«Итальянские фантазии»

— Нет, я не друг римлян, — сказал я успокаивающе.

Иегуда угрюмо продолжил формулу. Она была такой, как я всегда слышал ее, за исключением вопроса: «Почему мясо все жареное, а не вареное?» Но отец едва начал свой ритуальный ответ, как мы услышали громкий стук в дверь, засов был поднят, и в следующее мгновение мы увидели грузного человека, тяжело дышащего на пороге, а за ним, более смутно в сумерках, взволнованную женщину под платком.

— О, Реб Юссеф! — выдохнул пришелец.

— Халфай! — крикнул плотник в изумлении. — Разве ты не в Иерушалаиме?

Маленькая мать вскочила на ноги.

— Они убили моего Иешуа! — закричала она.

— Сядь, женщина! — сказал плотник сурово.

Но она указала на фигуру сзади: — Говори, сестра моя, говори.

— Нет, я буду говорить, — проворчал муж ее сестры. — Зачем еще я взял лошадь из Святого города, не дождавшись, пока левиты запоют или затрубят трубы для кропления кровью? Твой Иешуа пришел через Фонтанные ворота, едучи на осле, и как будто пьяный молодым вином.

— Да, вином из водоносов! — рассмеялся Яков.

— И великое множество людей постилали свои одежды по дороге; другие срезали ветви с деревьев и устилали ими дорогу. И толпы, которые шли впереди и следом, кричали: «Осанна сыну Давидову!» — Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, оставляя эту картину висеть в воздухе, и я увидел, как новый свет вспыхнул в трагических глазах матери, странное воодушевление, как будто тайная надежда была невероятно подтверждена.

— В Иерушалаиме? — выдохнула она. — Они кричат «Осанна» в Иерушалаиме?

— Да, — сказала ее сестра. — И Халфай сказал мне, даже маленькие дети кричали: «Осанна сыну Давидову!»

Плотник крошил мацу нервными пальцами; сердитая вена вздулась на его лбу. — И Пилат позволил это? — крикнул он.

— Терпение, Реб Юссеф! — сказал Халфай. — Дальше больше. Ибо, становясь еще более раздутым в своем самомнении, Иешуа пошел в Святой Храм и, войдя во Двор язычников, где сидят те, кто продает овец, волов и голубей, вместо того чтобы купить жертву за свои грехи, он выгнал их всех бичом из веревок и высыпал деньги менял!

Ужас заставил домочадцев онеметь. Я видел, как Халфай самодовольно огляделся, как будто вознагражденный за свою жаркую поездку в Назару. — И вы знаете, какую прибыль Ханнан делает на своих базарах, — добавил он многозначительно.

Мать ломала руки. — Ханнан никогда не простит его, — кричала она. — Они убьют его, как убили Йоханана Крестителя.

— Тише, женщина, — сказал Юссеф нетерпеливо. — Первосвященник и старейшины лишь выгонят его из города.

— Нет, нет, — сказал Халфай. — Они держат его в плену. И его ученики разбежались. Все, кроме Иуды, который повел толпу с мечами и кольями, чтобы найти его. И Шимон-бар-Йона тоже взят, просто потому, что его речь выдает его как галилеянина. Как же тогда я мог осмелиться остаться, имея несчастье быть женатым на сестре его матери!

Маленькая мать двигалась к двери. Муж остановил ее. — Куда ты идешь?

— Оседлать осла. Я должна в Иерушалаим!

— Ты!

— Кто еще? Неужели эта женщина из Магдалы под желтой вуалью утешит его?

— И примет ли он утешение от тебя? Разве он не учит своих последователей ненавидеть отца своего и мать свою? И разве он не насмехается над чревом, которое носило его?

— Не он, а его демон, — ответила она упрямо и снова подалась вперед.

Его лоб почернел. — Но ведь суббота!

— Это мой первенец.

— Ты говоришь глупее, чем жена Иова. Теперь мы видим, откуда Иешуа впитал свои богохульства.

— Это мой первенец! — повторила она еще исступленнее.

— Твой первенец! Но соблюдал ли он сегодня пост первенцев?

— Отпусти ее, Юссеф, — взмолился Халфай. — Как учил рабби Гиллель (да будет благословенна его память), суббота дана человеку, а не человек субботе!

— А жена мужу, — парировал Юссеф, — а не муж жене. Я запрещаю тебе, Мириам, нарушать пасхальный мир. Иди — и я разведусь с тобой публично!

Она побледнела и опустилась на диван. — Мир? — простонала она. — Ты называешь это миром!

— Повинуйся своему господину, Мириам! Я пойду. — И жена Халфая наклонилась и поцеловала ее.

Мириам разразилась громкими рыданиями. Она прижала сестру к груди, и две женщины смешали свои слезы.

Плотник пожал плечами. — Благословен Ты, Господи, что не создал меня женщиной, — сказал он сухо.

Стены маленькой комнаты казались выше, свет сильнее, молитва благоговейнее, компания многочисленнее. Вместо двух маленьких субботних свечей и глиняных блюд я увидел варварское сияние золота, богатых тканей и драгоценностей, и мои глаза моргали перед пламенем высоких свечей, сияющих в золотых подсвечниках на великолепном алтаре, в нише которого стоял черный идол из кедрового дерева, увенчанный короной и держащий увенчанную короной куклу, завернутый в изумительное богатое облачение, расширяющееся, как колокол. Над моей головой вокруг грубых, печеночного цвета каменных стен висели лампы, бронза и свечи, удерживаемые купидонами, и позолоченные бюсты, и медальоны, и сердца, и бронзовые рельефы, и картины, и даже пушечное ядро, а у моих ног колыхались белые платки простертых ниц верующих, как большая волна, разбивающаяся о багровые ступени алтаря.

И постепенно я осознал, что в комнате теперь есть двери справа и слева, бронзовые, изумительно сработанные в духе Возрождения; через них вливался поток верующих, которые, входя и выходя, целовали бронзу. Следуя за одним из потоков и смутно надеясь увидеть Мириам, ее мужа и пасхальный стол, я был вынесен обратно в комнату через другую дверь и оказался в узком, еще более тесном пространстве позади алтаря, где в нише, в сиянии вечно горящих серебряных лампад, стоял великолепный украшенный драгоценными камнями черный идол с куклой. Я увидел золотого орла в желтом солнце, парящего над ее головой, а над орлом — двух позолоченных ангелов, державших сверкающий венок, и еще выше, в отверстии крыши, словно плывущих по облакам, Мать и Младенца в синем плаще в окружении парящих ангелов, в то время как у самого пола я заметил большой металлический ящик с зияющей прорезью, куда коленопреклоненная, плачущая толпа людей бросала деньги.

— Il Santo Camino, signore! — произнес вкрадчивый голос, и, подняв глаза, я увидел рядом с собой бидла с жезлом.

— Святая кухня? — переспросил я в изумлении.

— Si, signore. Вот очаг, на котором Мадонна готовила для Святого Семейства.

Он указал на ящик для пожертвований, и я действительно узнал камин, из которого Мириам доставала жареную кость и яйцо. Но он переместился на другую сторону гостиной, если только я не запутался из-за алтаря, установленного на месте пасхального стола.

— Значит, это дом в Назарете? — прошептал я, ибо, будучи в смятении, боялся потревожить молящихся.

