«Якоб Бёме: Апрециация»

Перепечатано из издания Oliphant Anderson & Ferrier 1895 года Дэвидом Прайсом, электронная почта ccx074@coventry.ac.uk

Якоб Бёме: критический очерк. Александр Уайт

автор книги «Персонажи и характеристики Уильяма Лоу» и др.

Oliphant Anderson & Ferrier, Сент-Мэри-стрит, 30, Эдинбург, и Олд-Бейли, 24, Лондон, 1895

Эта лекция была прочитана на открытии моих курсов по изучению мистиков дореформационного, реформационного и постреформационного периодов в сессии 1894–1895 годов. Лекция об Уильяме Лоу была прочитана на открытии предыдущей сессии в качестве введения ко всей теме мистицизма.

А. У.

St. George’s Free Church,

5th November 1894.

Якоб Бёме

Якоб Бёме, величайший из мистиков и отец немецкой философии, всю свою жизнь был не более чем простым сапожником. Он родился в Старом Зайденберге, деревне близ Гёрлица в Силезии, в 1575 году и скончался в Гёрлице в 1624 году. У Якоба Бёме нет биографии. Книги Якоба Бёме — его лучшая биография. Всю свою жизнь, работая руками, Якоб Бёме пребывал в глубочайшем и оригинальнейшем размышлении; в пронзительных видениях Бога и природы; в молитве, в славословии и в любви к Богу и человеку. О Якобе Бёме можно с величайшей правдой и трезвостью сказать, что он жил, двигался и существовал в Боге. У Якоба Бёме нет биографии, потому что вся его жизнь была сокрыта со Христом в Боге.

* * * * *

Хотя у нас нет того, что можно было бы назвать биографией Якоба Бёме в строгом смысле слова, мы получили щедрое возмещение в виде тех бесценных крупиц автобиографии, которые в изобилии разбросаны по всем его книгам. И нет ничего более очаровательного, чем эти случайные и непринужденные высказывания Бёме о самом себе. Посреди глубочайших умозрительных рассуждений Бёме внезапно вставляет несколько строк самых детских и подкупающих откровений о своей собственной духовной истории и своем духовном опыте. И так вышло, что, вовсе не намереваясь этого делать, Бёме оставил после себя полную историю своего великого ума и святого сердца в тех вспышках неуверенности, самоуничижения, объяснений и самооправданий, которыми полны его философские и теологические, а также апологетические и экспериментальные труды. Огромной услугой нашей лучшей литературе стало бы, если бы кто-то из исследователей Бёме проработал все его книги, чтобы составить полное собрание и композицию лучших из этих автобиографических фрагментов. Такая книга, если бы она была хорошо составлена, сразу встала бы в один ряд с «Исповедью» святого Августина, «Божественной комедией» Данте и «Избытком благодати» Джона Баньяна. Тогда всем стало бы ясно то, во что немногие до тех пор поверят: что ум, сердце и духовный опыт Якоба Бёме в совокупности отводят ему одно из первых мест среди классических мастеров в этой великой области.

В девятнадцатой главе «Авроры» встречается очень важный пассаж такого автобиографического характера. В этом знаменитом отрывке Бёме говорит своим читателям, что, когда его глаза впервые начали открываться, вид этого мира совершенно потряс его. Опыт Асафа, столь мощно представленный нам в семьдесят третьем псалме, лучше всего передаст тем, кто не знает Бёме, то, через что прошел Бёме, прежде чем приблизился к Богу. Подобно этому глубокомысленному псалмопевцу, стопы Бёме едва не пошатнулись, когда он видел благоденствие нечестивых и то, как часто чаша полная до краев изливалась на народ Божий. Тайна жизни, грех и страдания жизни ввергли Бёме в глубокую и безутешную меланхолию. Никакое Писание не могло утешить его. Его мысли о Боге были таковы, что он не позволяет себе, даже спустя долгое время, перенести их на бумагу. В этой страшной беде он вознес свое сердце к Богу, еще не зная, что такое Бог или что такое его собственное сердце. Он лишь облек все свое сердце, разум, волю и желание в любовь и милосердие Божие, решив не отступать, пока Бог не услышит его и не поможет ему. «И тогда, когда я полностью рискнул своей жизнью ради того, что делал, весь мой дух, казалось, внезапно прорвался сквозь врата ада и был поднят в объятия и сердце Божие. Я не могу сравнить это ни с чем иным, кроме как с воскресением в последний день. Ибо тогда, скажу со всем благоговением, очами своего духа я увидел Бога. Я увидел и то, что есть Бог, и увидел, как Бог есть то, что Он есть. И вместе с этим пришел мощный и неудержимый импульс записать это, чтобы сохранить то, что я видел. Некоторые люди будут насмехаться надо мной и скажут, чтобы я занимался своим ремеслом и не утруждал свой ум философией и теологией. Оставьте эти высокие материи, скажут они. Оставьте их тем, у кого есть и время, и талант для них. Так я часто говорил себе, но истина Божия жгла мои кости, пока я не взял перо и чернила и не начал записывать то, что видел. Все это время не принимайте меня за святого или ангела. Мое сердце также полно всякого зла. В злобе, в ненависти и в недостатке братской любви, после всего, что я видел и испытал, я подобен всем другим людям. Я, несомненно, самый полный из всех людей всякого рода немощами и злобой». Бёме в каждой своей книге утверждает, что то, что он написал, он получил непосредственно от Бога. «Пусть никогда не воображают, что я больше или лучше других людей. Когда Дух Божий отнимается от меня, я не могу даже читать так, чтобы понять то, что сам написал. Мне приходится каждый день бороться с дьяволом и со своим собственным сердцем, как никому другому в мире. О нет! Ты не должен ни на мгновение думать обо мне так, будто я своей собственной силой или святостью взошел на небо или сошел в бездну. О нет! Слушай меня. Я такой же, как ты. У меня нет больше света, чем у тебя. Пусть никто не думает обо мне того, чем я не являюсь. Но то, чем я являюсь, могут стать все люди, которые будут истинно верить и будут истинно бороться за истину и добро под началом Иисуса Христа. Я каждый день удивляюсь, что Бог открывает и Божественную Природу, и Временную и Вечную Природу впервые такому простому и необразованному человеку, как я. Но кто я такой, чтобы противиться тому, что хочет сделать Бог? Что мне сказать, кроме: «Се, раб Твой, сын рабы Твоей!» Я часто умолял Его избавить меня от этих слишком высоких и слишком глубоких материй и поручить их людям с большими знаниями и лучшим стилем речи. Но Он всегда отвращал мою молитву от Себя и продолжал разжигать Свой огонь в моих костях. И при всех моих стараниях угасить Божий дух откровения я обнаружил, что этим лишь собрал больше камней для дома, который Он предназначил мне построить для Него и Его детей в этом мире».

Первая книга Якоба Бёме, его «Аврора», была вовсе не книгой, а связкой разрозненных листов. Ничто не было дальше от мыслей Бёме, когда он брался за перо вечером, чем создание книги. Он брался за перо после окончания дневной работы, чтобы сохранить для своей памяти и использования в будущем откровения, которые были ему даны, а также опыт и упражнения, через которые Бог провел его. И, кроме того, Якоб Бёме не смог бы написать книгу, даже если бы попытался. Он был совершенно чужд миру книг; и, кроме того, он был вознесен в мир вещей, в который ни одна из написанных до сих пор книг не осмеливалась войти. Снова, и снова, и снова, пока это не стало наполнять всю его жизнь, Бёме сидел за работой, или гулял под звездами, или молился на своем месте в приходской церкви, когда, подобно пророку-пленнику у реки Ховар, он был подхвачен за волосы и унесен в видения Божии, чтобы созерцать славу Божию. А затем, когда он приходил в себя, в нем возникало «огненное побуждение» записать для «памяти» то, что он снова видел и слышал. «Врата Божественной Тайны иногда открывались мне так, что за четверть часа я видел и знал больше, чем если бы я много лет провел в университете. Чему я чрезвычайно удивлялся, и, хотя это превосходило мое понимание, как это происходит, я тотчас обращал свое сердце к Богу, чтобы славить Его за это. Ибо я видел и знал Бытие всех Бытий; Бездну и Бездность; как, также, Порождение Сына и Исхождение Духа. Я видел также нисхождение и происхождение этого мира и всех его тварей. Я видел в их порядке и исходе Божественный мир, ангельский мир, рай, а затем этот падший и темный мир наш. Я видел начало добра и зла, и истинное происхождение и существование каждого из них. Все это вызывало во мне не только великое удивление, но также великую радость и великий страх. И тогда мне в ум пришло с повелительной силой, что я должен записать это пером и чернилами для памяти самому себе; хотя я едва мог вместить или выразить то, что видел. Двенадцать лет это продолжалось во мне. Иногда истина поражала меня, как внезапный удар проливного дождя; а затем наступало ясное солнце после дождя. Все это было для того, чтобы научить меня, что Бог являет Себя в душе человека тем образом и в той мере, как Ему угодно и как кажется Ему благим».

