«Кокоро: Отголоски японской внутренней жизни»

— Это более удивительно, — сказал я, указывая на прекрасную группу, — Майя с младенцем Буддой, появляющимся из ее бока, согласно преданию. Бодхисаттва безболезненно родился из ее правого бока. Это был восьмой день четвертой луны.

— Это тоже бронза, — заметил он, постучав по ней. — Бронзовые идолы становятся редкостью. Раньше мы скупали их и продавали как старый металл. Жаль, что я не сохранил некоторые из них! Вы бы видели те бронзовые изделия, что поступали в те дни из храмов — колокола, вазы и идолы! Это было время, когда мы пытались купить Дайбуцу в Камакуре.

— Как старую бронзу? — спросил я.

— Да. Мы рассчитали вес металла и создали синдикат. Наше первое предложение было тридцать тысяч. Мы могли бы получить большую прибыль, ведь в этой работе много золота и серебра. Монахи хотели продать, но люди не позволили им.

— Это одно из чудес света, — сказал я. — Вы действительно разбили бы его?

— Конечно. Почему нет? Что еще с ним можно было сделать?… Вон тот выглядит точь-в-точь как Дева Мария, не так ли?

Он указал на позолоченное изображение женщины, прижимающей ребенка к груди.

— Да, — ответил я, — но это Кисибодзин, богиня, которая любит маленьких детей.

— Люди говорят об идолопоклонстве, — задумчиво продолжал он. — Я видел вещи, подобные многим из этих, в римско-католических часовнях. Мне кажется, религия везде в мире примерно одинакова.

— Думаю, вы правы, — сказал я.

— Ну, история Будды похожа на историю Христа, не так ли?

— В некоторой степени, — согласился я.

— Только его не распинали.

Я не ответил, думая о словах: «Во всем мире нет ни одного места, даже размером с горчичное зерно, где он не отдал бы свое тело ради живых существ». И тогда мне внезапно показалось, что это абсолютная истина. Ибо Будда более глубокого буддизма — это не Гаутама и не какой-либо один Татхагата, а просто божественное в человеке. Мы все — куколки бесконечного: каждая содержит призрачного Будду, и миллионы — лишь одно. Все человечество потенциально есть грядущий Будда, грезящий сквозь века в Иллюзии; и улыбка учителя вновь сделает мир прекрасным, когда умрет эгоизм. Каждая благородная жертва приближает час его пробуждения; и кто может справедливо сомневаться — помня о мириадах человеческих столетий, — что даже сейчас не осталось на земле места, где жизнь не была бы свободно отдана ради любви или долга?

Я снова почувствовал руку антиквара на своем плече.

— Во всяком случае, — воскликнул он бодрым тоном, — их оценят в Британском музее, а?

— Надеюсь. Они должны быть оценены.

Затем я представил их замурованными где-то в этом огромном некрополе мертвых богов, под мраком лондонского тумана, в одной камере с забытыми божествами Египта или Вавилона, и слегка дрожащими от гула Лондона — все ради чего? Возможно, чтобы помочь другому Альма-Тадеме написать красоту другой исчезнувшей цивилизации; возможно, чтобы помочь в иллюстрировании английского словаря буддизма; возможно, чтобы вдохновить какого-нибудь будущего поэта-лауреата метафорой, столь же поразительной, как образ Теннисона «смазанного маслом и завитого ассирийского быка». Безусловно, они будут сохранены не напрасно. Мыслители менее конвенциональной и эгоистичной эпохи научат новому почтению к ним. Каждый идол, созданный человеческой верой, остается оболочкой вечно божественной истины, и даже сама оболочка может хранить призрачную силу. Мягкое спокойствие, бесстрастная нежность этих ликов Будды могли бы еще принести душевный покой Западу, уставшему от вероучений, превратившихся в условности, и жаждущему прихода другого учителя, чтобы провозгласить: «У меня одинаковое чувство к высоким и низким, к моральным и аморальным, к развращенным и добродетельным, к тем, кто придерживается сектантских взглядов и ложных мнений, как и к тем, чьи убеждения добры и истинны».

(1) Название, данное огнеупорным складам в открытых портах Дальнего Востока. Слово происходит от малайского gadong.

XII

ИДЕЯ ПРЕДСУЩЕСТВОВАНИЯ «Если Бхикшу пожелает, о братья, вспомнить свои различные временные состояния в минувшие дни — такие как одно рождение, два рождения, три, четыре, пять, десять, двадцать, тридцать, пятьдесят, сто или сто тысяч рождений — во всех их видах и во всех их деталях, пусть он будет предан спокойствию сердца, пусть он взирает сквозь вещи, пусть он будет чаще в одиночестве». — Аканкхейя-сутта.

I

Если бы я спросил любого мыслящего западного человека, проведшего несколько лет в реальной живой атмосфере буддизма, какая фундаментальная идея особенно отличает восточные способы мышления от наших собственных, я уверен, он ответил бы: «Идея предсуществования». Именно эта идея, более чем какая-либо другая, пронизывает все ментальное бытие Дальнего Востока. Она универсальна, как дыхание воздуха: она окрашивает каждую эмоцию; она влияет, прямо или косвенно, почти на каждый поступок. Ее символы постоянно видны даже в деталях художественного оформления; и ежечасно, днем или ночью, какие-то отголоски ее языка незваными долетают до слуха. Высказывания людей — их домашние поговорки, их пословицы, их благочестивые или мирские восклицания, их признания в печали, надежде, радости или отчаянии — все они пронизаны ею. Она в равной степени определяет выражение ненависти или речь привязанности; и термин инга или иннэн, означающий карму как неизбежное возмездие, естественно срывается с каждых уст как истолкование, как утешение или как упрек. Крестьянин, с трудом поднимающийся по крутой дороге и чувствующий, как тяжесть его ручной тележки напрягает каждый мускул, терпеливо бормочет: «Раз это инга, значит, так тому и быть». Слуги, споря, спрашивают друг друга: «Из-за какой инги я должен теперь жить с таким, как ты?» Неспособного или порочного человека упрекают его ингой; а несчастья мудрых или добродетельных объясняются тем же буддийским словом. Нарушитель закона признается в своем преступлении, говоря: «То, что я сделал, я знал, что это зло, когда делал; но моя инга была сильнее моего сердца». Разлученные влюбленные ищут смерти, веря, что их союз в этой жизни запрещен результатами их грехов в прошлой; и жертва несправедливости пытается унять свой естественный гнев, уверяя себя, что искупает какую-то забытую вину, которую необходимо было искупить в вечном порядке вещей… Точно так же даже самые обычные ссылки на духовное будущее подразумевают общее верование в духовное прошлое. Мать предупреждает своих маленьких детей во время игры о последствиях неправедных поступков для их будущих рождений, как детей других родителей. Паломник или уличный нищий принимает вашу милостыню с молитвой, чтобы ваше следующее рождение было счастливым. Престарелый инкё, чье зрение и слух начинают слабеть, весело говорит о грядущей перемене, которая обеспечит его свежим молодым телом. А выражения якусоку, означающее буддийскую идею необходимости; маэ но ё, прошлая жизнь; акирамэ, смирение, встречаются в японской разговорной речи так же часто, как слова «правильно» и «неправильно» в английской популярной речи.