— Sicuro! — Он ободряюще улыбнулся. — La Santa Casa! Здесь Святое Семейство пребывало в мире и любви Святого Духа. И здесь каждый день в году даруется полная индульгенция. Ecco! Один из их горшков! — И он показал терракотовый сосуд, не очень отличавшийся от того, который, как я видел, вытирала маленькая женщина с оливковыми глазами, за исключением того, что он был выложен золотом и украшен барельефами с изображением Яслей и Благовещения.

— Должно быть, это стоило денег, — слабо пробормотал я.

— Già, — самодовольно согласился он. — А вот посмотрите на Мадонну Нера, вырезанную святым Лукой. Ее наряд стоит 1 800 000 лир.

— Come? — выдохнул я.

Он оттолкнул ногой рыдающую крестьянку и расчистил посохом место, чтобы поставить меня в центре у ящика для пожертвований.

— Passi, — сказал он любезно, видя, что я колеблюсь, стоит ли теснить этих страждущих душ. — Посмотрите на драгоценности и драгоценные камни на ее одеянии, на бриллианты, изумруды и жемчуг в ее короне, на ожерелья из восточного жемчуга, кольца, кресты из топазов и бриллиантов, бриллиантовое ожерелье Младенца Христа, кольцо на его пальце, медальон с крупными бриллиантами, подаренный королем Саксонии... — Он продолжал перечислять сверкающий каталог радостным, властным голосом, на фоне которого вздохи и стоны верующих звучали как аккомпанемент. Графини и кардиналы, папы и маркизы соревновались в украшении идола и декорировании кухни. — И вы должны увидеть сокровищницу, — закончил он. — Дары от всех королевских домов Европы нашей Леди Лоретской!

— Лорето? — тупо повторил я.

Он посмотрел на меня пристально, как на насмешника.

— Но как Святой дом попал в Лорето? — поспешно добавил я.

— Его принесли ангелы, — просто ответил он.

— Но когда?

— В ночь на десятое декабря 1294 года от рождения Девы.

— Кто видел, как его несли?

— Вы англичанин, — коротко ответил он. — Вы прочтете об этом по-английски.

Он проложил путь сквозь молящуюся толпу, и я последовал за ним наружу; у меня перехватило дыхание, когда я осознал, что Святой дом заключен в драгоценную внешнюю мраморную оболочку, украшенную прекрасными рельефами, изображающими жизнь и смерть Девы, со всех четырех высоких стен которой располагались ниши со статуями пророков, сивилл и другими сверкающими алтарями, каждый из которых был окружен толпой верующих, и что этот изумительный экран, столь богатый работами мастеров, был опоясан огромной церковью с высокими куполами, витражами, позолоченной, как венецианский дворец, и полной арок, колонн, алтарей, часовен, мозаик, статуй, бюстов и густонаселенных фресок, в то время как из центра окон хора нимбоносная Леди в синем плаще взирала на своих призрачных верующих в белых капюшонах, заполнявших неф. И повсюду вокруг нее, от переплетения арок и с расписных стен, нимбы сияли, словно небосвод из полумесяцев.

— Смотрите туда! — сказал бидл, указывая посохом, и я увидел, что вокруг выступающего основания мраморных стен проходят две глубокие параллельные борозды. — Протерты в камне коленями паломников за шесть столетий, — сказал он любезно. — Конечно, сегодня их немного, так как это обычное воскресенье, но за год их бывает сто тысяч, а в сезон паломничеств или в праздник Успения... — Выразительный жест завершил фразу.

Мы прошли вдоль нефов, заглядывая в богато украшенные часовни, где повсюду царила Мария — в живописи или мозаике, в статуях или барельефах: Мария Непорочная, Мария Дева, Мария Матерь Божья, Мария Сострадательная, Мария Заступница, Мария Коронованная; а также обручение Марии, ее смерть, посещение Елизаветы, Благовещение, ее родословная и споры в Сорбонне о догматах, касающихся ее. И пока мы шли, зазвучал орган, и священники с хористами запели.

— Ecco! — воскликнул бидл, остановившись в левом нефе и указывая на большую грифельную доску в черной раме между двумя алтарями. — На вашем английском!

Я посмотрел и прочел заголовок белыми буквами:

«Чудесное перемещение церкви нашей Благословенной Леди Лоретской».

Ниже параллельными колонками шли два предложения:

«По указу достопочтенного монсеньора Винсента Казаля из Болоньи, правителя этого святого места, под покровительством достопочтеннейшего кардинала Морони».

«Я, Роберт Корбингтон, священник Общества Иисуса, в 1635 году истинно перевел вышеизложенное с латинской истории, висящей в сей церкви».

А под этими параллельными утверждениями были слова: «К хвале и славе Пречистой и Непорочной Девы».

Затем начиналась сама история:

«Церковь Лорето была комнатой дома благословенной Девы близ Иерусалима в городе Назарете, в которой она родилась, воспитывалась и была приветствована ангелом, и в которой также зачала и вскормила сына своего Иисуса».

Мой взгляд нетерпеливо пробежал по этим известным деталям и остановился на более низком месте большой тускло освещенной доски.

«Павел де Сильва, отшельник великого благочестия, живший в келье близ этой церкви, куда ежедневно ходил к заутрене, говорил, что в течение десяти лет, восьмого сентября, за двенадцать часов до рассвета, он видел свет, нисходящий с небес на нее, что, как он говорил, было знамением, которое она сама являла в праздник своего рождения. В доказательство всего этого два добродетельных мужа из сего города Реканати многократно подтверждали мне, правителю Терремана и губернатору вышеупомянутой церкви, следующее. Один из них, по имени Павел Реналлуччи, утверждал, что дед его деда видел, как ангелы принесли ее через море, установив в вышеупомянутом лесу, и часто посещал ее там; другой, по имени Франциск Приор, также говорил, что его дед, будучи ста двадцати лет от роду, также часто посещал ее на том же месте, и в качестве верного свидетельства того, что она была там, он сообщил, что дед его деда имел дом рядом с ней, в котором жил, и что в его дни она была перенесена ангелами оттуда на холм тех двух братьев, где они установили ее, как сказано...»

— Похоже, ангелы переносили ее не один раз, — прервал я.

— Già, — сказал бидл. — Сначала они поместили ее на холме Пичино, в лавровой роще, которая склонилась перед ней и осталась в поклонении. Но так много воров и убийц укрывались под ними, чтобы грабить благочестивых паломников, что лавры снова подняли головы, и после пребывания всего в восемь месяцев Святой дом переместился.

— И пришел сюда?

— Еще нет. Сначала он переместился на приятный холм, принадлежавший братьям Артичи, предкам Леопарди.

— А, холм тех двух братьев, — пробормотал я.

— Но сокровища, наваленные на него, ослепили их. Они могли перессориться из-за них, как Каин и Авель. Поэтому дом двинулся дальше.

— И все же даже Леопарди воспевал Мадонну, — сказал я.

— Lo credo, — сказал бидл, не удивляясь. — И на холме до сих пор есть надпись, но она не утешает окрестности больше, чем часовня в Равиницце.

— Часовня в Равиницце?

— Разве я не сказал? Это было место, где она остановилась в первый раз — близ Далмации.

— Прямо-таки странствующий дом-еврей, — пробормотал я.

— Это было в 1291 году, когда Святая Земля попала под власть неверных.

— А, вот почему она покинула Палестину!