Ни один человек все это время не знал, через что проходит Якоб Бёме, и он никогда не намеревался, чтобы кто-либо знал. Но при всей своей скромности и любви к уединению он не мог оставаться скрытым. Как именно это произошло, нам не рассказано полностью; но задолго до того, как его книга была закончена, один дворянин из окрестностей, глубоко интересовавшийся философией и теологией того времени, каким-то образом получил бумаги Бёме, велел их переписать и распространить, к великому удивлению и великому огорчению Бёме. Копия за копией тайно делались с рукописи Бёме, пока, к великому несчастью для них обоих, копия не попала в руки приходского священника Бёме. Если бы не этот случай, так сказать, мы никогда не услышали бы имени Грегори Рихтера, первого пастора Гёрлица, и не могли бы поверить, что какой-либо служитель Иисуса Христа мог дойти до такого безумия от невежества, зависти, гнева и недоброжелательности. Пасквиль, который пастор Бёме составил против автора «Авроры», сохранился до сих пор, и единственное, что он доказывает нам, это то, что его автор должен был быть тупоголовым, грубосердым, сквернословящим человеком. Преследование бедного Бёме Рихтером причинило Бёме пожизненные неприятности; но в то же время оно послужило рекламой его гения для его поколения и явило всем людям кротость, смирение, покорность и миролюбие преследуемого человека. «Пастор-примариус Рихтер, — говорит епископ его собственного вероисповедания, — был человеком, полным иерархического высокомерия и гордыни. Он имел лишь самое внешнее представление о догматике своего времени и был совершенно неспособен понять Якоба Бёме». Но не за ограниченность его понимания пастор Рихтер предстает перед нами столь обремененным виной. Школа все еще невелика, которая после двух столетий изучения, молитвы и святой жизни может претендовать на понимание всей «Авроры». Уильям Лоу, человек величайшего разумения и смиреннейшего сердца, говорит нам, что первое чтение Бёме повергло его в «совершенный пот» изумления и трепета. Неудивительно, что человек с узким умом и черствым сердцем, как Грегори Рихтер, был повергнут в такой пот предубеждения, гнева и недоброжелательности.

Я не предлагаю вам спускаться в те глубокие места, где обитает и трудится Якоб Бёме. И на то есть очень веская причина. Ибо я не нашел твердой почвы в этих глубоких местах для своих собственных ног. Я захожу все дальше и дальше, насколько хватает моих сил, и все же надо мной возвышаются, вокруг меня простираются и подо мной разверзаются огромные просторы откровения и умозрения, достижений и опыта, перед которыми я могу только удивляться и поклоняться. Видите Якоба Бёме, работающего руками в своей уединенной лавке, когда он внезапно восхищается на небо, пока не созерцает в восторженном видении Самого Всевышнего. А затем, после этого, видите его низвергнутым в ад, вниз к греху и вниз в бездонную яму человеческого сердца. Якоб Бёме, почти более чем любой другой человек, возносится, пока не движется, подобно святому ангелу или прославленному святому, среди вещей невидимых и вечных. Якоб Бёме принадлежит к роду провидцев, и он выделяется как настоящий князь среди них. Он полон очей, и все его очи полны света. Меня не смущает, когда его ученики называют его, как Гегель, «человеком могучего ума» или, как Лоу, «просвещенным Бёме» и «блаженным Бёме». «В умозрительной силе, — говорит сухой доктор Курц, — и в поэтическом богатстве, проявленном с эпическим и драматическим эффектом, система Бёме превосходит все когда-либо написанное в этом роде». Некоторые из его учеников имеют дерзость утверждать, что даже Исаак Ньютон пахал на телице Бёме, но не имел смелости признать этот долг. Я полностью принимаю это, когда его ученики утверждают о своем учителе, что ему была дана привилегия и пропуск, каких не имел ни один смертный человек с тех пор, как очи Иоанна закрылись над его завершенным Апокалипсисом. После неоднократного и длительного чтения удивительных книг Бёме ничто из того, что было сказано его самыми восторженными учениками об их обожаемом учителе, не удивляет и не оскорбляет меня. Даже Данте не обладает таким парящим крылом, как Бёме; и все трубы, звучащие в «Потерянном рае», не заставляют мое сердце биться и кровь бежать быстрее, как прерывистые слоги Якоба Бёме о Грехопадении. Я не удивился бы, если бы мне в мире грядущем указали, что все, что Гихтель, Сен-Мартен, Гегель, Лоу, Уолтон, Мартенсен и Хартманн говорили о Якобе Бёме и его видениях Бога, Природы и Человека, было буквально истиной. Без сомнения — более того, это несомненно, — что если вы откроете Якоба Бёме где угодно, как Грегори Рихтер открыл «Аврору»; если новая идея для вас — боль и провокация; если у вас в сердце есть хоть какое-то предубеждение против Бёме по любой причине; если вам не нравится звучание его имени, потому что кто-то, кого вы не любите, открыл его и похвалил, или потому что вы сами еще не знаете и не любите его, тогда, без сомнения, вы найдете в Бёме много такого, о что можно споткнуться, и что с избытком оправдает вас во всем, что вы пожелаете сказать против него. Но если вы истинный студент и добрый человек; если вы человек с открытым и смиренным умом; если вы готовы сесть у ног любого человека, который обязуется вывести вас хоть на шаг из вашего невежества и вашего зла; если вы открываете Бёме с предрасположенностью верить в него и с ожиданием и решимостью извлечь из него пользу, — тогда, в той мере, в какой вы способны на это; в мере вашей способности ума и гостеприимства сердца; в мере вашего смирения, серьезности, терпения, обучаемости, жажды истины, жажды праведности, — в этой мере вы обнаружите, что Якоб Бёме — это то, что Морис, как он говорит нам, нашел в нем, «порождающий мыслитель». Из многого, чего вы не можете понять, — где бы ни лежала вина за это, — из многого шлака и многих отбросов, я ошибусь, если вы не отложите часть своего лучшего золота; и из многой соломы и мякины — часть лучшей пшеницы. Божественная Природа, человеческая природа, время, пространство, материя, жизнь, любовь, грех, смерть, святость, небо, ад — читатель Бёме должен был жить и двигаться все свои дни среди таких вещей, как эти: он должен быть как дома, насколько ум человека может быть дома, среди таких вещей, как эти, и тогда он начнет понимать Бёме и будет все лучше и лучше стремиться понять его; а там, где он еще не понимает его, он отнесет это на счет своей собственной невнимательности, неспособности, отсутствия должной подготовки и отсутствия надлежащей зрелости для такого изучения.