После долгого пребывания в этой психологической среде вы обнаруживаете, что она проникла в ваше собственное мышление и произвела в нем различные изменения. Все концепции жизни, подразумеваемые идеей предсуществования — все те верования, которые, как бы сочувственно их ни изучали, поначалу должны были казаться вам более чем странными, — наконец теряют тот любопытный или фантастический характер, которым их когда-то наделяла новизна, и предстают в совершенно нормальном аспекте. Они объясняют так много вещей так хорошо, что даже выглядят рациональными; и вполне рациональными некоторые из них, безусловно, являются, если измерять их научной мыслью девятнадцатого века. Но чтобы судить о них справедливо, сначала необходимо очистить ум от всех западных идей метемпсихоза. Ибо нет никакого сходства между старыми западными концепциями души — пифагорейской или платоновской, например — и буддийской концепцией; и именно из-за этого несходства японские верования доказывают свою разумность. Глубокое различие между старомодной западной мыслью и восточной мыслью в этом отношении заключается в том, что для буддиста конвенциональная душа — единый, тонкий, трепетный, прозрачный внутренний человек или призрак — не существует. Восточное Эго не индивидуально. И оно даже не является определенно пронумерованным множеством, как гностическая душа. Это совокупность или композит невообразимой сложности — сконцентрированная сумма творческого мышления предыдущих жизней, не поддающаяся никакому исчислению.

II

Интерпретирующая сила буддизма и удивительное согласие его теорий с фактами современной науки проявляются особенно в той области психологии, величайшим исследователем которой был Герберт Спенсер. Немалая часть нашей психологической жизни состоит из чувств, которые западная теология никогда не могла объяснить. Таковы те, которые заставляют еще не умеющего говорить младенца плакать при виде одних лиц или улыбаться при виде других. Таковы те мгновенные симпатии или антипатии, испытываемые при встрече с незнакомцами, те отталкивания или притяжения, называемые «первыми впечатлениями», которые умные дети склонны объявлять с пугающей откровенностью, несмотря на все заверения, что «людей нельзя судить по внешности»: доктрина, в которую ни один ребенок в глубине души не верит. Называть эти чувства инстинктивными или интуитивными, в теологическом смысле инстинкта или интуиции, ничего не объясняет — лишь отсекает исследование тайны жизни, подобно гипотезе о специальном сотворении. Идея о том, что личный импульс или эмоция могут быть чем-то большим, чем индивидуальным, за исключением демонического одержания, все еще кажется старомодной ортодоксии чудовищной ересью. Тем не менее, теперь достоверно известно, что большинство наших глубоких чувств сверхиндивидуальны — как те, которые мы классифицируем как страстные, так и те, которые мы называем возвышенными. Индивидуальность любовной страсти абсолютно отрицается наукой; и то, что верно для любви с первого взгляда, верно и для ненависти: обе они сверхиндивидуальны. Точно так же и те смутные импульсы к странствиям, которые приходят и уходят с весной, и те смутные депрессии, испытываемые осенью, — возможно, пережитки эпохи, в которую человеческая миграция следовала за сменой времен года, или даже эры, предшествовавшей появлению человека. Сверхиндивидуальны также те эмоции, которые испытывает человек, после того как провел большую часть жизни на равнинах или прериях, впервые глядя на хребет заснеженных пиков; или ощущения жителя внутренних районов континента, когда он впервые видит океан и слышит его вечный гром. Восторг, всегда окрашенный благоговением, который вызывает вид грандиозного пейзажа; или то безмолвное восхищение, смешанное с невыразимой меланхолией, которое создает великолепие тропического заката, — никогда не могут быть истолкованы индивидуальным опытом. Психологический анализ действительно показал, что эти эмоции поразительно сложны и переплетены с личным опытом многих видов; но в любом случае более глубокая волна чувства никогда не бывает индивидуальной: это подъем из того родового моря жизни, из которого мы вышли. К той же психологической категории, возможно, относится также особое чувство, которое тревожило умы людей задолго до времен Цицерона и тревожит их еще больше порой в нашем собственном поколении — чувство того, что вы уже видели место, посещенное на самом деле впервые. Какое-то странное ощущение знакомости улиц иностранного города или форм иностранного пейзажа приходит в ум с своего рода мягким странным шоком и оставляет человека тщетно перебирающим память в поисках объяснений. Иногда, вне всякого сомнения, подобные ощущения действительно производятся возрождением или рекомбинацией прежних отношений в сознании; но, по-видимому, существует много таких, которые остаются совершенно загадочными, когда мы пытаемся объяснить их индивидуальным опытом.

Даже в самых обычных наших ощущениях есть загадки, которые никогда не будут решены теми, кто придерживается абсурдной доктрины, что все чувства и познания принадлежат индивидуальному опыту и что ум новорожденного ребенка — это tabula rasa. Удовольствие, возбуждаемое ароматом цветка, определенными оттенками цвета, определенными тонами музыки; непроизвольное отвращение или страх, вызываемые при первом взгляде на опасную или ядовитую жизнь; даже безымянный ужас снов — все это необъяснимо с точки зрения старомодной гипотезы о душе. Насколько глубоко в жизнь рода уходят некоторые из этих ощущений, такие как удовольствие от запахов и цветов, Грант Аллен наиболее эффективно предположил в своей «Физиологической эстетике» и в своем очаровательном трактате о чувстве цвета. Но задолго до того, как они были написаны, его учитель, величайший из всех психологов, ясно доказал, что гипотеза опыта совершенно неадекватна для объяснения многих классов психологических явлений. «Если возможно, — замечает Герберт Спенсер, — она даже более ошибочна в отношении эмоций, чем в отношении познаний. Доктрина о том, что все желания, все чувства порождаются опытом индивида, настолько вопиюще противоречит фактам, что я не могу не удивляться, как кто-либо мог когда-либо решиться принять ее». Именно г-н Спенсер также показал нам, что слова вроде «инстинкт», «интуиция» не имеют истинного значения в старом смысле; впредь они должны использоваться в совершенно ином. Инстинкт, на языке современной психологии, означает «организованную память», а сама память — это «зарождающийся инстинкт», сумма впечатлений, наследуемых следующим индивидом в цепи жизни. Таким образом, наука признает наследственную память: не в призрачном значении запоминания деталей прежних жизней, а как минутное дополнение к психологической жизни, сопровождаемое минутными изменениями в структуре унаследованной нервной системы. «Человеческий мозг — это организованный регистр бесконечно многочисленных опытов, полученных в ходе эволюции жизни, или, скорее, в ходе эволюции той серии организмов, через которую был достигнут человеческий организм. Эффекты наиболее единообразных и частых из этих опытов были последовательно завещаны, с процентами; и медленно достигли того высокого интеллекта, который лежит скрытым в мозгу младенца — который младенец в дальнейшей жизни упражняет и, возможно, укрепляет или еще более усложняет — и который, с минутными дополнениями, он завещает будущим поколениям(1)». Таким образом, у нас есть твердая физиологическая почва для идеи предсуществования и идеи множественного Эго. Неоспоримо, что в каждом индивидуальном мозгу заперта унаследованная память об абсолютно невообразимом множестве опытов, полученных всеми мозгами, потомком которых он является. Но эта научная уверенность в себе в прошлом высказана не в материалистическом смысле. Наука — разрушитель материализма: она доказала непостижимость материи; и она признает тайну ума неразрешимой, даже будучи обязанной постулировать конечную единицу ощущения. Из единиц простого ощущения, более старых, чем мы, на миллионы лет, несомненно, были построены все эмоции и способности человека. Здесь Наука, в согласии с буддизмом, признает Эго композитным и, подобно буддизму, объясняет психические загадки настоящего психическим опытом прошлого.