— Естественно. И вы можете представить себе агонию далматинцев, когда они вернулись из крестовых походов и не обнаружили Святой дом в Равиницце. Даже сегодня паломники выходят в море на маленьких лодках, напевая: «Вернись к нам, Мария, со своим домом!». Но как она могла вернуться в Далмацию, если за семьдесят пять лет до того, как она покинула Палестину, блаженный Святой Франциск предсказал ее приход сюда своим словом Picenum, что является регионом на нашей стороне Адриатики, и, кроме того, будучи истолкованным латинскими учеными, является пророческим акростихом?

— Жаль, что дом не пришел прямо в Лорето, — осмелился я заметить.

— Нам повезло, что он не отправился прямо обратно в Назарет после битвы при Лепанто, — просто сказал он. — Именно после победы нашей Леди над турками вокруг него был воздвигнут этот мраморный экран. Вот сокровищница. — И, грубо проталкиваясь сквозь толпу прихожан, он открыл дверь и ввел меня в дворцовый зал, где под потолочными фресками Померанчо из Пезаро я увидел нечто похожее на огромный базар всех драгоценных предметов, известных человечеству.

— Новая сокровищница, — извиняющимся тоном сказал он. — Старые сокровища были захвачены Наполеоном. Они стоили 96 000 000 лир. — Он выглядел печальным.

— А сколько стоит это?

— Всего 4 000 000. — И елейный каталог возобновился. — Генуэзская семья подарила этот ларец с драгоценностями; он стоил 100 000 лир. Это были ризы и облачения Пия IX (150 000 лир). Это была диадема Марии, королевы Испании, жены Карла IV — посмотрите на аметисты, бриллианты, рубины. Этот восточный жемчуг был от принцессы Вюртембергской. Каждая жемчужина стоила 150 000 лир, а их было сорок три — синьор может посчитать сам. Эта бриллиантовая тиара с восточной жемчужиной в центре была подарена Марией Луизой, герцогиней Пармской. Она стоила 420 000 лир.

— Возвращая часть награбленного ее первым мужем, — прервал я.

— Già. И Мадонна Нера тоже была возвращена. А это жемчужное и золотое покрытие для нее — от Марии Терезии, эрцгерцогини Австрийской. Оно стоит 12 000 лир. А жена Джузеппе Наполеона подарила нам эту дароносицу. А эта чаша — от принца Максимилиана Австрийского, и эти регалии...

Список продолжался, а я изучал коралловую модель Santa Casa с Матерью и Сыном, едущими на крыше, в то время как из церкви доносился голос мальчика, возносящийся к небесам.

— А вы отказываетесь от подношений тех, кто не является королевских кровей? — наконец прервал я.

— О, нет, — серьезно сказал он. — Смотрите! В той стеклянной витрине тысяча колец от тысячи паломников, а этот штандарт — от паломника из Будапешта, и этот маленький деревянный корабль — «Мария» — был подарен моряком, а эта жемчужина с изображением Мадонны и ее Сына была найдена внутри рыбы рыбаком, и эти украшения, расписанные соком травы, — работа священников, а этот прекрасный бронзовый канделябр был подарен Гильдией кузнецов Болоньи. Отец-капуцин из Южной Америки привез нам эти огромные букеты цветов, сделанные из крыльев бразильских птиц, а румынский дворянин — эту маленькую византийскую медную Мадонну, и принц Караччоло из Неаполя...

— Basta! — поспешно воскликнул я, ибо он снова вернулся к «Альманаху Готскому», и, вложив ему в руку крупную серебряную монету с королевским портретом, я направился к двери.

Его лицо просияло. — Но вы не видели чаши в Santa Casa, из которых пило Святое Семейство. И их маленькие колокольчики, и...

— Я видел достаточно, — сказал я.

— И пушечное ядро, — продолжал он с неиссякаемой благодарностью. — Пушечное ядро, которое разрушило павильон Папы Юлия II, когда он осаждал город, но которое по милости Пресвятой Девы оставило его невредимым...

Я вырвался в толпу женщин в платках и пробирался вдоль нефа, пока не оказался снаружи портала под гигантской Мадонной с Младенцем.

Но бидл был рядом со мной.

— Идите и посмотрите на Fontana della Santa Casa. — И он указал на прощание в центр площади. — Bellissima!

Я не пошел, но посмотрел на большой мраморный фонтан с его гротескными зверями, купидонами и чашами, и, вспомнив скромный деревенский фонтан, у которого дочь плотника наполняла свою урну, я резко повернул направо и обнаружил, что спускаюсь по длинной убогой улице с магазинами и лавками, которые, несмотря на воскресенье, вели бойкую торговлю крестами, четками, распятиями, открытками, медалями и всеми безделушками святости. Иногда через открытые окна уродливых одноэтажных домов я ловил взгляды на пейзаж внизу — тропинку, спускающуюся к морю, окаймленную лютиками и порхающими птицами, холмистые оливковые равнины, полоску синего моря, чудесный мыс. Никогда еще я не видел более прекрасного вида, закрытого более низкими зданиями. С его кучами мусора и унылыми лавками и киосками это казалась самой уродливой улицей во всей Италии, несущей на своем лице печать своего незаконного происхождения — города, выросшего не из естественной здоровой человеческой жизни, а для эксплуатации чуда.

И именно это вытягивало золото, как воду, из коронованных особ Европы. И именно это привлекло сюда даже Декарта, первого апостола философского сомнения. Конечно, «Non cogito, ergo sum» — девиз веры, подумал я.

Я стоял на огромной древней рыночной площади среди крытых брезентом палаток, у прекрасного фонтана с улыбающимся маленьким Вакхом, который выходил на старый собор, и я, как и десять тысяч других, смотрел на прекрасную кафедру под открытым небом, возвышавшуюся в тени высокой кампанилы. Она поднималась из бронзовой капители, опоясанная прекрасными мраморными рельефами танцующих детей работы Донателло и защищенная от солнца очаровательной круглой крышей, и в этом восхитительном месте стоял священник, держа что-то, что приводило в волнение потеющую толпу.

— La sacra cintola! La sacra cintola!

Я знал, как выглядит пояс Девы, ибо разве я не видел, как она передает его Святому Фоме на картине Липпо Липпи в этом же городе Прато, когда она возносилась на небо в сиянии своей юности и красоты, стоя на головах херувимов и в сопровождении ангелов? Но теперь, насколько я мог видеть этот пояс с кисточками, он плохо сочетался с обхватом талии маленькой матери из Назарета.

Белые голуби порхали вокруг головы священника и садились на кафедру, и глубокий вздох экстаза вырвался у людей.

Я оглянулся на маленького Вакха. Но он все еще улыбался.

Я стоял перед алтарем в маленькой церкви, но на этот раз рядом со мной стояла женщина с приятным лицом в намитке.

— Стена за алтарем, — сказала она. — И раз в год чудотворный образ Мадонны Кроватной показывают жителям Пистойи и паломникам, точно так же, как Богоматерь Милосердная запечатлела его на этом куске стены, когда явилась больной девушке. Очень красива она в своей короне и мантии, прижимая к рукам коронованного Младенца Христа, когда возносится вверх.

— А где кровать?

— Кровать была убрана из этого святилища, которое она загораживала непропорционально сильно. Для нее была построена отдельная маленькая часовня.

Мы прошли в часовню кровати через старые монастырские клуатры Оспедале и увидели в небольшой комнате тяжелую коричневатую деревянную кровать с красным стеганым одеялом, застеленную, как для спящего. На изголовье была нарисована Мадонна с Младенцем, в ногах — Мадонна с Младенцем, и еще одна Мадонна с Младенцем висела на стене.