В то же время пусть все будущие студенты Якоба Бёме примут к сведению, что им придется выучить абсолютно новый и неслыханный язык, если они хотят говорить с Бёме и чтобы Бёме говорил с ними. Ибо книги Бёме написаны ни на немецком, ни на английском какого-либо века или идиомы, а на самом оригинальном и грубом «бёмевском» языке. Подобно Джону Баньяну, но никогда не обладая литературным изяществом Джона Баньяна, Бёме заимствует то латинское слово или фразу из своего чтения ученых авторов, или, чаще, из разговоров своих ученых друзей; а затем он берет какое-нибудь астрологическое или алхимическое выражение Агриппы, или Парацельса, или кого-то из подобных изгоев и, как своим шилом и дратвой, сшивает предложение и сбивает страницу самой несообразной и неслыханной фразеологии, пока, читая особенно ранние работы Бёме, мы постоянно восклицаем: «О, если бы хоть главу ясного, сладкого и классического английского языка Джона Баньяна!» «Аврора» была написана на языке, если это можно назвать письмом и языком, который никогда не видели написанным или слышали произнесенным прежде, или с тех пор, на лице земли. И как наши студенты учат греческий, чтобы читать Гомера, Платона, Павла и Иоанна, и латынь, чтобы читать Вергилия и Тацита, и итальянский, чтобы читать Данте, и немецкий, чтобы читать Гёте, так Уильям Лоу говорит нам, что он выучил бёмевский «бёмевский высокий голландский», и притом уже будучи пожилым человеком, чтобы полностью овладеть «Авророй» и родственными ей книгами. И как наши школьники смеются и насмехаются над чужеземными звуками греческого, латыни и немецкого, пока не научатся читать и любить великих авторов, писавших на этих языках, так Уэсли, Саути и даже сам Халлам шутят, издеваются и обзывают Якоба Бёме, потому что не взяли на себя труд выучить его язык, овладеть его умом и испить его духа. В то же время, после всего, что было сказано о варварском стиле Бёме, епископ Мартенсен рассказывает нам, как читатели Шеллинга были удивлены и восхищены богатством новых выражений и новых оборотов речи на своем родном языке. Но все они принадлежали Бёме или были созданы по образцу его символического языка. Как бы то ни было, при всей его астрологии, и всей его алхимии, и всех его варварствах формы и выражения, я, со своей стороны, всегда буду на стороне автора «Серьезного призыва», «Духа молитвы», «Духа любви» и «Пути к Божественному знанию» в спорном вопросе о здравомыслии и святости Якоба Бёме; и я буду продолжать верить, что если бы у меня были только ученость, интеллект, терпение и предприимчивость, чтобы овладеть, через все их хитросплетения, бёмевской грамматикой и бёмевским словарем, я также нашел бы в Бёме все то, что нашли Фреер, Пордейдж, Лоу и Уолтон. Даже на том коротком пути к этому великому человеку, который я прошел, я наткнулся на такие редкие и богатые рудники божественной и вечной истины, что легко могу поверить, что те, кто копал глубже, наткнулись на неисчислимые богатства. «После Писания, — пишет Уильям Лоу, — моя единственная книга — это просвещенный Бёме. Ибо все царство благодати и природы было открыто в нем. Читая Бёме, я всегда дома и остаюсь близок к царству Божьему, которое внутри меня». «Я не молод, — сказал Клод де Сен-Мартен, — мне уже под пятьдесят, тем не менее я начал учить немецкий, чтобы читать этого несравненного автора на его родном языке. Я сам написал несколько не самых плохих книг, но я не достоин развязать ремни обуви этого удивительного человека. Я советую вам броситься в глубины Якоба Бёме. В них такая глубина и возвышенность истины, и такая простая и восхитительная пища».

Городской совет Гёрлица, подстрекаемый своим пастором, приговорил Бёме к изгнанию и запретил ему когда-либо писать еще. Но от чистого стыда за то, что они сделали, они немедленно отозвали Бёме из изгнания; однако они настояли на том, чтобы он ограничился своей лавкой и оставил всякое написание книг. У Бёме не было амбиций писать еще, и, по правде говоря, он хранил молчание даже для самого себя целых семь лет. Но по мере того, как шли эти годы, с ним стало происходить, говоря его собственными словами, как с зерном, которое было погребено в земле и которое, вопреки бурям и штормам, из своей собственной жизни прорастет, и это даже тогда, когда разум говорит, что сейчас зима и что вся надежда и вся сила ушли. И так вышло, что под тем же побуждением, которое породило «Аврору», Бёме на одном дыхании написал свою очень прекрасную, хотя и очень трудную книгу «Три принципа Божественной сущности». Он называет «Три принципа» своей азбукой и самой легкой из всех своих книг. И Уильям Лоу рекомендует всем начинающим изучать Бёме читать в течение некоторого достаточного времени только десятую и двенадцатую главы «Трех принципов». Я позволю Бёме описать содержание своей самой легкой книги его собственными словами. «В этой второй книге, — говорит он, — провозглашено, что есть Бог, что есть Природа, что есть твари, что есть любовь и кротость Божия, что есть воля Божия, что есть гнев Божий и что есть радость и печаль. А также, как все вещи взяли свое начало: с истинным различием между вечными и преходящими тварями. Особенно о человеке и его душе, что есть душа и как она есть вечная тварь. Также что есть небо, где обитают Бог и святые ангелы и святые люди, и ад, где обитают дьяволы: и как все вещи были первоначально сотворены и имели свое бытие. В сумме, что есть Сущность всех Сущностей. И так я вверяю моего читателя сладкой любви Божией». «Три принципа», согласно Кристоферу Уолтону, были первой книгой Бёме, которую Уильям Лоу когда-либо держал в руках. Это, значит, был титульный лист, и это было содержание, которое повергло этот княжеский и святой ум в такой пот. Это был великий день для Уильяма Лоу, и через него это было, и еще будет признано, великим днем для английской теологии, когда он случайно наткнулся на старом книжном развале на «Три принципа», переведенные на английский барристером из Иннер-Темпл. Картина того книжного развала в тот день выгравирована линиями света и любви на сердце каждого благодарного читателя Якоба Бёме и более поздних, более богатых и более зрелых трудов Уильяма Лоу.

Через три месяца после того, как он закончил «Три принципа», Бёме сочинил сопутствующий трактат под названием «Тройственная жизнь человека». Скромный в отношении себя, как всегда был Бёме, он не мог быть полностью слеп в отношении своих собственных несравненных книг. И он сказал чистую правду о своей третьей книге, когда сказал о ней — как, впрочем, он постоянно говорил обо всех своих книгах, — что она послужит каждому читателю в точном соответствии с его созвездием, его склонностью, его расположением, его темпераментом, его профессией и всем его состоянием. «Вы скоро устанете от всех спорных книг, — писал он Каспару Линдерну, — если вы примете и впустите «Тройственную жизнь человека» в свой ум и сердце». «Тема возрождения, — говорит Кристофер Уолтон, — есть суть и направление всех писаний Бёме, и студенту здесь можно посоветовать начать свой курс обучения с освоения первых восьми глав «Тройственной жизни», которые, по-видимому, были в большой чести у мистера Лоу».