(1) Принципы психологии: «Чувства».

III

Многим людям должно казаться, что идея Души как бесконечного множества сделала бы невозможной любую идею религии в западном смысле; и те, кто не в состоянии избавиться от старых теологических концепций, несомненно, воображают, что даже в буддийских странах, и вопреки свидетельству буддийских текстов, вера простых людей на самом деле основана на идее души как единой сущности. Но Япония дает замечательное доказательство обратного. Необразованные простые люди, беднейшие сельские жители, никогда не изучавшие буддийскую метафизику, верят в композитное «я». Что еще более примечательно, так это то, что в первобытной вере, синто, существует родственная доктрина; и различные формы этого верования, по-видимому, характеризуют мышление китайцев и корейцев. Все эти народы Дальнего Востока, кажется, считают душу составной; будь то в буддийском смысле, или в первобытном смысле, представленном синто (своего рода призрачное умножение путем деления), или в фантастическом смысле, разработанном китайской астрологией. В Японии я полностью убедился, что это верование универсально. Здесь нет необходимости цитировать буддийские тексты, потому что общие или народные верования, а не философия вероучения, могут служить доказательством того, что религиозный пыл совместим и согласуется с понятием составной души. Конечно, японский крестьянин не считает психическое «Я» столь сложной вещью, какой его считает буддийская философия или какой его доказывает западная наука. Но он мыслит себя множественным. Борьбу внутри себя между добрыми и злыми импульсами он объясняет как конфликт между различными призрачными волями, составляющими его Эго; и его духовная надежда состоит в том, чтобы высвободить свое лучшее «я» или «я» из своих худших «я» — Нирвана, или высшее блаженство, достижима только через выживание лучшего внутри него. Таким образом, его религия, по-видимому, основана на естественном восприятии психической эволюции, не столь далеком от научной мысли, как те конвенциональные представления о душе, которых придерживаются наши простые люди на родине. Конечно, его идеи по этим абстрактным предметам расплывчаты и несистематизированы; но их общий характер и тенденции безошибочны; и не может быть никакого сомнения в искренности его веры или во влиянии этой веры на его этическую жизнь.

Везде, где вера сохраняется среди образованных классов, те же идеи обретают определение и синтез. Я могу привести, в качестве примера, два отрывка из сочинений, написанных студентами в возрасте двадцати трех и двадцати шести лет. Я мог бы так же легко привести два десятка; но следующие достаточно укажут на то, что я имею в виду:—

«Нет ничего глупее, чем провозглашать бессмертие души. Душа — это композит; и хотя ее элементы вечны, мы знаем, что они никогда не могут дважды соединиться в точности таким же образом. Все составные вещи должны менять свой характер и свои условия».

«Человеческая жизнь составная. Сочетание энергий создает душу. Когда человек умирает, его душа может либо остаться неизменной, либо измениться в зависимости от того, с чем она соединяется. Некоторые философы говорят, что душа бессмертна; некоторые — что она смертна. Они оба правы. Душа смертна или бессмертна в зависимости от изменения комбинаций, составляющих ее. Элементарные энергии, из которых формируется душа, действительно вечны; но природа души определяется характером комбинаций, в которые входят эти энергии».

Теперь идеи, выраженные в этих сочинениях, покажутся западному читателю на первый взгляд несомненно атеистическими. И все же они на самом деле совместимы с самой искренней и глубокой верой. Именно использование английского слова «душа», совсем не понимаемого так, как понимаем его мы, создает ложное впечатление. «Душа» в смысле, используемом молодыми авторами, означает почти бесконечную комбинацию как добрых, так и злых тенденций — композит, обреченный на распад не только самим фактом того, что он является композитом, но также вечным законом духовного прогресса.

IV

То, что идея, которая в течение тысяч лет была столь огромным фактором в восточной мыслительной жизни, не смогла развиться на Западе до наших дней, достаточно объясняется западной теологией. Тем не менее, было бы неверно сказать, что теология преуспела в том, чтобы сделать понятие предсуществования абсолютно отталкивающим для западных умов. Хотя христианская доктрина, считая каждую душу специально созданной из ничего, чтобы соответствовать каждому новому телу, не допускала никаких открытых верований в предсуществование, популярный здравый смысл признавал противоречие догмы в явлениях наследственности. Точно так же, хотя теология решила, что животные — это просто автоматы, движимые своего рода непостижимым механизмом, называемым инстинктом, люди в целом признавали, что животные обладают способностями к рассуждению. Теории инстинкта и интуиции, которых придерживались еще поколение назад, сегодня кажутся совершенно варварскими. Обычно чувствовалось, что они бесполезны в качестве интерпретаций; но как догмы они служили для того, чтобы сдерживать спекуляции и предотвращать ересь. «Верность» Вордсворта и его удивительно переоцененные «Намеки о бессмертии» свидетельствуют о крайней робости и грубости западных представлений по этим предметам даже в начале века. Любовь собаки к своему хозяину действительно «велика сверх всякой человеческой оценки», но по причинам, о которых Вордсворт никогда не мечтал; и хотя свежие ощущения детства, безусловно, являются намеками на нечто гораздо более удивительное, чем конфессиональная идея бессмертия Вордсворта, его знаменитая строфа о них была очень справедливо осуждена г-ном Джоном Морли как бессмыслица. До упадка теологии никакие рациональные идеи психологической наследственности, истинной природы инстинкта или единства жизни не могли бы пробиться к всеобщему признанию.

