесли, установив нерушимым законом то самое, что первые наказывали отлучением, а вторые приводили вескую причину для неодобрения. Был отец, который утверждал о безрассудстве решения любой из сторон неясного предмета без ясных и очевидных свидетельств Писания. Эту межу они забыли, когда создали столько установлений, канонов и судебных определений без всякого авторитета от слова Божьего. Был отец, который упрекал Монтана в том, что он, среди прочих ересей, был первым, кто ввел законы о соблюдении постов. Они пошли далеко за пределы этой межи, установив посты строжайшими законами. Был отец, который отрицал, что брак должен быть запрещен служителям Церкви, и провозгласил сожительство с женой истинным целомудрием; и были отцы, которые согласились с его суждением. Они переступили эти межи, предписав своим священникам строжайший целибат. Был отец, который считал, что внимание должно быть обращено только на Христа, о Котором сказано: «Его слушайте», и что не следует обращать внимание на то, что другие до нас говорили или делали, а только на то, что было заповедано Христом, Который выше всех. Эту межу они ни себе не предписывают, ни другим не позволяют соблюдать, когда ставят над собой и другими любых господ, кроме Христа. Был отец, который утверждал, что Церковь не должна иметь первенства перед Христом, потому что Его суждение всегда согласно истине; но церковные судьи, как и другие люди, могут в большинстве случаев ошибаться. Разрушая и эту межу, они не колеблются утверждать, что весь авторитет Писания зависит от решения Церкви. Все отцы единым сердцем и устами провозгласили отвратительным и мерзким осквернение святого слова Божьего тонкостями софистов и запутывание его спорами логиков. Ограничиваются ли они этими межами, когда все дело их жизни — вовлекать простоту Писания в бесконечные противоречия и хуже чем софистические споры? Так что если бы отцы воскресли сейчас и услышали это искусство спора, которое они называют спекулятивным богословием, они бы не заподозрили, что спор имеет хоть малейшее отношение к Богу. Но если бы я стал перечислять все случаи, когда авторитет отцов дерзко отвергается теми, кто хочет считаться их послушными детьми, моя речь превысила бы все разумные пределы. Месяцев и лет было бы недостаточно для меня. И все же такова их полная и неисправимая наглость, что они осмеливаются порицать нас за то, что мы осмеливаемся переступать древние межи.

Не могут они извлечь никакой выгоды против нас и из своего довода от обычая; ибо если бы мы были принуждены подчиниться обычаю, нам пришлось бы жаловаться на величайшую несправедливость. Действительно, если бы суждения людей были правильными, обычай следовало бы искать среди добрых. Но дело часто обстоит совсем иначе. То, что кажется практикуемым многими, вскоре приобретает силу обычая. И человеческие дела едва ли когда-либо были в столь хорошем состоянии, чтобы большинство было довольно вещами истинного превосходства. Из частных пороков множества, следовательно, возникло общественное заблуждение, или, скорее, общее согласие в пороках, которое эти добрые люди теперь хотели бы видеть принятым как закон. Всем, кто может видеть, очевидно, что мир наводнен более чем океаном зол, что он переполнен многочисленными разрушительными вредителями, что все быстро клонится к гибели, так что мы должны либо полностью отчаяться в человеческих делах, либо энергично и даже насильственно противостоять таким огромным бедствиям. И лекарство отвергается не по иной причине, как только потому, что мы слишком долго привыкли к этим бедствиям. Но пусть общественное заблуждение терпится в человеческом обществе; в Царстве Божьем ничего, кроме Его вечной истины, не должно быть слышимо и почитаемо, которую никакая череда лет, никакой обычай, никакой союз не могут ограничить. Так Исаия некогда учил избранный народ Божий: «Не называйте заговором всего того, что народ сей называет заговором»; то есть, чтобы они не соединялись в нечестивом согласии народа; «и не бойтесь того, чего они боятся, и не страшитесь», но скорее «Господа Саваофа — Его чтите свято», чтобы Он «был вашим страхом и трепетом». Теперь, следовательно, пусть они, если хотят, противопоставляют нам прошлые века и нынешние примеры; если мы «Господа Саваофа чтим свято», мы не будем сильно бояться. Ибо, соглашаются ли многие века в подобном нечестии, Он силен совершить отмщение до третьего и четвертого рода; или объединяется ли весь мир в одном и том же беззаконии, Он дал пример печального конца тех, кто грешит с множеством, истребив всех людей потопом и сохранив Ноя и его малое семейство, чтобы его личная вера могла осудить весь мир. Наконец, развращенный обычай — это не что иное, как эпидемическая зараза, которая одинаково губительна для своих объектов, хотя они и падают вместе с множеством. Кроме того, им следует принять во внимание замечание, сделанное где-то Киприаном, что люди, грешащие по неведению, хотя и не могут быть полностью оправданы, все же могут считаться в некоторой степени извинительными; но те, кто упорно отвергает истину, предложенную Божественной благостью, не имеют никакого оправдания вовсе.