Следующая книга Бёме была очень необычным произведением, и она имела очень необычное происхождение. Некий Бальтазар Вальтер, который, по-видимому, был вторым Парацельсом в своей любви к знанию и в своем пожизненном стремлении к знанию, подобно Парацельсу, путешествовал на восток, запад, север и юг в поисках той древней и оккультной мудрости, о которой мечтали многие люди в те дни. Но Вальтер, подобно своему предшественнику Парацельсу, вернулся из своих путешествий человеком более смиренным, более мудрым и более готовым учиться и принимать к сердцу истину, которой некоторые из его собственных соотечественников могли бы научить его все это время. По возвращении с востока Вальтер обнаружил, что имя Якоба Бёме у всех на устах; и, представившись в той маленькой лавке в Гёрлице, из которой вышли «Аврора» и «Тройственная жизнь», Вальтер был достаточно мудр, чтобы увидеть, и достаточно смел, чтобы признаться, что нашел там учителя и друга, которого ему не предоставили ни Египет, ни Индия. После многих чрезвычайно заинтересованных посещений мастерской Якоба Бёме Вальтер был более чем удовлетворен тем, что Бёме был всем, и даже больше, чем всем, что говорили о нем его самые преданные поклонники. И, соответственно, Вальтер составил план, чтобы привлечь глубокий и оригинальный ум Бёме для решения некоторых философских и теологических проблем, которые волновали и разделяли ученых людей того времени. С этой целью Вальтер совершил объезд ведущих университетов Германии, беседовал с профессорами и студентами, собрал длинный список вопросов, которые обсуждались в те дни в этих центрах обучения, и отправил список Бёме, прося его уделить им внимание и попытаться ответить на них. «Возлюбленный сэр, — писал Бёме после трех месяцев размышлений и молитвы, — и мой добрый друг: невозможно уму и разуму человека ответить на все вопросы, которые вы мне задали. Все эти вещи известны одному Богу. Но, чтобы никто не хвалился, Он иногда использует очень простых людей, чтобы сделать известной Свою истину, дабы было видно и признано, что она исходит от Его собственной руки». Рассказывают, что когда Карл I прочитал английский перевод ответов Бёме на «Сорок вопросов», он написал издателю, что если Якоб Бёме не был ученым, то Святой Дух все еще был с людьми; а если он был ученым человеком, то его книга была одним из лучших изобретений, когда-либо написанных. «Сорок вопросов» выдержали много изданий как на Континенте, так и в Англии, и именно эта книга завоевала для Якоба Бёме звание Тевтонского философа, имя, под которым он до сих пор выделяется среди авторов. Ниже приведены некоторые из университетских вопросов, которые Бальтазар Вальтер записал и отправил Якобу Бёме для ответа: «Что есть душа человека в ее сокровеннейшей сущности, и как она сотворена, душа за душой, по образу Божию? Распространяется ли душа от отца к сыну, подобно телу? или она каждый раз заново сотворена и вдунута Богом? Как первородный грех входит в каждую отдельную душу? Как душа святого питается и растет на слове Божием? Откуда берется смертельная противоположность между плотью и духом? Куда уходит душа, когда она при смерти отходит от тела? В чем состоит ее покой, ее пробуждение и ее прославление? Каким телом будет прославленное тело? Душа и дух Христа, что они такое? и являются ли они такими же, как наши? Что и где есть Рай?» На ста четырнадцати больших страницах кварто разворачиваются удивительные ответы Бёме на сорок вопросов; после чего он добавляет следующее: «Так, мой возлюбленный друг, мы изложили, согласно нашим дарам, полный ответ на ваши вопросы, и мы увещеваем вас как брата не презирать нас. Ибо мы рождены не от искусства, а от простоты. Мы признаем всех, кто любит такое знание, нашими братьями во Христе, с которыми мы надеемся вечно радоваться в небесной школе. Ибо наше лучшее знание здесь лишь отчасти, но когда мы достигнем совершенства, тогда мы увидим, что есть Бог и что Он может делать. Аминь».

«Трактат о воплощении Сына Божия» идет следующим, а затем у нас есть три небольших труда, написанных для прояснения и утверждения нескольких трудных и спорных вопросов в нем и в некоторых его прежних работах. Писать о воплощении Сына Божия потребовало бы, говорит Бёме, ангельского пера; но его защита в том, что его перо лучше любого ангельского, потому что это перо любви грешника. 1621 год увидел завершение одной из самых оригинальных и самых мощных книг Бёме — «Signatura Rerum» («Сигнатура вещей»). В этой замечательной книге Бёме учит нас, что все вещи имеют два мира, в которых они живут, — внутренний мир и внешний. Все сотворенные вещи имеют внутреннюю и невидимую сущность, и внешнюю и видимую форму. И внешняя форма всегда более или менее является ключом к внутреннему характеру. Весь этот мир, который мы видим вокруг нас и душой которого мы сами являемся, — это все символ, «сигнатура» невидимого мира. Этот глубокий принцип проходит через все творение. Творец следовал этому принципу во всей Своей работе; и вдумчивый ум может видеть, как этот принцип проявляется во всей Его работе — в растениях, деревьях и зверях.

Ведь немец Бёме никогда не заботился о растениях, пока не случилось так, что, гуляя по полям, он вдруг заметил, что растения могут говорить, более того, повернулись с развязанным языком, чтобы поговорить с ним. В тот день у маргаритки действительно был глаз — она беседовала с первоцветами на такие темы! Мы находим их сохранившимися до сих пор в прозе Якоба.

Но, что лучше всего, этот принцип яснее всего проявляется в речи, поведении, чертах лица и лице человека. Каждый день люди подписывают себя изнутри. Каждый поступок, который они совершают, каждое слово, которое они произносят, каждое желание, которое они лелеют, — все это выходит наружу и навсегда закрепляется в их характере и даже в их внешности. «Поэтому, — говорит Бёме в начале своей книги, — величайшее понимание лежит в сигнатуре. Ибо по внешней форме всех тварей; по их голосу и действию, а также по их побуждению, склонности и желанию становится известен их скрытый дух. Ибо Природа дала всему свой собственный язык в соответствии с его сокровеннейшей сущностью. И это есть язык Природы, на котором все постоянно говорит, проявляет и объявляет себя тем, что оно есть, — настолько, что все, что сказано или написано даже о Боге, как бы истинно оно ни было, если пишущий или говорящий не имеет Божественной Природы внутри себя, то все, что он говорит, немо для меня; у него нет в руке молотка, который может ударить в мой колокол».

«Путь ко Христу» был следующей книгой Бёме, и в четырех драгоценных трактатах, которые составляют эту книгу, наш автор делает совершенно новый шаг. В своей «Авроре», в «Трех принципах», в «Сорока вопросах» и в «Signatura Rerum» Якоб Бёме писал для философов и теологов. Или, если во всех этих работах он писал для памяти самому себе в первую очередь, — даже тогда это было для него самого с философской и теологической стороны его собственного ума. Но в «Пути ко Христу» он пишет для себя под тем характером, который, однажды принятый Якобом Бёме, никогда ни на один день не откладывается. Любимым Писанием Бёме, после обещания нашего Господа о Святом Духе тем, кто просит о Нем, была притча о блудном сыне. Во всех своих книгах Бёме — это тот сын, покрытый ранами, ушибами и гниющими язвами, но наконец начинающий приходить в себя и возвращаться к своему Отцу. «Путь ко Христу» — это произведение величайшей глубины и силы, но это глубина и сила сердца и совести, а не глубина и сила разума и воображения. Эта благородно евангельская книга состоит из четырех трактатов, озаглавленных соответственно: «Об истинном покаянии», «Об истинном отречении», «О возрождении» и «О сверхчувственной жизни». И глубокая жилка автобиографической жизни и интереса проходит через четыре трактата и связывает их в живое единство. «Солдат, — говорит Бёме, — который был на войне, лучше всего может рассказать другому солдату, как сражаться». И ни Августин, ни Лютер, ни Баньян не несут более глубоких ран или более широких шрамов, и не рассказывают более благородной истории в любой из своих автобиографических и солдатских книг, чем Бёме в своем «Пути ко Христу». В начале «Истинного покаяния» он обещает нам, что напишет о процессе или пути, по которому он сам прошел. «Автор сим дает тебе лучшую драгоценность, которую имеет». И это истинная драгоценность, как засвидетельствует нынешний оратор. Если у «Истинного покаяния» и есть какой-то недостаток, то это недостаток «Писем» Резерфорда. На вкус некоторых его читателей Бёме, подобно Резерфорду, слишком часто прибегает к языку и образам супружеской жизни, излагая любовь Христа к обрученной душе и любовь обрученной души ко Христу. Но при этом, и при всех других его недостатках, «Истинное покаяние» — это такой трактат, что, однажды обнаруженный надлежащим читателем, он станет постоянным спутником счастливого первооткрывателя во все его земные и покаянные дни. По мере того как английский читатель продвигается через четвертый трактат, «Сверхчувственную жизнь», он испытывает новое и возрастающее чувство легкости и удовольствия, соединенное с мистической высотой, глубиной и внутренней направленностью, почти новыми для него даже в книгах Бёме. Новая высота, глубина и внутренняя направленность — все это принадлежит Якобу Бёме; но свобода, легкость, движение и мелодия — все это принадлежит Уильяму Лоу. При подготовке к новому изданию Бёме на английском языке Уильям Лоу перевел заново и перефразировал «Сверхчувственную жизнь», и редактор издания 1781 года работ Бёме включил прекрасный перевод этого трактата, сделанный Лоу, вместо превосходного, но несколько слишком антикварного перевода Джона Спэрроу. Мы в вечном долгу перед Джоном Спэрроу за огромный труд, который он вложил в Бёме, а также за его собственное глубокое благочестие и личные достоинства. Но для Спэрроу было достаточно служения и чести уже то, что он перевел Якоба Бёме на английский для своих соотечественников, даже если он не смог перевести его так, как сделал бы Уильям Лоу. Но возьмите Бёме и Лоу вместе, как они встречаются в «Сверхчувственной жизни», и даже сам Кемпийский не приближается к ним даже в своей собственной области или в своем огромном служении в этой области. В «Сверхчувственной жизни» есть вся реальность, внутренняя направленность и духовность «Подражания», вместе с размахом воображения и хваткой разума, а также со сладостью и горечью сердца, к которым даже Кемпийский никогда не приближается. «Сверхчувственная жизнь» Якоба Бёме в английском переводе Уильяма Лоу — это превосходное произведение духовной работы и сокровищница мужественного английского языка. (Если Кристофер Уолтон прав, мы должны читать «Ли» вместо «Лоу» в этом пассаже. Если Уолтон прав, то в те дни был мастер английского языка, о котором нам раньше не говорили.)