Но с принятием доктрины эволюции старые формы мысли рухнули; новые идеи повсюду возникли, чтобы занять место изношенных догм; и теперь мы являемся свидетелями общего интеллектуального движения в направлениях, странно параллельных восточной философии. Беспрецедентная быстрота и многообразие научного прогресса в течение последних пятидесяти лет не могли не спровоцировать столь же беспрецедентное интеллектуальное оживление среди ненаучных слоев. То, что самые высокие и сложные организмы развились из самых низких и простых; что единая физическая основа жизни является субстанцией всего живого мира; что нельзя провести линию разделения между животным и растительным; что разница между жизнью и не-жизнью — это лишь разница в степени, а не в роде; что материя не менее непостижима, чем ум, в то время как оба являются лишь варьирующимися проявлениями одной и той же неизвестной реальности, — это уже стало общим местом новой философии. После первого признания даже теологией физической эволюции легко было предсказать, что признание психической эволюции не может быть бесконечно отложено; ибо барьер, воздвигнутый старой догмой, чтобы удержать людей от оглядывания назад, был разрушен. И сегодня для исследователя научной психологии идея предсуществования переходит из сферы теории в сферу факта, доказывая буддийское объяснение универсальной тайны столь же правдоподобным, как и любое другое. «Никто, кроме очень поспешных мыслителей, — писал покойный профессор Хаксли, — не отвергнет ее на основании присущей ей абсурдности. Подобно самой доктрине эволюции, доктрина переселения имеет свои корни в мире реальности; и она может претендовать на такую поддержку, какую способен предоставить великий аргумент от аналогии(1)».

Теперь эта поддержка, как ее дает профессор Хаксли, удивительно сильна. Она не предлагает нам проблеска единой души, порхающей из тьмы к свету, от смерти к перерождению, на протяжении мириадов миллионов лет; но она оставляет основную идею предсуществования почти в точности в той форме, в какой ее провозгласил сам Будда. В восточной доктрине психическая личность, подобно индивидуальному телу, является совокупностью, обреченной на распад. Под психической личностью я здесь подразумеваю то, что отличает ум от ума, — «я» от «вы»: то, что мы называем собой. Для буддизма это временный композит иллюзий. Что создает его, так это карма. Что перевоплощается, так это карма — сумма всех актов и мыслей бесчисленных предшествующих существований, каждое из которых, как целое число в какой-то великой духовной системе сложения и вычитания, может влиять на все остальные. Подобно магнетизму, карма передается от формы к форме, от явления к явлению, определяя условия через комбинации. Конечную тайну концентрирующих и творческих эффектов кармы буддист признает непостижимой; но сцепление эффектов, объявляет он, производится танхой, желанием жизни, соответствующим тому, что Шопенгауэр называл «волей» к жизни. Теперь мы находим в «Биологии» Герберта Спенсера любопытную параллель этой идее. Он объясняет передачу тенденций и их вариации теорией полярностей — полярностей физиологической единицы. Между этой теорией полярностей и буддийской теорией танхи разница гораздо менее поразительна, чем сходство. Карма или наследственность, танха или полярность — необъяснимы по своей конечной природе: буддизм и наука здесь едины. Факт, заслуживающий внимания, заключается в том, что оба признают одни и те же явления под разными названиями.

(1) Эволюция и этика, стр. 61 (изд. 1894 г.).

V

Поразительная сложность методов, с помощью которых Наука пришла к выводам, столь странно гармонирующим с древней мыслью Востока, может вызвать сомнение, могут ли эти выводы когда-либо быть сделаны ясно понятными для массы западных умов. Конечно, казалось бы, что подобно тому, как реальные доктрины буддизма могут быть преподаны большинству верующих только через формы, так и философия науки может быть донесена до масс только через внушение — внушение таких фактов или расположений фактов, которые должны быть привлекательны для любого естественно умного человека. Но история научного прогресса гарантирует эффективность этого метода; и нет веской причины для предположения, что, поскольку процессы высшей науки остаются выше ментального охвата ненаучных классов, выводы этой науки не будут приняты повсеместно. Размеры и веса планет; расстояния и состав звезд; закон тяготения; значение тепла, света и цвета; природа звука и множество других научных открытий знакомы тысячам, совершенно не знающим деталей методов, с помощью которых были получены такие знания. Опять же, у нас есть доказательства того, что каждое великое прогрессивное движение науки в течение столетия сопровождалось значительными модификациями народных верований. Уже церкви, хотя все еще цепляясь за гипотезу специально созданной души, приняли основную доктрину физической эволюции; и ни неизменности веры, ни интеллектуального регресса нельзя рационально ожидать в ближайшем будущем. Следует ожидать дальнейших изменений религиозных идей; и даже вероятно, что они будут осуществлены быстро, а не медленно. Их точная природа, действительно, не может быть предсказана; но существующие интеллектуальные тенденции подразумевают, что доктрина психической эволюции должна быть принята, хотя и не сразу, чтобы установить какой-либо окончательный предел онтологическим спекуляциям; и что вся концепция Эго будет в конечном итоге трансформирована через последовательно развитую идею предсуществования.

VI

Можно рискнуть более детально рассмотреть эти вероятности. Они, возможно, не будут признаны вероятностями людьми, которые рассматривают науку как разрушителя, а не как модификатора. Но такие мыслители забывают, что религиозное чувство — это нечто бесконечно более глубокое, чем догма; что оно переживает всех богов и все формы вероучения; и что оно только расширяется, углубляется и набирает силу с интеллектуальным расширением. То, что как простая доктрина религия в конечном итоге исчезнет, — это вывод, к которому ведет изучение эволюции; но то, что религия как чувство или даже как вера в неизвестную силу, формирующую в равной степени мозг или созвездие, может когда-либо полностью умереть, в настоящее время немыслимо. Наука воюет только с ошибочными интерпретациями явлений; она только возвеличивает космическую тайну и доказывает, что все, как бы мелко оно ни было, бесконечно удивительно и непостижимо. И именно эта несомненная тенденция науки расширять верования и возвеличивать космическую эмоцию оправдывает предположение, что будущие модификации западных религиозных идей будут совершенно не похожи на любые модификации, осуществленные в прошлом; что западная концепция Себя превратится в нечто, родственное восточной концепции Себя; и что все нынешние мелкие метафизические представления о личности и индивидуальности как реальностях per se будут уничтожены. Уже растущее популярное понимание фактов наследственности, как их преподает наука, указывает путь, по которому будут достигнуты некоторые, по крайней мере, из этих модификаций. В грядущем споре по великому вопросу психической эволюции общий интеллект будет следовать за Наукой по пути наименьшего сопротивления; и этим путем, несомненно, будет изучение наследственности, поскольку явления, подлежащие рассмотрению, как бы сами по себе ни были неинтерпретируемы, знакомы общему опыту и дают частичные ответы на бесчисленные старые загадки. Таким образом, вполне возможно представить грядущую форму западной религии, поддерживаемую всей мощью синтетической философии, отличающуюся от буддизма главным образом большей точностью своих концепций, рассматривающую душу как композит и преподающую новый духовный закон, напоминающий доктрину кармы.