Мы не настолько смущены их дилеммой, чтобы быть обязанными признать либо то, что Церковь некоторое время была угасла, либо то, что мы сейчас ведем спор с Церковью. Церковь Христова жила и будет продолжать жить до тех пор, пока Христос царствует одесную Отца, чьей рукой она поддерживается, чьей защитой она обороняется, чьей силой она сохраняется в безопасности. Ибо Он, несомненно, исполнит то, что некогда обещал: быть со Своим народом «даже до скончания века». У нас нет ссоры с Церковью, ибо мы единодушно соединяемся со всем обществом верных в поклонении и обожании единого Бога и Христа Господа, как Ему поклонялись все благочестивые во все века. Но наши противники сильно отклоняются от истины, когда не признают никакой Церкви, кроме той, что видима для телесного ока, и стремятся ограничить ее теми пределами, в которые она отнюдь не включена. Наш спор вращается вокруг двух следующих пунктов: во-первых, они утверждают, что форма Церкви всегда очевидна и видима; во-вторых, они помещают эту форму в престол Римской Церкви и ее порядок прелатов. Мы утверждаем, напротив, во-первых, что Церковь может существовать без всякой видимой формы; во-вторых, что ее форма не содержится в том внешнем великолепии, которым они глупо восхищаются, но отличается совсем иным критерием, а именно: чистой проповедью слова Божьего и законным совершением таинств. Они не удовлетворены, если Церковь нельзя всегда указать пальцем. Но как часто среди еврейского народа она была настолько дезорганизована, что не оставалось никакой видимой формы? Какую блестящую форму, по нашему мнению, можно было увидеть, когда Илия оплакивал то, что остался один? Как долго после пришествия Христа она оставалась без всякой внешней формы? Как часто с того времени войны, мятежи и ереси подавляли и полностью затмевали ее? Если бы они жили в тот период, поверили бы они, что существует какая-либо Церковь? И все же Илии было сказано, что «осталось семь тысяч» тех, кто «не преклонил колена пред Ваалом». И нам не следует сомневаться в том, что Христос всегда царствовал на земле с момента Своего вознесения на небо. Но если бы благочестивые в такие периоды искали какую-либо форму, очевидную для их чувств, разве их сердца не пали бы духом? Действительно, Иларием еще в его дни это считалось тяжким заблуждением, что люди были поглощены глупым восхищением епископским достоинством и не замечали ужасных бедствий, скрытых под этой личиной. Ибо вот его слова: «Одно я советую вам — берегитесь Антихриста, ибо у вас неправильная привязанность к стенам; ваше почитание Церкви Божьей ошибочно перенесено на дома и здания; вы ложно вводите под ними имя мира. Есть ли сомнение, что они будут престолами Антихриста? Я считаю горы, леса и озера, тюрьмы и водовороты менее опасными; ибо это были места уединения или изгнания, в которых пророчествовали пророки». Но что вызывает почитание толпы в нынешний день к их рогатым епископам, как не предположение, что это святые прелаты религии, которых они видят председательствующими в великих городах? Долой, тогда, такое глупое восхищение. Оставим лучше это Господу, ибо Он один «знает Своих», иногда удалять от человеческого наблюдения всякое внешнее знание о Своей Церкви. Я признаю это ужасным судом Божьим на земле; но если он заслужен нечестием людей, почему мы пытаемся сопротивляться праведному возмездию Божьему? Так Господь наказывал неблагодарность людей в прошлые века; ибо, вследствие их сопротивления Его истине и угашения света, который Он дал им, Он позволил им ослепнуть от чувств, быть обманутыми нелепой ложью и погрузиться в глубокую тьму, так что не осталось никакого вида истинной Церкви; однако в то же время, посреди тьмы и заблуждений, Он сохранил Свой рассеянный и сокрытый народ от полного истребления. И не стоит этому удивляться; ибо Он знал, как спасти во всей путанице Вавилона и пламени огненной печи. Но насколько опасно оценивать форму Церкви по не знаю какой суетной помпе, за которую они ратуют, я скорее кратко намекну, чем буду излагать подробно, чтобы не затягивать эту речь до чрезмерной длины. Папа, говорят они, который занимает Апостольский престол, и епископы, помазанные и рукоположенные им, при условии, что они оснащены митрами и посохами, представляют Церковь и должны считаться Церковью. Поэтому они не могут ошибаться. Как это?