— И когда было совершено чудо? — спросил я.

— В 1336 году.

В тот самый год, когда умер Чино, поэт из Пистойи и друг Данте, вспомнил я. И Данте, и Чино отступили в туманные века, в то время как эта кровать с прозаическим одеялом и подушками стояла невозмутимо, с надписями в изголовье и в ногах, датированными 1336 и 1334 годами, умоляя меня молиться за души Кондозо Джованни и фра Дуккио.

— Здесь, — объяснила сестра с приятным лицом, — бедная девушка лежала много долгих лет, неизлечимая, когда однажды Дева явилась в ослепительной красоте, держа Младенца, и велела двум маленьким мальчикам, которые оказались в больнице, позвать брата Якопо делла Каппа. Почтенный брат, будучи занят исповедью, отказался отвлекаться, после чего Дева послала второе послание, велев ему немедленно прийти, ибо она желала, чтобы он предсказал эпидемию в Пистойе, от которой он умрет через месяц. Так он пришел немедленно, но едва он вошел в комнату, как ослепительное видение исчезло. Но она оставила больную девушку в полном здравии, а ее святой образ — на стене.

— И фра Якопо действительно умер?

— День в день. И чума была настолько велика, что почти не осталось никого, кто мог бы совершить последнее причастие.

«Так же непропорционально, как кровать по отношению к церкви, — подумал я, — перебить всю Пистойю и спасти одну прикованную к постели девушку». Но как высказать такую мысль этой сестре с приятным лицом?

— С тех пор кровать и образ на стене совершили много чудес, — сказала она. — Слепые прозрели, глухие услышали, парализованные обрели конечности. Вот почему название было изменено с «Богоматери Кроватной» на «Богоматерь Милосердная». И бесчисленны были паломники, которые приходили. Но в 1780 году нечестивый Сципионе Риччи, который был тайным янсенистом, стал нашим епископом, и он пытался разрушить веру в наше святилище и в Пояс Прато. Но наши соседи из Прато восстали против него, ворвались в собор, разбили его епископское кресло и разграбили его дворец. Он был вынужден уйти в отставку, и так наша вера была очищена от еретика, а Мария была отомщена. Ах, тот юбилей ее Непорочного Зачатия в 1904 году! Это был день Рая.

Снова дымка затуманивает мое зрение. На мгновение я вижу маленькую еврейку из Назарета с оливковыми глазами, разрывающуюся между мужем и сыном, заламывающую свои бессильные руки; затем мое зрение проясняется, и я читаю печатную итальянскую молитву перед часовней Мадонны в могучем храме.

«Святой Непорочной Деве Надежды, почитаемой в базилике Сан-Фредиано»

«Преклоняя колени перед Тобой, Непорочная Дева, Матерь Божья, утешительница скорбящих, прибежище грешников, мы молим Тебя обратить на нас Твой взор, полный доброты, сострадания и любви. Ты видишь все наши духовные и временные нужды. Испроси у Твоего божественного Сына искреннее раскаяние в грехах, свет для познания истины, силу для победы над искушениями, помощь, чтобы верить и действовать как истинные христиане, терпение в скорбях, мир в сердце, святую стойкость до конца. Испроси для нас, чтобы нас миновали болезни, эпидемии, голод, войны, землетрясения, пожары, засухи, наводнения, внезапная смерть. Возьми этот город под Свое особое покровительство, сохрани его, защити его, сделай так, чтобы в нем всегда царил дух религии и согласия, а в частных семьях — взаимное милосердие, домашнее довольство и добрые нравы... Кто благоговейно прочтет это, получит сорок дней индульгенции, уже дарованной Его Преподобнейшим Высокопреосвященством монсеньором архиепископом Филиппо Санти.

«Лукка, 1848».

Казалось, я вернулся в Азию в жаркий июньский день за полторы тысячи лет до того, как была написана эта молитва, сильно толкаемый толпой, которая хлынула вокруг церкви.

— Это служба на Пятидесятницу? — спросил я наконец священника на греческом, который слышал повсюду.

— Нет; ты варвар или поклонник храма Дианы, что не знаешь Церкви Богородицы и великого Императорского Собора епископов, который заседает там, чтобы отомстить за оскорбления Нестория Деве?

— Какие оскорбления? — пробормотал я.

— Конечно, ты проспал в пещере на холме Пион с нашими Семью спящими! Этот богохульный Патриарх Константинопольский отказывает нашей Леди в титуле Богородицы, хочет доказать, что она не Мать Божья, а что Христос, рожденный через нее, был только человеческой частью Его, а не Вечным Логосом. — Его голос дрожал, его глаза-бусинки пылали страстью. — И он осмеливается прийти защищать свой тезис здесь — в Эфесе, где похоронена Святая Дева! Но наш святой Кирилл Александрийский составил двенадцать анафем и растопчет его, как он растоптал ту нахалку Ипатию.

— Значит, Кирилл тоже здесь?

— Да, и какую амброзиальную гомилию он проповедовал! «Радуйся, Мария, Матерь Божья, непорочная голубица! Радуйся, Мария, вечная лампада, от которой зажглось Солнце Справедливости! Радуйся, Мария! Благодаря Тебе радуются и поют архангелы; благодаря Тебе волхвы последовали за звездой; благодаря Тебе был основан колледж Апостолов...» — Его голос замер в ностальгическом экстазе.

— Значит, Кирилл и Несторий сейчас в дебатах?

— Нет, еретик уклоняется от появления — он оправдывается тем, что не все епископы прибыли, и убедил императорского комиссара протестовать против заседания. Но, как ты видишь, Собор продолжается — идет с раннего утра — там двести епископов.

— Там только сто пятьдесят, — вставил голос. — Это скандально.

— Да, — согласился другой голос. — Где Патриарх Антиохийский?

Священник повернулся к несторианам. — Это звери, подобные вам, с которыми Павел сражался здесь, — сказал он.

— Зверь ты сам, — парировал врач в длинном халате, — предполагать, что Бог мог быть заключен в утробе. — Это было началом потасовки, которая переросла в кровавую битву между несторианским меньшинством и православными. Кинжалы и ятаганы сверкали в воздухе. Я видел, как группа несториан укрылась в церкви, но снова выбежала из нее, оставляя след из окровавленных трупов вдоль нефа. Выжившие направились к гавани, несомненно, надеясь на безопасность в множестве лодок и кораблей.

И все гуще становилась толпа, бурлящая вокруг зала Собора, пока, наконец, когда долгий летний день подошел к концу, изнутри не послышался гул, похожий на отдаленный гром: «Анафема! Анафема!». И крик перешел к толпе — «Анафема! Анафема!» — пока весь небосвод, казалось, не содрогнулся и не затрясся от него, и люди ликовали, танцевали и подбрасывали свое оружие в воздух. И когда почтенные фигуры начали выходить, и пришло известие, что Несторий низложен, тысячи факелов вспыхнули, как по волшебству, и люди сопровождали епископов к их жилищам, прыгая и напевая, и вот! вокруг всего города запылали иллюминации и костры.

И мои глаза, пронзая будущее, увидели итальянские боттеги с бессмертными мастерами и учениками, создающими на протяжении веков портреты Мадонны с Младенцем, которые отныне стали неразлучны, символом истинной веры: восхитительные, бесчисленные, наполняющие всю землю своей славой.