Возражение против этой идеи, однако, немедленно возникнет во многих умах. Такая модификация веры, будут утверждать, означала бы внезапное завоевание и трансформацию чувств идеями. «Мир, — говорит Герберт Спенсер, — управляется не идеями, а чувствами, для которых идеи служат лишь руководством». Как понятия об изменении, подобном предполагаемому, могут быть согласованы с общим знанием существующего религиозного настроения на Западе и силой религиозного эмоционализма?

Если бы идеи предсуществования и души как множественного были действительно антагонистичны западному религиозному настроению, никакого удовлетворительного ответа нельзя было бы дать. Но являются ли они таковыми? Идея предсуществования, безусловно, нет; западный ум уже подготовлен к ней. Правда, понятие Себя как композита, обреченного на растворение, может показаться немногим лучшим, чем материалистическая идея аннигиляции — по крайней мере, тем, кто все еще не в состоянии освободиться от старых привычек мышления. Тем не менее, беспристрастное размышление покажет, что нет эмоциональной причины опасаться распада Эго. На самом деле, хотя и невольно, именно об этом самом распаде христиане и буддисты одинаково постоянно молятся. Кто не желал часто избавиться от худших частей своей природы, от склонностей к глупости или к неправильным поступкам, от импульсов говорить или делать недобрые вещи — от всего того низшего наследия, которое все еще цепляется за высшего человека и отягощает его прекраснейшие стремления? И все же то, чего мы так искренне желаем отделения, устранения, смерти, является не менее верной частью психологического наследия, истинного Себя, чем те более молодые и большие способности, которые помогают реализации благородных идеалов. Вместо того чтобы быть концом, которого следует бояться, растворение Себя — это единственный объект из всех объектов, к которому должны быть направлены наши усилия. На что никакая новая философия не может запретить нам надеяться, так это на то, что лучшие элементы Себя будут трепетать, чтобы искать более возвышенные сродства, входить во все более грандиозные комбинации, пока не придет высшее откровение, и мы не различим через бесконечное видение — через исчезновение всего Себя — Абсолютную Реальность.

Ибо, хотя мы знаем, что даже так называемые элементы сами эволюционируют, у нас нет доказательств того, что что-либо полностью умирает. То, что мы есть, — это уверенность в том, что мы были и будем. Мы пережили бесчисленные эволюции, бесчисленные вселенные. Мы знаем, что через Космос все есть закон. Никакой случай не решает, какие единицы сформируют планетарное ядро или какие будут чувствовать солнце; что будет заперто в граните и базальте или будет размножаться в растении и в животном. Насколько разум может рискнуть сделать вывод по аналогии, космическая история каждой конечной единицы, психологической или физической, определяется так же верно и так же точно, как в буддийской доктрине кармы.

VII

Влияние Науки будет не единственным фактором в модификации западных религиозных верований: восточная философия, безусловно, предоставит другой. Санскритская, китайская и палийская ученость, а также неустанный труд филологов во всех частях Востока быстро знакомят Европу и Америку со всеми великими формами восточной мысли; буддизм изучается с интересом по всему Западу; и результаты этих исследований ежегодно проявляются все более определенно в ментальных продуктах высочайшей культуры. Школы философии затронуты не более заметно, чем литература периода. Доказательство того, что пересмотр проблемы Эго повсюду навязывает себя западным умам, можно найти не только в вдумчивой прозе того времени, но даже в его поэзии и романтике. Идеи, невозможные поколение назад, меняют текущую мысль, разрушая старые вкусы и развивая более высокие чувства. Творческое искусство, работающее под большим вдохновением, рассказывает, какие совершенно новые и изысканные ощущения, какой доселе невообразимый пафос, какое чудесное углубление эмоциональной силы могут быть получены в литературе с признанием идеи предсуществования. Даже в художественной литературе мы узнаем, что жили только в полушарии; что думали только полумыслями; что нам нужна новая вера, чтобы соединить прошлое с будущим через великую параллель настоящего, и так округлить наш эмоциональный мир в совершенную сферу. Ясное убеждение, что «я» множественно, как бы парадоксально ни казалось это утверждение, является абсолютно необходимым шагом к более обширному убеждению, что многие — это Одно, что жизнь — это единство, что нет конечного, а только бесконечное. Пока та слепая гордыня, которая воображает Себя уникальным, не будет сломлена и чувство себя и эгоизма не будет полностью разложено, знание Эго как бесконечного — как самого Космоса — никогда не может быть достигнуто.

Несомненно, простое эмоциональное убеждение в том, что мы были в прошлом, будет развито задолго до интеллектуального убеждения в том, что Эго как одно — это фикция эгоизма. Но составная природа Себя должна быть в конце концов признана, хотя ее тайна останется. Наука постулирует гипотетическую психологическую единицу, так же как и гипотетическую физиологическую единицу; но любая постулированная сущность бросает вызов величайшей силе математической оценки — кажется, разрешается в чистую призрачность. Химик для рабочих целей должен вообразить конечный атом; но факт, символом которого является воображаемый атом, может быть только силовым центром — нет, пустотой, вихрем, пустотой, как в буддийской концепции. «Форма — это пустота, а пустота — это форма. Что есть форма, то есть пустота; что есть пустота, то есть форма. Восприятие и концепция, имя и знание — все это пустота». Для науки и для буддизма одинаково космос разрешается в огромную фантасмагорию — простую игру неизвестных и неизмеримых сил. Буддийская вера, однако, отвечает на вопросы «Откуда?» и «Куда?» по-своему и предсказывает в каждом великом цикле эволюции период духовного расширения, в котором возвращается память о прежних рождениях и все будущее одновременно открывается перед взором, лишенным завесы, вплоть до небес небес. Наука здесь остается немой. Но ее молчание — это Молчание Гностиков — Сиге, Дочери Глубины и Матери Духа.

То, что мы можем позволить себе верить, с полного согласия Науки, — это то, что нас ждут чудесные откровения. В недавнее время были развиты новые чувства и способности — чувство музыки, постоянно растущие способности математика. Разумно ожидать, что в наших потомках будут развиты еще более высокие невообразимые способности. Опять же, известно, что некоторые ментальные способности, несомненно, унаследованные, развиваются только в старости; и средняя продолжительность жизни человеческого рода неуклонно растет. С увеличением долголетия вполне может внезапно появиться, через раскрытие большего будущего мозга, способности не менее чудесные, чем способность помнить прежние рождения. Сны буддизма вряд ли могут быть превзойдены, потому что они касаются бесконечного; но кто может осмелиться сказать, что они никогда не будут реализованы?