«Трактат о четырех темпераментах», или «Утешительное наставление для скорбящего и искушаемого сердца», стал следующей книгой Бёме. Четыре темперамента — это четыре типа характера: холерический, сангвинический, флегматический и меланхолический. Трактат Бёме был метко охарактеризован Уолтоном как содержащий философию искушения, а Мартенсеном — как демонстрирующий глубочайшее знание человеческого сердца. Бёме приступает к своей задаче в качестве ductor dubitantium (наставника сомневающихся) мастерским образом. Он берет на себя утешение и руководство душами, страждущими от греха, характерным для него глубоким, внутренним и всесторонним способом. Книга полна наблюдений Бёме над людьми. Она является результатом пристального и долгого изучения характера и поведения. Каждая страница «Четырех темпераментов» светится проницательным, но нежным и тоскливым пониманием нашей бедной человеческой природы. Пока его покупатели приходили и делали заказы в его лавке; пока его соседи собирались, сплетничали, спорили и ссорились вокруг витрины его лавки; пока его пастор негодовал и ярился против него с кафедры; пока Совет Гёрлица заседал и колебался, выносил ему приговор, отменял свой приговор и снова уступал давлению своего пастора, вынося новый приговор, — все это время Бёме видел бедную человеческую природу до самых ее суставов и костного мозга, до всех мыслей и инстинктов ее сердца, обнаженной и открытой перед ним, как в других людях, так и в нем самом. И затем, как это всегда было у Бёме, все это наблюдение за людьми, все это открытие и самопознание перерастало в философию, в теологию, в личную и евангельскую религию. Во всем этом Бёме все лучше и лучше видел первоначальный замысел, устройство и действие человеческой природы; ее изначальную катастрофу; ее слабость и открытость всему злому; и ее потребность в постоянной заботе, защите, наставлении, бдительности и Божественной помощи. Бёме пишет обо всех четырех темпераментах с глубочайшим пониманием и полнейшим сочувствием; но по поводу последнего из четырех он восклицает: «О, услышьте меня! Ибо я сам хорошо знаю, что такое меланхолия! Я тоже все свои дни прожил в меланхолической гостинице!» Когда я читал ту легкую и живую книгу, опубликованную на днях, «Жизнь и письма Эразма», я наткнулся на такую фразу: «Эразм, как и все люди подлинного гения, обладал легкой и живой натурой». Когда я прочитал это, я не поверил своим глазам. Я привык думать о легких и живых натурах как о противоположности натурам подлинного гения. И пока я на мгновение прервал чтение, передо мной прошла процессия людей подлинного и неоспоримого гения, которые все жили вместе с Бёме в меланхолической гостинице. Пока я не вспомнил то гораздо более глубокое и верное изречение, что «просто сказать «человек» — значит сказать «меланхолия»». Нет: при всем уважении, реальный факт, безусловно, максимально противоположен. Легкая, живая, эразмовская натура — это исключение среди людей подлинного гения. Во всяком случае, Якоб Бёме был полной противоположностью Эразму и всем таким легким и живым людям. Меланхолия была особым темпераментом и своеобразной комплекцией Якоба Бёме. Он долго изучал, наблюдал, боролся и молился над этой комплекцией у себя дома. И именно поэтому, без сомнения, он так полон, так ясен, так уверен, так впечатляющ и так полон сочувствия в своем рассмотрении этой особой комплекции. Величайший ученик Бёме усвоил учение своего учителя и в этом вопросе о комплекции, и изложил его снова в своей собственной ясной, простой, мощной, классической манере, особенно в своем трактате о «Христианском возрождении». Пусть все проповедники и пасторы, которые хотят овладеть рациональным обоснованием искушения и которые хотят основывать свои наставления и утешения для своих прихожан на природе вещей, а также на слове Божьем, сделают Якоба Бёме, Уильяма Лоу и пребендария Кларка своим постоянным предметом изучения. «Я пишу не с иной целью, — говорит Бёме, — как только для того, чтобы люди могли научиться познавать самих себя. Ищи благородное познание самого себя. Ищи его, и ты найдешь небесное сокровище, которое не будет съедено молью и которое никакой вор никогда не отнимет».

Я не буду пытаться входить в тернистые дебри полемических и апологетических трудов Якоба Бёме. Я даже не буду обременять ваш ум их печальными названиями. Его пять апологий занимают по объему примерно десятую часть его пяти томов in quarto. И хотя его апологии и защиты полны автобиографического материала, а также ценных дополнений и разъяснений к другим его книгам, все же в лучшем случае они носят полемический и воинственный характер; и, как бы благородно Бёме ни писал на тему полемики, даже ему не было дано, среди всех недопониманий, искажений, обид и оскорблений, от которых он страдал, всегда писать то, что мы рады, горды и что нам полезнее читать.

О своей следующей книге Бёме пишет так: «По желанию некоторых высокопоставленных лиц, с которыми я беседовал во время рождественских праздников, я написал довольно большой трактат об Избрании, в котором я сделал все возможное, чтобы определить этот предмет на глубочайших основаниях. И я надеюсь, что это может положить конец многим спорам и разногласиям, особенно по некоторым пунктам между лютеранами и кальвинистами, ибо я взял тексты Священного Писания, которые говорят о Божьей воле ожесточать грешников, а затем, напротив, о Его нежелании ожесточать, и так настроил и гармонизировал их, что может быть увидено правильное понимание и смысл оных». «Этот автор, — говорит Джон Спэрроу, — вовсе не спорит. Он желает лишь обсудить и предложить свое понимание Писания с обеих сторон, отвечая на возражения разума и являя истину для соединения, объединения и примирения всех сторон в любви». И что он был не совсем безуспешен, мы можем поверить, когда слышим, как один из самых способных комментаторов Бёме пишет о его «Избрании» как о «чрезвычайно полезной книге», а также как о «глубоко поучительном трактате». Мастерский способ, которым Бёме приступает к рассмотрению Избрания по Благодати, обычно называемого Предопределением, будет виден из названий некоторых его глав. Гл. I. Что есть Единственный Бог. Гл. II. О Вечном Глаголе Божьем. Гл. V. О происхождении человека; Гл. VI. О грехопадении человека. Гл. VIII. О изречениях Писания и о том, как они противоречат друг другу. Гл. IX. Прояснение правильного понимания таких Писаний. Гл. XIII. Заключение по всем этим вопросам. А затем, верный своей постоянной манере, словно совершенно неудовлетворенный результатом всех своих трудов в вещах и местах, слишком глубоких как для писателя, так и для читателя, он посвятил весь следующий день после того, как закончил свое «Избрание», «Приложению о покаянии», чтобы сделать свое собственное и своего читателя призвание и избрание твердыми. И можно с уверенностью сказать, что, чем та дневная работа, чем те четыре страницы in quarto, ни Августин, ни Лютер, ни Баньян, ни Бакстер, ни Шепард никогда не писали ничего с большей евангельской глубиной, силой, страстью и пафосом. Это поистине великолепная дневная работа! Но, возможно, Бёме не смог бы выполнить эту работу, если бы месяцами до этого не имел дела день и ночь с глубочайшими и самыми проницательными вещами как Бога, так и человека. Что за человек был Якоб Бёме, и на какое служение он был избран! Работая весь день в своей уединенной лавке, а затем всю ночь напролет при свете свечи, записывая для памяти себе и нам свой несравненный «Компендиум покаяния».