Затхлый запах студий снова сменился запахом переполненной толпы, и я оказался на арене Севильи. Но никогда, даже на Пасху, я не видел народ таким радостным, дам, закутанных в такие богатые мантильи или обмахивающихся такими драгоценными веерами, пикадоров в таких нарядных костюмах, тореадоров такими дерзкими, быков, разъяренных таким количеством бандерилий или потрошащих столько лошадей. Это был взаимный экстаз бойни. И со всех частей города проникал звон колоколов, в то время как гром праздничных пушек иногда заглушал даже рев арены. И при каждом захватывающем ударе или опасной атаке с разомкнутых губ срывалось: «Ave Maria purissima» или «Viva nuestra Señora», и отовсюду поднимался инстинктивный ответ: «Sin peccado concebida».

Постепенно, слушая разговоры в перерывах между боями быков, я осознал смысл фиесты. Весь этот поток религиозного восторга проистекал не от быков, а от буллы — Regis Pacifici — которая после столетий страстных споров была наконец обнародована Павлом V в этот тысяча шестьсот семнадцатый год от рождения Девы, запрещая противникам Непорочного Зачатия отстаивать свою доктрину публично. Мария была зачата без греха. Последний изъян был устранен из ее совершенства.

— Небеса вознаграждают нас за изгнание последнего из мавров, — воскликнула прекрасная сеньора с ослепительным блеском глаз и зубов. — И теперь, когда мы очистили Испанию и поместили ее и ее могущественные владения под покровительство Непорочного Зачатия, ее будущее будет еще более славным, чем ее прошлое.

Но мой ответ был заглушен ревом арены, когда мертвого быка уволокли галопом.

— Ave Maria purissima!

— Sin peccado concebida!

Я все еще в Испании, наблюдаю, как сеньор Бартоломе Эстебан Мурильо заканчивает своих Мадонн для сельских ярмарок или южноамериканских монастырей. Вскоре под руководством сеньора Пачеко, святого инквизитора картин, он пишет популярный догмат дня в виде маленьких ангелов, парящих под прекрасной леди в синем плаще, стоящей со сложенными руками на земном шаре, и сцена перемещается во Францию, где два столетия спустя картина покупается по баснословной цене Лувром, как раз перед тем, как Пий IX из своего убежища в Гаэте публикует буллу Ineffabilis, окончательно объявляющую, что свобода Девы от первородного греха является божественным откровением. Дешевые цветные картинки «Непорочного Зачатия» множатся, и Бернадетта, благочестивая юная пастушка во французских Пиренеях, видит в гроте у источника Белую Даму, закутанную с головы до ног, с лазурным развевающимся шарфом, четками с золотыми звеньями и двумя золотыми розами на босых ногах, которая объявляет себя «Непорочным Зачатием» и требует процессии к своему святилищу.

И перед моими глазами разворачивается длинная панорама, написанная бессмертными красками эпической кистью Золя: грибной Лурд из отелей и святых лавок, заменяющий грубую деревню, Больница Богоматери Скорбящей, коронованная статуя Богоматери Спасения, Отцы Грота, Синие Сестры, Церковь Розария, Базилика, окутанная великолепными знаменами, сверкающая бесчисленными золотыми сердцами, драгоценностями, мрамором и чудесными лампами; бесконечные мессы и литании, триста тысяч паломников в год, чудотворные купальни, нечистые, отвратительные, Белый Поезд, катящийся сквозь ночь со своим отвратительным скоплением человеческих страданий, среди экстатических песнопений Мадонне, тридцать тысяч свечей, извивающихся в лигах пламени в ритме бесконечных призывов, вечный гром мольбы, неистово разбивающийся о фигуру Мадонны, обрамленную вечно пылающим Гротом.

Гром продолжался, но это снова был рев арены, хотя по башням старых дворцов вокруг большого полукруга мощеной площади и по фонтану с барельефами христианских добродетелей я понял, что вернулся в Италию, в мою любимую Сиену. Но что это за дымное пламя, которое взметнулось в небо, и что это за дерево возле христианского фонтана, которое они ломают, чтобы бросить в костер? Что это за ужасный спорт, который заменил Палио?

На огромном костре горела большая куча корчащихся фигур, чьи крики заглушались дьявольским ревом пьяной толпы.

— Viva Maria! Viva Maria!

И я вспомнил, что Сиена по-особому посвятила себя Святой Матери, была civitas Virginis, и что Мадонна была ее феодальным сюзереном, формально одаренным ключами от ее ворот. Видения из старых хроник проплывали передо мной — посвящение 1260 года, плачущий синдик в рубахе, с веревкой на шее, простертый с епископом перед алтарем Девы или идущий за ней, когда ее несли в великой босоногой процессии под пение Ave Maria; и победа над Флоренцией, которая последовала за этим, когда, набросив свой белый плащ тумана на свой город, она позволила своим верным вассалам перебить десять тысяч флорентийцев, «как мясник забивает животных на бойне», так что Малена текла кровью до краев, а регион, загрязненный тушами восемнадцати тысяч лошадей, был отдан на растерзание диким зверям, и в ее честь чеканились монеты; и возобновленные посвящения всякий раз, когда Коммуна была в опасности, великолепные процессии и «Te Deum», великий шелковый штандарт, показывающий Мадонну, возносящуюся на небо над городом, кардинал, приор, капитан народа, синьория в фиолетовом и в плащах, как в Страстную пятницу, трубачи, трубящие в полосатом соборе, феодальные ключи в серебряном тазу, пятьдесят бедных девиц в белом, получающих приданое ежегодно, пока Дева исполняла свой долг сюзерена...

Но крики от костра вернули меня к моменту.

— Кого они сжигают? — в ужасе воскликнул я.

— Только евреев, — успокаивающе ответил мой сосед, и действительно, я теперь мог различить еврейские предсмертные крики жертв.

— Слушай, Израиль, Господь Бог наш, Господь един есть.

— Мы сжигаем их и Древо Свободы вместе! — усмехнулся мой сосед. — Никакой безбожной Французской Республики для нас! — Яростный вопль толпы подчеркнул его замечание. Он вытянулся вперед, сияя, возвышенный.

— Они нашли еще одну! О Благословенная Дева Утешения, они нашли еще одну!

И я увидел, как к костру волокут за седеющие волосы маленькую еврейскую мать с оливковыми глазами, чье изможденное лицо, казалось, я узнал под ее растрепанным головным платком.

— Viva Maria! Viva Maria! Viva la Madre di Dio!

Зрелище было слишком ужасным. С судорожной дрожью я стряхнул эти видения и встал, затекший, на ноги. Солнце опускалось за горы Виченцы, мирный колокол внизу все еще звонил, воздух был прохладным и восхитительным. Теперь я мог продолжить свой подъем к церкви Богоматери Горной. И любовные эпитеты возобновились — «Debellatrix Incredulorum», «Janua Coeli», «Turris Davidica», без паузы, без конца. И пока я шел, другие из ее бесчисленных имен начали тесниться во мне, от «Богоматери Снежной» до «Богоматери Скорбящей», от «Богоматери с плошкой» до «Королевы Ангелов», и все символы ее, от граната до Запечатанной Книги, от голубя до Porta Clausa; и все мириады церквей и алтарей, которые были посвящены ей от Рима до Эквадора — от Миланского собора с его сотней шпилей до скромнейшей придорожной часовни Сицилии или Мексики — и все праздники, все «Месяцы Марии», все паломничества, со всеми медалями и миссалами, всеми изваяниями из дерева, воска или бронзы, всем мрамором и мозаиками, от грубых маленьких черных священных византийских фигур до изысканно нежной мраморной Пьеты Микеланджело, и все монастыри и ордена, которые она создала, все Enfants de Marie, и Serviti di Maria, и Сестры Непорочного Зачатия, и все гимны, антифоны, литании, чтения, колядки, кантики. Воздух был полон звуков органа и мелодии парящих голосов. «Ave Maris Stella» пели они, и «Salve Regina», и «Stabat Mater», а затем в бесконечном заклинании, звучащем и перекликающемся со всех пространств мира: «Sancta Maria, ora pro nobis! Sancta Maria, ora pro nobis!». И ее фигура плыла передо мной, чистая, сияющая, любящая, как она плыла перед миллионами семей на протяжении сотен лет, утешая, благословляя, оживляя.