ПРИМЕЧАНИЕ. Возможно, необходимо напомнить некоторым из тех, кто любезно прочел вышеизложенное, что слова «душа», «себя», «эго», «переселение», «наследственность», хотя и свободно используемые мной, передают значения, совершенно чуждые буддийской философии. «Душа» в английском смысле этого слова не существует для буддиста. «Себя» — это иллюзия, или, скорее, сплетение иллюзий. «Переселение» как переход души из одного тела в другое прямо отрицается в буддийских текстах неоспоримого авторитета. Поэтому будет очевидно, что реальная аналогия, которая действительно существует между доктриной кармы и научными фактами наследственности, далека от завершенности. Карма означает выживание не той же самой составной индивидуальности, а ее тенденций, которые рекомбинируются, чтобы сформировать новую составную индивидуальность. Новое существо не обязательно принимает даже человеческую форму: карма не спускается от родителя к ребенку; она независима от линии наследственности, хотя физические условия жизни, по-видимому, зависят от кармы. Карма-существо нищего может получить перерождение в теле короля; карма-существо короля — в теле нищего; однако условия любого перевоплощения были предопределены влиянием кармы.

Спросят, что же тогда является духовным элементом в каждом существе, который остается неизменным — духовное ядро, так сказать, внутри оболочки кармы — сила, которая стремится к праведности? Если душа и тело одинаково являются временными композитами, а карма (сама по себе временная) — единственный источник личности, в чем ценность или смысл буддийской доктрины? Что страдает от кармы; что лежит внутри иллюзии — что делает прогресс — что достигает Нирваны? Разве это не «я»? Не в нашем смысле слова. Реальность того, что мы называем собой, отрицается буддизмом. То, что формирует и растворяет карму; то, что стремится к праведности; то, что достигает Нирваны, — это не наше Эго в нашем западном смысле слова. Тогда что это? Это божественное в каждом существе. Оно называется по-японски Муга-но-тайга — Великое Себя-без-эгоизма. Нет другого истинного «я». Себя, окутанное иллюзией, называется Нёрай-дзо (Татхагата-гарбха) — Будда еще не рожденный, как в утробе. Бесконечное существует потенциально в каждом существе. Это Реальность. Другое «я» — это фальшь, ложь, мираж. Доктрина исчезновения относится только к исчезновению Иллюзий; и те ощущения, чувства и мысли, которые принадлежат только этой жизни плоти, являются иллюзиями, которые создают сложную иллюзорную личность. Через полное разложение этого ложного «я» — как через срывание завес — приходит Бесконечное Видение. Нет никакой «души»: Бесконечная Все-Душа — единственный вечный принцип в любом существе; все остальное — сон.

Что остается в Нирване? Согласно одной школе буддизма — потенциальная идентичность в бесконечном, так что Будда, достигнув Нирваны, может вернуться на землю. Согласно другой — идентичность более чем потенциальная, но не в нашем смысле «личная». Японский друг говорит: — «Я беру кусок золота и говорю, что он один. Но это означает, что он производит на мои зрительные органы единое впечатление. На самом деле в множестве атомов, составляющих его, каждый атом тем не менее отделен и независим от любого другого атома. В Буддовости точно так же объединены психические атомы бесчисленные. Они едины по условию; но каждый имеет свое собственное независимое существование».

Однако в Японии примитивная религия оказала столь сильное влияние на распространенные буддийские представления, что говорить о японской «идее самости» вполне уместно. Необходимо лишь одновременно учитывать популярную идею синто. В синто мы находим самое ясное из возможных свидетельств концепции души. Но эта душа составная — не просто «пучок ощущений, восприятий и волевых актов», подобно кармическому существу, а множество душ, объединенных в одну призрачную личность. Призрак умершего может явиться как в одном обличье, так и во множестве. Он может разделять свои составляющие, каждая из которых сохраняет способность к особому независимому действию. Такое разделение, однако, по-видимому, носит временный характер: различные души составного целого естественным образом сцеплены даже после смерти и воссоединяются после любого добровольного разделения. Огромная масса японского народа исповедует одновременно буддизм и синтоизм; но примитивные верования, касающиеся самости, безусловно, являются наиболее сильными и в слиянии двух вероисповеданий остаются отчетливо различимыми. Вероятно, они дали народному воображению естественное и простое объяснение трудностей доктрины кармы, хотя в какой степени — я сказать не готов. Заметим также, что как в примитивной, так и в буддийской форме верования самость не является принципом, передаваемым от родителя к потомству — не является наследственностью, всегда зависящей от физиологического происхождения.

Эти факты укажут, насколько велика разница между восточными идеями и нашими собственными по предмету предыдущего эссе. Они также покажут, что любое общее рассмотрение реальных аналогий, существующих между этим странным сочетанием дальневосточных верований и научной мыслью девятнадцатого века, вряд ли могло бы быть сделано понятным при строгой философской точности в использовании терминов, относящихся к идее самости. Действительно, не существует европейских слов, способных передать точное значение буддийских терминов, принадлежащих буддийскому идеализму.

Возможно, может быть сочтено неправомерным отступать от той позиции, столь лаконично сформулированной профессором Хаксли в его эссе «Ощущение и чувствующие органы»: «В конечном анализе оказывается, что ощущение есть эквивалент в терминах сознания для модуса движения материи сенсориума. Но если исследование продвинуть на шаг дальше и задать вопрос: что же тогда мы знаем о материи и движении? — возможен лишь один ответ. Все, что мы знаем о движении, — это то, что оно является названием для определенных изменений в отношениях наших зрительных, тактильных и мышечных ощущений; а все, что мы знаем о материи, — это то, что она является гипотетической субстанцией физических явлений, допущение которой есть столь же чистое метафизическое умозрение, как и допущение субстанции разума». Но метафизическое умозрение, конечно, не прекратится из-за научного признания того, что конечная истина находится за пределами максимально возможного диапазона человеческого знания. Скорее, именно по этой причине оно будет продолжаться. Возможно, оно никогда не прекратится полностью. Без него не может быть дальнейшей модификации религиозных верований, а без модификаций не может быть религиозного прогресса в гармонии с научной мыслью. Поэтому метафизическое умозрение кажется мне не только оправданным, но и необходимым.

Принимаем ли мы или отрицаем субстанцию разума; представляем ли мы мысль произведенной игрой какого-то неизвестного элемента через клетки мозга, подобно тому как музыка создается игрой ветра через струны арфы; рассматриваем ли мы само движение как особый модус вибрации, присущий единицам церебральной структуры и свойственный им, — тайна остается бесконечной, и буддизм остается благородной моральной рабочей гипотезой, находящейся в глубоком согласии с чаяниями человечества и законами этического прогресса. Верим ли мы или не верим в реальность того, что называется материальной вселенной, этическое значение необъяснимых законов наследственности — передачи как расовых, так и личностных тенденций в неспециализированной репродуктивной клетке — остается, чтобы оправдать доктрину кармы. Чем бы ни было то, что создает сознание, его связь со всем прошлым и со всем будущим несомненна. И доктрина Нирваны никогда не перестанет вызывать глубокое уважение беспристрастного мыслителя. Наука нашла доказательства того, что известная субстанция является не в меньшей степени продуктом эволюции, чем разум, — что все наши так называемые «элементы» были развиты из «одной первичной недифференцированной формы материи». И это доказательство поразительно наводит на мысль о некоторой глубинной истине в буддийской доктрине эманации и иллюзии — эволюции всех форм из Бесформенного, всех материальных явлений из нематериального Единства — и конечном возвращении всего в «то состояние, которое свободно от похоти, злобы, тупости, — то состояние, в котором волнения индивидуальности более не известны, и которое поэтому обозначается ВЫСШАЯ ПУСТОТА».