В письме, адресованном одному из дворян Силезии и датированном 19 февраля 1623 года, Бёме говорит: «Когда у вас будет досуг для изучения, я пришлю вам нечто еще более глубокое, ибо я писал всю эту осень и зиму без перерыва». И если бы он не написал ничего, кроме своей великой книги под названием «Mysterium Magnum» той осенью и зимой, он должен был бы писать день и ночь и не делать ничего другого. Даже по размеру «Mysterium» — это огромный труд. В английском издании он занимает весь третий том in quarto из 507 страниц; а по своему содержанию это еще более поразительное произведение. Сказать, что «Mysterium Magnum» — это мистический и аллегорический комментарий к Книге Бытия, значит не сказать ничего. Филон сам по себе — новичок и робкий толкователь рядом с Якобом Бёме. «Сие есть иносказание», — говорит Апостол после мимолетного упоминания Сарры, Агари, Исаака и Измаила; но если вы хотите увидеть буквально каждый слог Бытия аллегоризированным, спиритуализированным, истолкованным о Христе и о Новом Завете, от первого стиха первой главы до последнего стиха последней главы, то, подобно силезскому дворянину, когда у вас будет досуг, прочтите глубокий «Mysterium Magnum» Бёме. Я бы порекомендовал предприимчивому и непоколебимому студенту найти досуг, чтобы освоить хотя бы предисловие Бёме к «Mysterium Magnum». И если он сделает это и не будет увлечен этим, чтобы стать исследователем Бёме на всю оставшуюся жизнь, тогда, какова бы ни была его настоящая область в жизни, это не мистическая или философская теология. Это долгий путь как во времени, так и в мысли от Бёме до Шопенгауэра; но, говоря об одной из книг Шеллинга, Шопенгауэр утверждает, что она целиком взята из «Mysterium Magnum» Якоба Бёме; каждая мысль и почти каждое слово работы Шеллинга наводят Шопенгауэра на мысли о Бёме. «Когда я читаю книгу Бёме, — говорит Шопенгауэр, — я не могу удержаться ни от восхищения, ни от волнения». В момент своей слишком ранней смерти Бёме оставил после себя четыре незаконченных трактата. «Theoscopia», или «Божественное видение», — это лишь фрагмент; но даже в этом случае изучение этого фрагмента заставляет нас поверить, что если бы Бёме дожил до обычного предела человеческой жизни и если бы его ум продолжал расти так, как он быстро рос в ясности, концентрации и простоте, Бёме оставил бы нам не одну книгу, столь же классическую по форме, как все его книги классичны по своему содержанию; по своей оригинальности, по своей истине, по своей глубине и по своей силе. Как бы то ни было, незаконченная, едва начатая «Theoscopia» лишь служит для того, чтобы показать студенту, какого сокровища он был лишен из-за слишком ранней смерти Бёме. Читая и перечитывая «Theoscopia», я почувствовал всю истину и силу великодушных слов Гегеля о том, что немецкая философия началась с Бёме. Это и немецкая, и христианская философия, сказал я себе, наслаждаясь «Theoscopia». Пусть серьезный студент послушает названия некоторых глав «Theoscopia», а затем пусть скажет, чего бы он не отдал, чтобы получить такую книгу из-под такого пера в ее завершенном виде: «Что есть Бог, и как мы, люди, должны познать Божественную Сущность через Божественное Откровение. Почему иногда кажется, что Бога нет, и что все в мире происходит случайно. Почему Бог, Который есть сама Любовь, допускает злую волю, противную Его собственной. Причина и польза того, почему зло должно находиться рядом с добром. О разуме человека, и как он является образом Божьим, и как он все еще может быть наполнен Богом. Почему создана эта Временная Вселенная; в чем она полезна; и как Бог так близок ко всему»: и так далее. «Но никакое количество цитат, — говорит миссис Пенни, очень способный исследователь Бёме, недавно скончавшаяся, — не может дать адекватного представления о свете, который исходит от «Theoscopia» при долгом и терпеливом изучении».

Другой незаконченный фрагмент, который читатели Бёме ищут и берегут как золотой песок, — это его «Страстная неделя». Эта небольшая работа, как говорит нам ее автор, была предпринята по просьбе и желанию некоторых его любящих и добрых друзей для ежедневного упражнения в истинной религии в их сердцах и в маленькой церкви их семей. Ниже приводится метод молитвы Бёме на понедельник, который является единственным днем молитвы, который он успел закончить до своей смерти: «Краткая молитва, когда мы просыпаемся рано и до того, как встаем. Молитва и благодарение после того, как мы встали. Молитва, пока мы умываемся и одеваемся. Молитва, когда мы начинаем работать по своему призванию. Молитва в полдень. Молитва к вечеру. Молитва, когда мы раздеваемся. Молитва благодарения за горькие страдания и смерть Иисуса Христа». Что имеет в виду этот человек? — сказали бы многие из его современников, которые наткнулись на его «Страстную неделю», — что имеет в виду этот безумец? Хочет ли он, чтобы мы молились весь день? Хочет ли он, чтобы мы молились и больше ничего не делали? Да; почти так оно и кажется. Ибо в своей «Сверхчувственной жизни» Учитель говорит ученику, который спросил: «Как я смогу жить правильно среди всей тревоги и скорби этого мира?»: «Если ты будешь каждый час верой бросать себя за пределы всех тварей в бездонное милосердие Божье, в страдания Христовы и в общение Его ходатайства, тогда ты получишь силу свыше, чтобы властвовать над миром, и смертью, и дьяволом, и самим адом». И снова: «О ты, малодушный, если бы твоя воля могла каждые полчаса отрываться от всех тварей и погружаться в то, где нет и не может быть никакой твари, она тотчас же была бы пронизана великолепием Божественной славы и вкусила бы сладость, которую не может выразить никакой язык. Тогда ты полюбил бы свой крест больше, чем всю славу и все блага этого мира». Автор начал серию размышлений и медитаций о Десяти Заповедях для молитвенного использования во вторник, но не продвинулся дальше Пятой. Бёме настолько глубок и оригинален в своих чисто философских, теологических и спекулятивных книгах, что во многих местах мы можем только отступить и удивляться этому человеку. Но в своей «Страстной неделе» Бёме преклоняет колени рядом с нами. Не то чтобы его характерная глубина отсутствовала и в его молитвах; но мы все знаем что-то о природе, манере и блаженстве молитвы, и именно поэтому мы чувствуем себя гораздо более как дома с Бёме, блудным сыном, чем с Бёме, теософским богословом. Когда Бёме начинает учить нас молиться, и когда этот урок приходит к нам из его собственной кельи, тогда мы способны увидеть в более близком свете нечто от оригинальности, величия, силы и истинного и подлинного благочестия философа и богослова. Когда философия и теология Бёме становятся покаянием, молитвой и хвалой, тогда по их плодам мы узнаем, насколько хороши его философия и теология, в самой их глубокой и скрытой природе. Я согласен с Уолтоном, что эти молитвы полны помазания и наставления, и что некоторые из них обладают «высшей магнитной силой»; и что, будучи переведены на современную фразеологию, они являются прекраснейшими молитвенными сочинениями и настоящими образцами всего того, с чем божественно просвещенный ум обратился бы к Богу и Христу. Что касается меня, то сразу после Псалмов Давида я ставлю «Страстную неделю» Якоба Бёме и молитвы, разбросанные по всему его «Истинному покаянию», а рядом с Бёме я ставлю «Частные молитвы» епископа Эндрюса. Я не нашел никаких пособий для своей собственной молитвенной жизни, которые можно было бы хоть на мгновение поставить рядом с Бёме и Эндрюсом.