И я думал о ее долгом приключении к этому изумительному апофеозу: в каком странном маленьком источнике началась эта могучая река; как та вольность переводчика Септуагинты в передаче еврейского слова «девушка» как «дева» в совершенно неуместном отрывке Исаии привела к девственности Марии; как она оставалась девой на протяжении всех превратностей своей супружеской жизни, Иосиф превращался в восьмидесятилетнего старца с детьми от прежней жены или даже сам оставался девственником, братья Иисуса превращались в его кузенов; как ее сын был рожден как луч света или даже как иллюзорное явление; как, с ростом теологии и мариолатрии, женских монастырей и мужских обителей, она становилась все святее и святее, непорочной, безупречной, моделью для мужчин и дев, Королевой Небес, могущественной превыше всех святых, дарующей Церкви четыре праздничных дня, входящей в литургию, искупающей души из чистилища в день Успения и даже поддерживающей святых своим молоком; как ее окончательное очищение от пятна первородного греха было камнем преткновения для более жестких теологов, святой Бернард выступал против праздника, Аквинский и доминиканцы отрицали догмат вопреки Дунсу Скоту и францисканцам; но как «интеллектуалы» — столь услужливые для толпы, когда их логика находила извращенные причины для популярной веры — рано или поздно отбрасывались в сторону, сами суровые определители ереси оставались еретиками, когда шли вразрез с популярной эмоцией, популярными праздниками, популярным инстинктом к идеалу чистоты и совершенства. Какая любопытная игра и взаимодействие схоластической логики и живой эмоции, работающих непрерывно на протяжении веков, объединяющихся или конкурирующих, чтобы переформировать и сублимировать жену плотника, пока она не была выкована по форме популярной потребности, ее собственные родители, неизвестные Евангелиям, становясь, как Иоаким и Анна, центром нового цикла легенд, картин, церковных праздников. И какие бесчисленные тома монументальной учености и пустых споров, от Августина и Ансельма и почтенного Беды до двух тысяч двенадцати страниц Карло Пассальи из Лукки, оппонента Ренана!

И мои мысли обратились от теологов к поэтам и художникам, к Vergine Bella e di sol vestita — прекрасной апокалиптической Деве, облеченной в солнце — Петрарки, и плачущей Деве Тассо, и Vergine Madre Figlia del tuo Figlio Данте, и образам во всех этих формах, созданным художниками, для которых Мадонны было достаточно, чтобы открыть все чертоги искусства; которые могли собрать всю поэзию мира вокруг ее славы или ее горя, будь то сельская прелесть или красота лилий, или высокая архитектура, или ритм пространства, или украшенное драгоценностями и парчой одеяние, или скульптурная нагота; которые установили ее богато резной трон, украшенный арабесками или окрашенный в странный зеленый и золотой цвета, среди дворцовых колонн под узорчатыми потолками или внутри гламурных пейзажей, или в розовых беседках, или в тени лимонных деревьев; которые даже увенчали ее папской тиарой.

Но ни один из этих образов не оставался со мной: ибо даже тройная корона, увенчанная золотым шаром и крестом, даже этот символ временной, духовной и чистилищной власти не мог изгнать изможденное лицо жены плотника под дешевым головным платком, маленькой матери с оливковыми глазами в Израиле, в чьих ушах звучали и перекликались страшные слова: «Что Мне и Тебе, Жено?»

ЗЕМЛЯ — ЦЕНТР ВСЕЛЕННОЙ: ИЛИ АБСУРДНОСТЬ АСТРОНОМИИ

От раскачивания бронзовой лампы в нефе Пизанского собора Галилей уловил идею измерения времени с помощью маятника; с помощью телескопа, который он сделал в Падуе, он нанес на карту космос. В течение десятилетия после сожжения Джордано Бруно небеса были открыты, чтобы показать бесконечность миров, и гелиоцентрическое учение Коперника было подтверждено открытием спутников Юпитера. То, что возвестил Sidereus Nuncius Галилея, было концом эпохи. Этой ужасной книгой и своим ужасным телескопом бедная маленькая Земля была вытеснена из центра сцены. Луна — больше не teres atque rotunda — потеряла свою прекрасную сферическую гладкость, сам ее свет был займом — невозвращенным. Великий Sol сам, старый владыка творения, постепенно опустился до положения безвестного корифея какого-то хороводного танца, отклоняющегося к и вокруг какого-то невыразимого стержня в неизмеримом хорагиуме. Девятикратный свод, опоясывающий вселенную Данте, съежился. Уютный космос был заменен лабиринтом солнечных систем, слава за славой, млечными путями, которые были лишь облаками миров, густыми, как дымка летних насекомых или вихрь песка в Сахаре. Бедный человеческий мозг кружился в этом самуме звезд, и, чтобы завершить его замешательство, философы поспешили заверить его, что, поскольку вселенная больше не геоцентрична, человек больше не может льстить себе, что он является ее центральным интересом.

«Столько благородных тел создать,

Более великих, столь многообразных, для этой одной цели»,

казалось непропорциональным Адаму Мильтона. Homo не мог быть главной заботой Мастера-Строителя — великая человеческая трагедия была побочным продуктом. Печальный вывод, и, возможно, верный — но вывод, совершенно не оправданный этими предпосылками. Более здраво благожелательный и легкий Рафаэль напомнил сомневающемуся Адаму:

«Движется ли небо или земля

Не имеет значения».

Благородные астрономические вопросы в восьмой книге «Потерянного рая» свидетельствуют о брожении среди первых обитателей нового космоса — Мильтон родился в том же году, что и телескоп, и встретил Галилея во Флоренции — но, несмотря на вялые протесты поэта, человек слишком смиренно проглотил доктрину о том, что наша Земля не является центром вселенной. Пожалуйста, не путайте меня с теми благочестивыми экспертами, чьи доказательства плоскости Земли все еще являются надеждой затянувшейся секты и свидетельством бессмертия человеческой глупости. Я не магглтонианец, чье солнце находится в четырех милях от Земли. У меня нет копья, чтобы сражаться с математиками и их трубами. Но я не вижу, как простое расширение нашей вселенной может сместить Terra из центра. Пока у нас нет окончательной и всеобъемлющей карты небес — а неизмеримые миры все еще вне нашего познания, миры, чей свет, мчащийся к нам со скоростью одиннадцать миллионов миль в минуту, все еще в пути — как кто-либо может убедительно утверждать, что наша Земля не находится в точном центре всех систем? То, что она вращается вокруг солнца — вместо того, чтобы быть центром обращения солнца — ничего не значит против ее верховенства или центрального статуса. Огонь существует для мяса, хотя вертел вращается, а не огонь.