XIII

ВО ВРЕМЯ ХОЛЕРЫ I Главный союзник Китая в недавней войне, будучи глухим и слепым, ничего не знал и до сих пор ничего не знает ни о договорах, ни о мире. Он последовал за возвращающимися армиями Японии, вторгся в победоносную империю и убил около тридцати тысяч человек в жаркий сезон. Он продолжает убивать и сейчас; и погребальные костры горят непрерывно. Иногда дым и запах, принесенные ветром, долетают в мой сад с холмов за городом, просто чтобы напомнить мне, что стоимость сожжения взрослого человека моего роста составляет восемьдесят сэн — около полудоллара в американских деньгах по нынешнему курсу обмена.

С верхнего балкона моего дома видна вся длина японской улицы с рядами маленьких лавок, вплоть до залива. Из разных домов на этой улице я видел, как больных холерой увозили в больницу — последний (только сегодня утром) был мой сосед напротив, который держал фарфоровую лавку. Его забрали силой, несмотря на слезы и крики его семьи. Санитарный закон запрещает лечение холеры в частных домах; однако люди пытаются прятать своих больных, несмотря на штрафы и другие наказания, потому что государственные холерные больницы переполнены и управляются грубо, а пациенты полностью отделены от всех, кто их любит. Но полицию нелегко обмануть: они быстро обнаруживают незарегистрированные случаи и приходят с носилками и носильщиками. Это кажется жестоким; но санитарный закон должен быть жестоким. Жена моего соседа следовала за носилками, плача, пока полиция не заставила ее вернуться в ее опустевшую маленькую лавку. Теперь она закрыта и, вероятно, никогда больше не будет открыта владельцами.

Такие трагедии заканчиваются так же быстро, как и начинаются. Опечаленные, как только закон позволяет, забирают свои жалкие пожитки и исчезают; а обычная жизнь улицы продолжается днем и ночью точно так же, как если бы ничего особенного не произошло. Странствующие торговцы со своими бамбуковыми шестами и корзинами, ведрами или ящиками проходят мимо пустых домов и выкрикивают свои привычные призывы; проходят религиозные процессии, распевая фрагменты сутр; слепой массажист дует в свой меланхоличный свисток; ночной сторож заставляет свой тяжелый посох гулко ударяться о плиты водостока; мальчик, продающий сладости, все еще постукивает в свой барабан и поет любовную песню жалобным нежным голосом, похожим на девичий:

«Ты и я вместе... Я оставался долго; но в момент ухода мне казалось, что я только что пришел».

«Ты и я вместе... Я все еще думаю о чае. Другим он мог показаться старым или новым чаем из Удзи; но для меня это был чай Гёкуро, прекрасного желтого цвета цветка ямабуки».

«Ты и я вместе... Я телеграфист; ты та, кто ждет сообщения. Я посылаю свое сердце, а ты получаешь его. Какое нам теперь дело, если упадут столбы, если порвутся провода?»

И дети резвятся, как обычно. Они гоняются друг за другом с криками и смехом; они танцуют в хороводе; они ловят стрекоз и привязывают их к длинным нитям; они поют припевы о войне, о том, как отрубают китайские головы:

«Chan-chan bozu no Kubi wo hane!»

Иногда ребенок исчезает; но выжившие продолжают свою игру. И в этом мудрость.

Сжечь ребенка стоит всего сорок четыре сэн. Сын одного из моих соседей был сожжен несколько дней назад. Маленькие камешки, с которыми он играл, лежат там на солнце, как он их оставил... Любопытно, эта детская любовь к камням! Камни — это игрушки не только детей бедняков, но и всех детей в определенный период существования: как бы хорошо они ни были обеспечены другими игрушками, каждый японский ребенок хочет иногда поиграть с камнями. Для детского ума камень — вещь удивительная, и так оно и должно быть, поскольку даже для понимания математика не может быть ничего более чудесного, чем обычный камень. Крошечный сорванец подозревает, что камень — это нечто гораздо большее, чем кажется, что является отличным подозрением; и если бы глупые взрослые не говорили ему неправду, что его игрушка не стоит того, чтобы о ней думать, он бы никогда не уставал от нее и всегда находил бы в ней что-то новое и необычное. Только очень великий ум мог бы ответить на все вопросы ребенка о камнях.

Согласно народному поверью, любимец моего соседа теперь играет маленькими призрачными камнями в Сухом Русле Реки Душ, удивляясь, быть может, почему они не отбрасывают тени. Истинная поэзия в легенде о Сай-но-Кавара заключается в абсолютной естественности ее основной идеи — призрачном продолжении той игры, в которую играют все маленькие японские дети с камнями.

II

Продавец мундштуков обычно совершал свой обход с двумя большими ящиками, подвешенными к бамбуковому шесту, сбалансированному на плече: в одном ящике были мундштуки разного диаметра, длины и цвета, вместе с инструментами для подгонки их к металлическим трубкам; а в другом ящике был ребенок — его собственный ребенок. Иногда я видел, как он выглядывал из-за края ящика и улыбался прохожим; иногда я видел, как он лежал, хорошо укутанный и крепко спящий, на дне ящика; иногда я видел, как он играл с игрушками. Многие люди, как мне говорили, давали ему игрушки. Одна из игрушек имела любопытное сходство с погребальной табличкой (ихай); и это я всегда замечал в ящике, спал ли ребенок или бодрствовал.

На днях я обнаружил, что продавец мундштуков отказался от своего бамбукового шеста и подвесных ящиков. Он поднимался по улице с маленькой ручной тележкой, как раз подходящей для того, чтобы вместить его товары и его ребенка, и, очевидно, построенной для этой цели с двумя отделениями. Возможно, ребенок стал слишком тяжелым для более примитивного способа перевозки. Над тележкой развевался маленький белый флаг, несущий скорописными иероглифами надпись Ki-seru-rao kae (мундштуки обмениваются) и краткую просьбу о «почетной помощи», O-tasuke wo negaimasu. Ребенок казался здоровым и счастливым; и я снова увидел предмет в форме таблички, который так часто привлекал мое внимание раньше. Теперь он был прикреплен вертикально к высокому ящику в тележке, обращенному к постели младенца. Наблюдая за приближающейся тележкой, я внезапно почувствовал убежденность, что табличка действительно была ихай: солнце светило прямо на нее, и не было никакой ошибки в традиционном буддийском тексте. Это возбудило мое любопытство; и я попросил Манэмона сказать продавцу мундштуков, что у нас есть несколько трубок, нуждающихся в новых мундштуках, — что было правдой. Вскоре тележка остановилась у наших ворот, и я пошел посмотреть на нее.