«Трактат о крещении и Вечере Господней»; «Ключ к основным пунктам и выражениям в сочинениях автора»; а затем ценнейший том писем — «Epistolae Theosophicae» — завершают необычайно богатую библиографию просвещенного и благословенного Якоба Бёме.

Хотя в сочинениях Якоба Бёме много ненужных и утомительных повторений, в то же время едва ли найдется хоть один предмет во всем спектре теологии, на который он не пролил бы новый, интенсивный и блестящий свет. В своем абсолютно оригинальном и великолепном учении о Боге, оставаясь при этом лояльно верным ему, Бёме, как признано, превзошел теологию как Латинской, так и Реформатской церквей; и, будучи абсолютно необразованным человеком, занял место во главе великих греческих богословов. Реформаторы сосредоточили свою критику на антропологии и сотериологии Римской церкви, и особенно на дисциплине и богослужении, связанных с ними. Они не видели необходимости в пересмотре каких-либо более фундаментальных положений чистой теологии. И хотя Якоб Бёме, говоря в широком смысле, принимает как свое собственное исповедание веры все, чему учили Лютер, Кальвин и их коллеги о грехе и спасении, о развращенности и вине грешников, и об искупительном деле нашего Господа, он поднимается далеко над величайшими и лучшими из своих учителей в своем учении о Божестве. Он не только поднимается в этом учении гораздо выше, чем Рим или Женева, он поднимается гораздо выше и звучит гораздо глубже, чем Антиохия, Александрия, Никомедия или Никея. По этому глубокому пункту епископ Мартенсен дает отличную оценку Бёме. После того, что я взял на себя смелость сказать о Бёме, необходимо процитировать авторитетный отрывок ученого епископа: «Если мы сравним учение Бёме о Троице, — говорит ученый и евангелический епископ, — с тем, что содержится в остальном столь замечательном Афанасьевском Символе веры, то последний лишь являет нам самую абстрактную метафизику; Бога для чистого мышления, в Котором нет ничего сочувственного для сердца человека. Бёме, напротив, открывает нам Живого Бога, Бога Благости, Вечную Любовь, о чем нет абсолютно никакого намека в жестком Афанасьевском символе. Этим своим отношением к чувствам человеческого сердца учение Бёме о Троице находится в тесной связи с Реформацией и ее евангелическими церквями... Бёме стремится сформулировать концепцию Бога, которая заполнит разрыв между теологической и антропологической сторонами догматического развития, завещанного Реформацией; он стремится объединить теологическое и антропологическое... Из тщательного изучения теологии Бёме, — продолжает епископ Мартенсен, — складывается преобладающее впечатление, что Бог Бёме в Своем сокровенном Бытии наиболее сродни человеку, точно так же, как человек в своем сокровенном бытии все еще сродни Богу. И, кроме того, мы узнаем в Бёме повсюду пульс верующего человека, который во всех своих книгах предельно озабочен собственным спасением и спасением своих ближних». Теперь, именно этот сверхконфессиональный элемент у Бёме, как в его спекулятивной, так и в практической стороне, взятый вместе с непосредственным и глубоко практическим значением всех его спекуляций, именно это является истинным и подлинным отличием Бёме, его сияющей и неразделенной славой. И именно из этого высшего, уединенного и совершенно нехоженого поля сверхконфессиональной теологии Бёме действительно и первоначально проистекает все, что является существенным, характерным, отличительным и плодотворным в Бёме. Различия, которые он проводит внутри, вокруг и непосредственно под Божеством, сами по себе полны благороднейшего света. Божественная Природа, Вечная Природа, Временная Природа, Человеческая Природа, когда они развиваются одна из другой и когда они связаны друг с другом, как Бёме видит их развитыми и связанными, являются категориями самого ясного, верного, необходимого и глубоко поучительного рода. И если высота и глубина, массивность, грандиозность и величие, а также сладость, красота, теплота и плодотворность учения о Боге являются каким-либо аргументом или доказательством его истины, то великолепное учение Бёме о Божестве, несомненно, доказано до демонстрации и восторга. Бог для Бёме есть Сущность всех Сущностей. Бог есть глубочайшее Основание, живой и животворящий Корень всего сущего. В то же время Божественная Природа настолько Божественна; Она настолько высока и настолько глубока; Она настолько непохожа на все, что не есть Она Сама; Она настолько за пределами и выше всякого языка, и всякой мысли, и всякого воображения человека или ангела, что вселенная за вселенной должны были возникнуть и должны были быть наполнены, каждая последующая вселенная по-своему, всей полнотой Божьей, прежде чем та вселенная, частью которой мы являемся и к которой ограничено наше предельное воображение, могла возникнуть и осознать себя. Вечную Природу Бёме никогда нельзя принимать за Вечного Бога. Божественная Природа, Вечное Божество, существует в Отце, в Сыне и в Святом Духе; и затем, после Вечного Рождения Сына и Вечного Исхождения Святого Духа, в порядке существования возникает Вечная Природа. Вечная Природа не есть Божественная Природа, но она настолько близка к Божественной Природе по своим качествам и силам, насколько любая сотворенная вещь может когда-либо по какой-либо возможности быть. Теперь, если мы все еще должны следовать за Бёме, мы не должны позволять себе лениво думать о производстве Вечной Природы как о божественном акте, совершенном и завершенном в каком-либо прошлом, будь то времени или вечности. Там нет ни прошлого, ни будущего, где мы сейчас идем с Бёме. Есть только вечное настоящее, куда он сейчас ведет нас. Ибо, как Бог Отец рождает Сына вечно и непрерывно; и как Святой Дух исходит от Отца и Сына вечно и непрерывно, так Бог Слово вечно и непрерывно говорит: «Пусть это Начало всего сущего будет, и пусть оно продолжает быть». И, когда Он говорит, Его Слово пробуждает вечно рассветающее утро вечно новосотворенного дня. И Он созерцает Вечную Природу, непрерывно восстающую перед Ним, и Он провозглашает ее весьма хорошей. Творец настолько превосходит творение, и, особенно, то позднее и отдаленное творение, частью которого мы являемся, что, поскольку первый шаг Творца из Самого Себя, и как шаг к нашему творению, есть Его творение, рождение или иное производство природы или вселенной, которая будет способна принять непосредственно в себя все то от Творца, что Он намеревался открыть и сообщить тварям, — природа или вселенная, которая в то же время сама будет началом творения, и источником, ключом и каменоломней, из которой все, что впоследствии придет, может быть построено. Вечная Природа, таким образом, есть великий склад и мастерская, в которой сложены все сотворенные сущности, элементы, принципы и потенциальности всех возможных миров. Здесь великая сокровищница и лаборатория, в которую входит Сыновнее Слово, когда через Него Бог творит, поддерживает и совершенствует миры, вселенную за вселенной. Здесь, говорит Бёме, великая и универсальная сокровищница той небесной глины, из которой сделано все, вплоть до ангелов и людей; и здесь вечное вращающееся колесо, с помощью которого они все созданы и сформированы. Вечная Природа есть невидимая сущность, и она есть существенное основание, из которого сделаны все видимые и невидимые миры. Ибо вещи, которые видны, были сделаны не из вещей, которые кажутся. В той сияющей первоначальной вселенной также все мысли Божьи, которые были о нас от вечности, все Божественные идеи, образцы и планы вещей, открыты, отображены, скопированы и запечатаны для будущих миров, чтобы увидеть их осуществление. «Через это Царство Небесное, или Вечную Природу, — говорит Уильям Лоу в своем «Воззвании ко всем сомневающимся», — невидимый Бог вечно прорывается и являет Себя в безграничной высоте и глубине блаженных чудес, открываясь и являя Себя всем Своим небесным тварям в бесконечном разнообразии и бесконечном множестве Своих сил, красот, радостей и слав. Так что все обитатели небес вечно знают, видят, слышат, чувствуют и разнообразно наслаждаются всем, что есть великого, любезного, бесконечного и милостивого в Божественной Природе». И снова, в своем «Пути к Божественному познанию»: «Из этой трансцендентной Вечной Природы, которая так же универсальна и необъятна, как само Божество, получают свое рождение, существование, субстанцию и форму все высочайшие существа, херувимы и серафимы, все воинства ангелов и все разумные духи. И они едины и соединены в одно, Бог в них, и они в Боге, согласно молитве Христа за Своих учеников, чтобы они, и Он, и Его Святой Отец могли быть соединены в одно». Немного философии, особенно когда философ еще не знает язвы своего собственного сердца, действительно ведет к сомнению и неверию в слово Божье и в дело Христово. Но философия Бёме и Лоу углубит ум и покорит сердце студента до тех пор, пока он не станет блудным сыном, смиренным верующим и глубоким философом, как в природе, так и в благодати, подобно своим глубоким учителям.