И если Земля не находится в центре систем, она, безусловно, остается в центре Пространства. Ибо согласно тому старому определению Гермеса Трисмегиста, которое ввел в оборот Паскаль, любая точка бесконечной области на самом деле является ее центром, точно так же, как ни одна точка не является ее окружностью. И в психологическом смысле тоже: где бы ни стоял наблюдатель, там и есть центр вселенной.

Но допустим, Земля — не центр Пространства или систем! Что тогда? Как она теряет свой высокий статус? Находится ли Лондон в ядре земного шара? Проходила ли ось через Рим? Кеплер потратил много драгоценного времени, находясь под влиянием господствовавшей философской одержимости тем, что орбиты планет должны быть круговыми — поскольку любая фигура, менее совершенная, чем круг, была бы несовместима с их достоинством. Отсюда громоздкие гипотезы для объяснения их кажущегося отклонения от совершенства, отсюда и сфера, опоясанная

«Центрическими и эксцентрическими кругами испещренная,

Циклами и эпициклами, орбита в орбите».

Та же ошибка симметрии, безусловно, лежит в основе представления о том, что Земля низвергнута со своей гегемонии в звездной системе лишь потому, что линии, проведенные к ней из каждой ultima Thule вселенной, неравны. Это смешение геометрического центра с центром сил. Возможно, именно такое асимметричное положение было необходимо для эволюции венчающей вселенную расы.

Ибо если у Вселенной нет своей цели и центра в человеке, то ради чего, скажите на милость, вся эта планетарная суета? Если человек — лишь побочный продукт космической лаборатории, то что же является основным? Пока на этот вопрос не дан ответ, мы можем спокойно оставаться антропоцентричными.

Человек, якобы униженный этим вихрем гигантских миров! Нет, это наше величие предстает возвышенным, наша скромность — исправленной. Мы и не мечтали, что наше создание требует столь колоссального механизма, что для нашего появления миллиарды миллиардов планет должны находиться в экспериментальном брожении. Плевать на их размер! Считаем ли мы Мильтона ниже мегатерия? Может ли человек прибавить себе ума, прибавив локоть к своему росту? Муравей мудрее аллигатора, и у растянувшихся ящеров первобытной слизи могут быть свои аналоги в огромных бурлящих мирах, которые так и не развили человеческий мозг. И если бы Земля раздулась до грубой амплитуды Солнца, ее положение не стало бы лучше: она все равно осталась бы — в бесконечном омывании Пространства — галькой, точно так же, как галька — это звездная система в миниатюре. В этом заключается парадокс бесконечности. Ничто в ней не является достаточно большим, чтобы быть важным — если количество является критерием важности. Находиться в одной точке Пространства столь же достойно или недостойно, как и в другой. Почему, интересно, положение во Времени избежало этой предвзятой критики? С таким же успехом можно утверждать, что ничего важного не может произойти или ничто из того, что происходит, не может быть важным, потому что все должно происходить в простой точке Времени, которая даже не является центральной точкой Времени. Более верным чувством ценностей руководствовались христианство и ислам, смело помещая свое основание в центральную точку Времени, к которой ведут или от которой исходят все века. Первый год начинается с рождения Христа, с хиджры Мухаммеда. В том же духе, хотя и с более буквальной верой, старые картографы рисовали свой мир вокруг Иерусалима как центра. Положение во Времени или Пространстве — не мера важности, но важность — мера положения во Времени или Пространстве. Где проживается высшая жизнь, там и есть центр мира, и если высшая жизнь не проживается где-то еще, то и центр вселенной. Вопрос не в том, где мы находимся в Пространстве, а находимся ли мы на центральных линиях космической эволюции. Вот в чем вопрос.

Теология, таким образом, остается там же, где она была, где бы ни стояла Terra. Не мифическая теология священных книг, а научная теология священных фактов. Расширение вселенной от нанесенного на карту прихода до полунеисследованной пустыни миров не может поколебать религию — Божество более подобающе размещено в бесконечности, чем в саду на крыше, — но оно поколебало Церковь, так опрометчиво приверженную опровержимой космогонии. И Церковь сжигала книги и людей со своим привычным поглощающим рвением, отрицая движение Земли, как она отрицала Антиподы, цепляясь за Землю, окруженную служебными планетами, как она цеплялась за плоскую плоскость «Христианской топографии».

Но разве нельзя ничего сказать в защиту церковников? Были ли они просто ядовитыми обскурантами? Нет, они были патриотами, сражавшимися за свой мир-отец, за космос своих предков, pro aris et focis. Они видели, как их маленькой вселенной угрожает возвышение великой звездной империи. Они видели, что вот-вот будут поглощены и потеряны в ее безмерном величии. И поэтому в припадке шовинизма они заткнули рот Галилею и сожгли Джордано Бруно, этих предателей в лагере, состоявших в союзе с Разумом, императором звезд.

Но несмотря на поражение Церкви, наш маленький земной шар по-прежнему сохраняет твердую независимость. И пока вы не представите мне доказательств существования высшего рода, я буду продолжать считать нашу добрую красную Землю центром творения, а человека — фокусом межзвездных планетарных сил.

Миллионы духовных существ могут незримо ходить по земле, как утверждает Мильтон, и еще миллионы могут быть невидимы на Марсе и в более отдаленных местах этой карусели, но de non apparentibus et de non existentibus eadem est ratio. Именно Уильям Джеймс из всех философов в мире стал бы утверждать, что наши судьбы регулируются высшими существами, с которыми мы сосуществуем, как с нами наши кошки и собаки. У этой аналогии нет даже одной ноги, на которой можно было бы стоять. У кошки и собаки есть твердое доказательство нашего существования, они видят и слышат нас, и мы разделяем с ними большую часть бытия. Наша анатомия и их — во многом схожи. Они делят с нами нашу пищу и наше питье и греются у того же огня, более того, требуется огромное самомнение, чтобы смотреть им в глаза и отрицать наше родство. Но кто, кроме Гулливера, видел телесного Сверхчеловека или разделял с ним трапезу? Даже с нашими духовными наставниками, с нашими Шекспирами и Бетховенами, у нас есть существенная основа идентичности. Диапазон мысли, который ограничивает наш, должен в то же время частично совпадать с ним, и хотя наши мысли — не совсем их мысли, их мысли должны неизбежно быть частично нашими.

Бог может быть бесконечно больше человека, но Он не является конечно меньше. Даже Бог без чувства юмора был бы — в этой степени — ниже человека. Насмешка Мэтью Арнольда о «увеличенном неестественном человеке» беспочвенна. Я не становлюсь увеличенным неестественным псом из-за того, что у меня есть общие черты с моим терьером. Бог теологии уже лишен человеческой материи; сдуйте с Него также человеческий дух, и что останется? Лишая свое Божество всех человеческих черт, деантропоморфные философы перегнули палку и низвели Его до трансцендентной пустоты, которая не может быть ни постигнута Его творениями, ни постичь их.

Или, если они допускают у Него идеи и страсти, они нейтрализуют и стерилизуют их в исступлении схоластического парадокса. «Amas, nec æstuas», — восклицает Святой Августин, — «zelas et securus es; pænitet te et non doles; irasceris et tranquillus es». Бог раскаивается, но без сожаления; Он гневается, но совершенно спокоен. Чтобы избежать ограничений любого атрибута, мы наделяем Его в то же время его противоположностью, как если бы кто-то сказал «белый негр». Но такие яростные нападки на немыслимое не приносят награды ни в понимании, ни в удовлетворении.