Ребенок не испугался даже иностранного лица — хорошенький мальчик. Он лепетал, смеялся и протягивал руки, будучи, очевидно, привыкшим к ласке; и, играя с ним, я внимательно посмотрел на табличку. Это была ихай школы Синсю, несущая каймё, или посмертное имя женщины; и Манэмон перевел для меня китайские иероглифы: «Почитаемая и высокого ранга в Обители Совершенства, тридцать первый день третьего месяца двадцать восьмого года Мэйдзи». Тем временем слуга принес трубки, которые нуждались в новых мундштуках; и я взглянул на лицо мастера, пока он работал. Это было лицо человека, перешагнувшего средний возраст, с теми изношенными, сочувственными линиями вокруг рта, сухими руслами старых улыбок, которые придают столь многим японским лицам невыразимое выражение смиренной кротости. Вскоре Манэмон начал задавать вопросы; а когда Манэмон задает вопросы, не ответить может только злой человек. Иногда за этой дорогой невинной старой головой мне кажется, что я вижу зарождение ореола — ореола Босацу.

Продавец мундштуков ответил, рассказав свою историю. Через два месяца после рождения их маленького мальчика его жена умерла. В последний час своей болезни она сказала: «С того времени, как я умру, и до тех пор, пока не пройдут полные три года, я прошу тебя оставить ребенка всегда соединенным с моей Тенью: никогда не позволяй ему быть отделенным от моей ихай, чтобы я могла продолжать заботиться о нем и кормить его — ведь ты знаешь, что он должен получать грудь в течение трех лет. Эту мою последнюю просьбу, умоляю тебя, не забудь». Но так как мать была мертва, отец не мог работать, как привык, и одновременно заботиться о столь маленьком ребенке, требующем постоянного внимания как днем, так и ночью; и он был слишком беден, чтобы нанять няню. Поэтому он занялся продажей мундштуков, так как мог таким образом заработать немного денег, не оставляя ребенка одного даже на минуту. Он не мог позволить себе покупать молоко; но он кормил мальчика больше года рисовой кашей и тростниковым сиропом.

Я сказал, что ребенок выглядит очень крепким и ничуть не пострадал от нехватки молока.

«Это, — заявил Манэмон тоном убежденности, граничащим с упреком, — потому что мертвая мать кормит его. Как же он может нуждаться в молоке?»

И мальчик тихо засмеялся, словно чувствуя призрачную ласку.

XIV

НЕКОТОРЫЕ МЫСЛИ О ПОКЛОНЕНИИ ПРЕДКАМ «На двенадцать лиг, Ананда, вокруг Рощи Сала нет места размером даже с укол кончика волоска, которое не было бы пронизано могущественными духами». — Книга о Великом Уходе.

I Истина о том, что поклонение предкам в различных ненавязчивых формах все еще сохраняется в некоторых из наиболее высокоцивилизованных стран Европы, не настолько широко известна, чтобы исключить идею о том, что любая неарийская раса, фактически практикующая столь примитивный культ, должна обязательно оставаться на примитивной стадии религиозной мысли. Критики Японии вынесли этот поспешный суждение; и заявили, что не могут примирить факты ее научного прогресса и успех ее передовой образовательной системы с продолжением поклонения предкам. Как могут верования синто сосуществовать со знанием современной науки? Как могут люди, завоевавшие признание как научные специалисты, все еще уважать домашний алтарь или совершать поклонение перед приходским храмом синто? Может ли все это означать нечто большее, чем упорядоченное сохранение форм после ухода веры? Не является ли достоверным, что с дальнейшим прогрессом образования синто, даже как церемониализм, должен перестать существовать?

Те, кто задает такие вопросы, по-видимому, забывают, что подобные вопросы можно было бы задать о продолжении любой западной веры и выразить подобные сомнения относительно возможности ее выживания еще на одно столетие. На самом деле доктрины синто ни в малейшей степени не более непримиримы с современной наукой, чем доктрины ортодоксального христианства. Рассмотренные с полной беспристрастностью, я бы даже рискнул сказать, что они менее непримиримы во многих отношениях. Они меньше конфликтуют с нашими человеческими представлениями о справедливости; и, подобно буддийской доктрине кармы, они предлагают некоторые очень поразительные аналогии с научными фактами наследственности — аналогии, которые доказывают, что синто содержит элемент истины, столь же глубокий, как любой отдельный элемент истины в любой из великих мировых религий. Сформулированный в самой простой форме, специфический элемент истины в синто — это вера в то, что мир живых напрямую управляется миром мертвых.

То, что каждый импульс или поступок человека есть дело бога и что все мертвые становятся богами, — это базовые идеи культа. Однако следует помнить, что термин Ками, хотя и переводится терминами божество, божественность или бог, на самом деле не имеет такого значения, которое принадлежит английским словам: он даже не имеет значения этих слов применительно к античным верованиям Греции и Рима. Он означает то, что «выше», «превосходящее», «верхнее», «выдающееся» в нерелигиозном смысле; в религиозном смысле он означает человеческий дух, получивший сверхъестественную силу после смерти. Мертвые — это «силы свыше», «верхние» — Ками. Мы имеем здесь концепцию, очень сильно напоминающую современное спиритуалистическое понятие призраков, только идея синто ни в каком истинном смысле не является демократической. Ками — это призраки сильно различающегося достоинства и силы, принадлежащие к духовным иерархиям, подобно иерархиям древнего японского общества. Хотя они по существу превосходят живых в определенных отношениях, живые, тем не менее, способны доставлять им удовольствие или неудовольствие, радовать или оскорблять их — даже иногда улучшать их духовное состояние. Поэтому посмертные почести для японского ума никогда не являются насмешками, а реальностями. В течение нынешнего года, например, несколько выдающихся государственных деятелей и солдат были возведены в более высокий ранг сразу после своей смерти; и я читал только на днях в официальной газете, что «Его Величеству было угодно посмертно пожаловать Второй класс Ордена Восходящего Солнца генерал-майору барону Яманэ, который недавно скончался на Формозе». Такие императорские акты не следует рассматривать только как формальности, призванные почтить память храбрых и патриотичных людей; также не следует думать, что они предназначены лишь для того, чтобы придать отличие семье умершего. Они по существу являются синтоистскими и иллюстрируют то интимное чувство связи между видимым и невидимым мирами, которое является особой религиозной характеристикой Японии среди всех цивилизованных стран. В японском мышлении мертвые не менее реальны, чем живые. Они принимают участие в повседневной жизни людей, разделяя самые скромные печали и самые скромные радости. Они посещают семейные трапезы, следят за благополучием домохозяйства, помогают и радуются процветанию своих потомков. Они присутствуют на публичных зрелищах, на всех священных праздниках синто, на военных играх и на всех развлечениях, специально предусмотренных для них. И повсеместно считается, что они находят удовольствие в подношениях, сделанных им, или почестях, оказанных им.