—Потому что они пастыри Церкви и посвящены Господу. А разве пастырский характер не принадлежал Аарону и другим правителям Израиля? И все же Аарон и его сыновья, после их назначения на священство, впали в заблуждение, когда сделали золотого тельца. Согласно этому способу рассуждения, почему четыреста пророков, которые лгали Ахаву, не должны были представлять Церковь? Но Церковь оставалась на стороне Михея, одинокого и презираемого, каким он был, и из его уст исходила истина. Разве те пророки не выставляли напоказ и имя, и вид Церкви, которые с объединенным неистовством восстали против Иеремии и угрожали и хвастались: «закон не погибнет у священника, и совет у мудрого, и слово у пророка»? Иеремия послан в одиночку против всего множества пророков с провозглашением от Господа, что «закон погибнет у священника, совет у мудрого, и слово у пророка». И разве не было подобного внешнего почтения в совете, созванном первосвященниками, книжниками и фарисеями, чтобы посовещаться об умерщвлении Христа? Теперь пусть они идут и придерживаются внешнего вида, и тем самым делают Христа и всех пророков раскольниками, а, с другой стороны, делают служителей сатаны орудиями Святого Духа. Но если они говорят свои истинные чувства, пусть ответят мне искренне, какой народ или место они считают престолом Церкви со времени, когда по декрету Базельского собора Евгений был низложен и лишен понтификата, а Амадей поставлен на его место. Они не могут отрицать, что собор, насколько это касается внешних форм, был законным и созванным не одним папой, а двумя. Там Евгений был признан виновным в расколе, мятеже и упорстве, вместе со всем сонмом кардиналов и епископов, которые присоединились к нему в попытке роспуска собора. И все же впоследствии, при поддержке благосклонности князей, он вновь обрел спокойное владение своим прежним достоинством. То избрание Амадея, хотя и формально совершенное властью вселенского и святого синода, рассеялось как дым; и он был успокоен кардинальской шапкой, как лающая собака куском. Из лона тех еретиков и мятежников произошли все папы, кардиналы, епископы, аббаты и священники с тех пор. Здесь они должны остановиться. Ибо какой стороне они дадут титул Церкви? Отрицают ли они, что это был вселенский собор, которому не хватало ничего для завершения его внешнего величия, будучи торжественно созванным двумя папскими буллами, освященным председательствующим легатом Римского престола, и хорошо урегулированным во всех пунктах порядка, и неизменно сохранявшим то же достоинство до конца? Признают ли они Евгения раскольником, вместе со всеми его приверженцами, которыми они все были рукоположены? Либо, следовательно, пусть они дадут другое определение формы Церкви, либо, каково бы ни было их число, мы будем считать их всех раскольниками, как сознательно и добровольно рукоположенных еретиками. Но если бы никогда раньше не было установлено, что Церковь не ограничивается внешней помпой, они сами предоставили бы нам обильное доказательство этого, которые так долго высокомерно выставляли себя миру под титулом Церкви, хотя в то же время были ее смертельными язвами. Я говорю не об их нравах и тех трагических подвигах, которыми изобилует вся их жизнь, поскольку они сами себя называют фарисеями, которых нужно слушать, а не подражать. Я имею в виду само учение, на котором они основывают свое притязание считаться Церковью. Если вы уделите часть своего досуга, Государь, чтению наших трудов, вы ясно обнаружите, что это учение — смертельная язва для душ, головня, разорение и разрушение Церкви.