Если «любовь, что движет солнце и другие звезды» — это не та же самая любовь, которую благородный человек может чувствовать к своим собратьям любого порядка бытия, если это любовь, которая в то же время является безразличием или даже ненавистью, тогда она может быть в равной степени выражена как «ненависть, что движет солнце и другие звезды» (и которая в то же время является любовью). Или она может найти гораздо более честное выражение как непознаваемое агностика — X, который движет солнце и другие звезды. Если справедливость Бога — не справедливость человека, то это не справедливость вовсе. Она должна быть нашей справедливостью — если это вообще справедливость — нашей справедливостью, только занятой и скрытой бесчисленными «за» и «против», нам неизвестными, и простирающейся на времена и пространства за пределами нашего понимания, так что, если бы мы получили все доказательства, мы бы приветствовали вердикт. Философы лишь сужают своего Бога под иллюзией Его расширения — или, скорее, они расширяют Его так тонко, что Он становится бесконечной неосязаемостью, случайное испарение которой едва ли было бы замечено. Более последовательным мистиком был тот, кто сказал: «Бога можно не без оснований назвать ничем».

Так что наше кругосветное путешествие по бесконечности возвращает нас к нашим благородным «я» и нашему собственному порогу. Солнце все еще там, чтобы давать нам свет днем, а луна и звезды все еще сияют, чтобы давать нам свет ночью. И не менее важна их функция питать нас красотой и тайной.

«Когда Наука с лика Творения

Снимает покрывало Очарования,

Какие прекрасные видения уступают место

Холодным материальным законам!»

Кэмпбелл, который так жаловался, не был глубоким поэтом. Законы не являются ни холодными, ни материальными, и прекрасные видения не уступают своего места. Их прелесть так же постоянна, как и законы, которые их порождают. Это правда, что поначалу Галилей, казалось, осквернил Синтию, «богиню, превосходно сияющую». Луна, прекрасная луна поэтов и влюбленных, оказалась предана — мертвая планета, изрытое запустение, покрытое сухими оврагами и изъеденное оспой кратеров. Является ли тогда луна поэтов заблуждением, которое наука велит нам отбросить, как детскую игрушку? Нет, клянусь ее собственными небесами, нет. Более научная наука восстанавливает очарование. Луна обладает всей той красотой, которой она кажется. Лицо прекраснейшей женщины, рассматриваемое через увеличительное стекло, кажется столь же изрытым, покрытым шрамами и ямками. Но здесь именно линзу обвиняют в фальсификации, именно уродство объявляют заблуждением — лицо должно было рассматриваться с определенного расстояния и естественным глазом. Точно так же — и луна выбрала свое расстояние с удивительной осмотрительностью.

Синтез повседневной реальности — всегда центральная истина человека. Вглядывающееся неестественное научное видение луны обладает меньшей истиной, является лишь спектральным краем целостной реальности. Именно луна поэта — полная луна. Но поэт был бы так же глуп, как и астроном, если бы он, в свою очередь, вообразил, что имеет дело с абсолютами, если бы он забыл, что в логике, как и в пейзаже, все виды зависят от точки, в которой вы себя помещаете. Только с истинной точки зрения Земля остается центром вселенной.

ОБ АВТОКОСМАХ БЕЗ ФАКТОВ: ИЛИ О ПУСТОТЕ РЕЛИГИЙ

И что такое вторжение расширенной звездной системы в наше сознание по сравнению с ее вторжением в интенсивные бесконечности нашего собственного земного прихода? Бесконечная галактика веков и цивилизаций открылась перед нашей телескопической мыслью. Мы больше не в центре нашего космоса — мы больше не можем уютно устроиться в удобном концептуальном мире, Классическом или Христианском, и мы не можем взять лучшее от обоих этих миров, как Рафаэль или Мильтон. Тусклые популяции стали зловещими. Япония изливает на нас свое искусство и свое равное притязание на то, чтобы быть избранным народом, — «проводя», как гласит клятва ее Императора, «политику, соразмерную небесам и земле». Египет разворачивает кишащий свиток своих незапамятных династий. Четыреста миллионов китайцев лежат на нашем воображении, как желтый кошмар, и мы понимаем, что у создателя человека есть пристрастие к косичкам. Индия открывает свои смугло-великолепные бесконечности, и мы стали знакомы с Брахмой и Вишну, с Ведами и Джатаками Будды. Персия открывает нам в Зенд-Авесте Зороастра странно современное евангелие, мерцающее сквозь гротескные образы пространства и времени. Мухаммед больше не неверный, и мы признаем тонкость как Мотекалламинов, так и арабских аристотеликов. Мы уважаем скандинавских богов и великое Древо Иггдрасиль. Тевтонские божества вновь появились в каждой части цивилизованного мира, и их оперный голос слышится с большим почтением, чем голос любого другого бога. Даже старая перуанская цивилизация взывает к нам, этот успешный социальный порядок Инков. Звездный вихрь миров — грубая головоломка в количестве по сравнению с этими ментальными мирами, которые народы сплели для себя, как коконы.

Но не только народы. Каждое существо, которое когда-либо жило, от паука до Шекспира, сплело для себя свой собственный космос. Микрокосмом мы не можем назвать этот космос, поскольку это подразумевает макрокосм, приведенный к меньшему масштабу, а это — как и все творения — лишь выборка из вселенной, исключающая и включающая согласно своей собственной идиосинкразии. Автокосм — вот слово, которое нам нужно для этого, — новое слово, но явление столь же старое, как первое созданное сознание, и явление, которое никогда не повторялось идеально с того дня. Ибо никакие два автокосма никогда не были в точности одинаковыми. В низших порядках бытия автокосм может быть по существу идентичным у всех особей вида, но по мере того, как мы поднимаемся по ступеням организации, автокосм становится все более индивидуальным. И даже большие родовые автокосмы, как по-разному они составлены — мир запахов собак, мир зрения птиц, жуткий мир осязания летучих мышей, мир земли червей, мир воды рыб, гироскопический мир танцующих мышей, мир плоти паразитов, микроскопический мир микробов. Эти миры не нуждаются в беспрепятственных орбитах, они неразрывно пересекаются друг с другом в бесконечном переплетении. И все же каждый из них — симметричная сфера бытия, округленное целое, и для его обитателей — единственный и самодостаточный космос. Яд одного существа — пища другого, отбросы одного существа — рай другого, а наше кладбище — питомник, кишащий ползающими клещами. Если, с одной стороны, Природа кажется расточительной домохозяйкой, разбрасывающей тысячу семян, чтобы одно могло принести плод, то, с другой стороны, она кажется невыразимо изобретательной в экономии каждого объедка и остатка, каждого обрезка сыра и капли пены как посевной площадки для нового и радостного существования. Жизнь, подобно бесконечному туманному духу, врывается в каждую щель и трещину материи, втискиваясь в каждую возможную и невозможную форму и даже заполняя щель в существующем существе, лишь бы не оставаться вне организации. И каждый атом духа, достигающий материального существования, принимает свои тесные горизонты за границы вселенной, а себя — за центр творения. Горе тому существу, которое увидело за пределами своих собственных границ, которое не может соткать уютный автокосм, чтобы в нем приютиться. Это то, что случается с вашими Шекспирами и вашими Шопенгауэрами; это «Вечное Нет» из «Sartor Resartus». Жизнь стала