Учение Бёме о человеческой природе, его доктрина о сердце человека и об образе Божьем в сердце человека обладает величием, которое выделяет его как доктрину, принадлежащую исключительно Бёме. Он согласен с катехизисами и символами веры в их учении о том, что сердце человека было вначале подобно сердцу Божьему в знании, праведности и истинной святости. Но Бёме выше и дальше катехизисов и в том, как он видит сердце человека, все еще открывающееся навстречу Божественной Природе, как и Вечной и Временной Природе, отчасти так же, как сердце Божье открывается всему, что Он сотворил. На каждой своей странице, где бы вы ни открыли его, Бёме учит, что Бог и Христос, небо и ад, жизнь и смерть находятся в каждом человеческом сердце. Небо и все, что оно содержит, каждый день либо гасится и убивается в каждом человеческом сердце, либо заново рождается, разжигается и принимается там; и точно так же ад. «Да, — смело восклицает он, — Сам Бог так близок к тебе, что рождение Святой Троицы постоянно совершается в твоем сердце. Да, все Три Лица рождаются для тебя в твоем сердце». И снова: «Бог в твоем темном сердце. Постучи, и Он выйдет внутри тебя на свет. Святой Дух держит ключ от твоего темного сердца. Проси, и Он будет дан тебе внутри тебя. Не позволяй никакому софисту учить тебя, что твой Бог далеко от тебя, как звезды. Только предложи в этот момент Богу свое сердце, и Христос, Сын Божий, родится и сформируется внутри тебя. И тогда ты Его брат, Его плоть и Его дух. Ты также дитя Его Отца. Бог в тебе. Сила, мощь, величие, небо, рай, элементы, звезды, вся земля — все твое. Ты во Христе над адом и всем, что он содержит». «Спекуляция Бёме, — постоянно напоминает нам Мартенсен, — проистекает из глубочайшего практического вдохновения. Его спекуляции все пропитаны постоянной отсылкой к спасению. Вся его метафизика пронизана практическими применениями». И особенно, можем мы здесь отметить, его метафизика Бога и сердца человека. Имманентность Бога, как называют ее теологи и философы; обитание Бога, как называют его псалмопевцы, апостолы и святые; Божественное Слово, просвещающее каждого человека, приходящего в мир, как говорит Иоанн, — всем этим полна каждая книга Бёме в ее практическом и личном значении. Разве ты не видишь и не чувствуешь этого? — постоянно взывает он к своим читателям. Небо, будь уверен, в каждом святом человеке, а ад — в каждом плохом. Когда ты работаешь вместе с Богом, тогда ты на небесах, и твоя душа пребывает в Боге. Точно так же ты в аду и среди дьяволов, когда ты в какой-либо зависти, злобе, гневе или недоброжелательности. Тебе не нужно спрашивать, где небо или где ад. Оба внутри тебя, даже в твоем сердце. Теперь же, когда ты молишься, молись в том небе, которое внутри тебя, и там Святой Дух встретит тебя и поможет тебе, и твоя душа будет всем небом внутри тебя. Фундаментальной доктриной Бёме является то, что грехопадение было бы немедленной и вечной смертью для Адама и Евы, если бы Божественное Слово, Семя жены, не вошло в их сердца и не сохранило опору в их сердцах, и в сердцах всех их детей, до полноты времени, когда Он примет нашу плоть и совершит наше искупление. И именно поэтому Бёме призывает всех своих читателей, что если они только спустятся достаточно глубоко в свои собственные сердца — тогда, там, внизу, глубже, чем живущий грех, глубже, чем первородный грех, глубоко внизу и укоренившись в самой субстанции и центре их душ — они наткнутся на тайные и неожиданные семена Божественной Жизни. Семена, ростки, почки и новые начала самой жизни Бога Сына в их глубочайших душах. Тайные и малые, восклицает Бёме, как те семена Эдема, не презирайте их; не уничтожайте их, ибо благословение для вас в них. Поливайте эти тайные семена, согревайте их солнцем, окапывайте их, и они вырастут и в вас. Божественная Жизнь в вас, не гасите ее, ибо она от Бога. Более того, это Сам Бог в вас. От вас зависит, станет ли то, что в этот момент является самым малым из всех семян, в вас величайшим и самым плодоносным из всех деревьев.

«Человек никогда не знает, насколько он антропоморфен», — характерное изречение соотечественника Бёме. И сверхконфессиональное и почти сверхбиблейское рассмотрение Бёме того частого библейского антропоморфизма — «неизбежного и все же невыносимого» — гнева Божьего, должно быть оставлено мной на смелых страницах самого Бёме. Твердая пища принадлежит совершенным, которые по навыку имеют приученные чувства к различению добра и зла. Философская, теологическая и экспериментальная доктрина греха Бёме также, с одним примером, должна быть полностью пропущена. «Если бы все деревья были писцами, — восклицает он в одном месте, — и все их ветви перьями, и все холмы книгами, и вся вода чернилами, все же этого было бы недостаточно, чтобы объявить зло, которое совершил грех. Ибо грех сделал этот дом небесного света логовом тьмы; этот дом радости — домом скорби, плача и горя; этот дом всякого освежения — полным голода и жажды; это обиталище любви — тюрьмой вражды и недоброжелательности; это седалище кротости — притоном гордости, ярости и злобы. Вместо смеха грех принес ужас; вместо щедрости — нищету; и вместо неба — ад. О, ты, жалкий человек, обратись. Ибо Отец простирает обе Свои руки к тебе. Только обратись к Нему, и Он примет и обнимет тебя в Своей любви». Именно грех и страдание этого мира впервые сделали Якоба Бёме философом, и именно греховность его собственного сердца в конце концов сделала его святым. Полное учение и практика молитвы Бёме также; его прекрасное и плодотворное рассмотрение того, что он всегда называет «процессом Христа»; и, тесно связанное с этим, его все еще сверхконфессиональное рассмотрение вменения — обо всем этом, и многом другом подобном, я не могу сейчас пытаться говорить. Равно как и о его превосходном учении о любви. «Излей свое сердце на всех людей», — повелевает он сейчас и умоляет нас. «Раскрой и излей свое сердце. Ибо если ты не будешь упражнять свое сердце и любовь своего сердца на каждом человеке в мире, твое себялюбие, твоя гордость, твое презрение, твоя зависть, твое отвращение, твоя неприязнь все еще будут властвовать над тобой. Божественная Природа будет подавлена и угашена в тебе, пока не останется ничего, кроме себя и ада. Во имя и в силе Божьей люби всех людей. Люби ближнего своего, как самого себя, и делай ближнему своему то, что делаешь самому себе. И делай это сейчас. Ибо сейчас время благоприятное; и сейчас день спасения!»

Якоб Бёме умер на пятидесятом году жизни. Его клеветали и поносили, преследовали и затравили до смерти миром, который был недостоин такого дара Божьего. Внезапная и тяжелая болезнь постигла Бёме, пока он не скончался, а его «Аврора», «Страстная неделя» и «Божественное видение» так и остались лежать незаконченными у его постели. «Откройте дверь и впустите больше той музыки», — сказал умирающий человек своему плачущему сыну. Бёме уже слышал арфистов, играющих на своих арфах. Он уже принимал участие в песне, которую они поют на небесах Тому, Кто возлюбил их и омыл их от грехов их Своей кровью. «А теперь, — сказал блудный сын, благословенный Бёме, — я иду сегодня, чтобы быть с моим Искупителем и моим Царем в Раю», — и так умер.