«Письма Феликса Мендельсона-Бартольди из Италии и Швейцарии»

Мой старый кучер разбудил меня в четыре часа в темноте, и лошадь поплелась с нами обоими. Я думал о вас, дорогой отец, по крайней мере сотню раз во время нашего двухдневного путешествия. Вы бы наверняка пришли в неистовство от нетерпения и, возможно, даже напали бы на кучера, ибо на каждом маленьком спуске он медленно слезал с козел, не спеша ставил тормоз и полз вверх по самому маленькому холму со скоростью улитки; затем он считал нужным идти рядом со своими лошадьми некоторое время, чтобы размять ноги: все возможные средства передвижения обгоняли нас на дороге, даже запряженные собаками или ослами, и когда наконец на крутом холме этот малый запряг двух волов в качестве передовых, чей темп в точности соответствовал темпу его лошади, мне стоило величайшего труда не избить его, на самом деле я делал это не раз; но он тогда важно уверял меня, что мы едем с отличной скоростью, и у меня не было средств доказать обратное. Более того, он всегда проводил ночь в самых отвратительных кабаках, отправляясь снова в четыре часа утра, так что по прибытии в Клагенфурт я был совершенно измотан; но когда в ответ на мой вопрос о времени отправления венецианского дилижанса я получил ответ — через час — я, казалось, ожил. Мне пообещали место, и я также получил хороший ужин. Дилижанс, правда, прибыл на два часа позже положенного, будучи задержан глубоким снегом на Земмеринге, но все же он пришел. Внутри было трое итальянцев, и они так болтали, что я едва мог уснуть, но мой храп через некоторое время окончательно заставил их замолчать.

Наконец забрезжил рассвет, и когда мы въехали в Решутту, кучер сказал, что по ту сторону моста никто не понимает ни слова по-немецки. Поэтому я надолго распрощался с родным языком, и мы переехали через мост. Стиль домов сразу за ним был совершенно иным. Плоские крыши с выпуклой черепицей, глубокие окна, высокие белые стены и высокие квадратные башни — все это указывало на другую страну. Бледные оливковые лица мужчин, бесчисленные нищие, осаждавшие экипаж, различные маленькие часовни, ярко и тщательно расписанные со всех сторон цветами, монахини, монахи и так далее — все это было симптоматично для Италии. Монотонный характер всего пейзажа, однако, и дороги, по которой мы ехали, проходя через голые белые скалы, вдоль берегов реки с грубым каменистым руслом, летом ползущей в виде крошечного ручья, конечно, не кажется характерным для Италии. «Я намеренно сделал этот пассаж довольно скудным, чтобы тема могла быть более отчетливо слышна», — говорит аббат Фоглер; и я почти думаю, что Провидение сделало здесь примерно то же самое, ибо когда мы проехали Оспедалетто, тема действительно проявилась хорошо, и это было прекрасное зрелище. Я воображал, что первое впечатление от Италии будет подобно внезапному взрыву, бурному и поразительному; до сих пор я не находил этого. Эффект, произведенный на меня, был скорее подобен мягкому теплу, кротости и жизнерадостности, а также невыразимому ощущению всепроникающего довольства и удовлетворения.

После Оспедалетто мы въехали на равнину, оставив синие горы позади; солнце светило ярко и тепло сквозь листву виноградников; дорога вилась через сады, в которых деревья были соединены вьющимися ветвями. Я чувствовал себя так, словно снова дома, знал каждый предмет и был готов снова завладеть всем этим. Экипаж тоже, казалось, летел по гладкой дороге, и к вечеру мы прибыли в Удине, где провели ночь, когда я впервые заказал ужин на итальянском, мой язык скользил, как по скользкому льду, сначала соскальзывая на английский, а затем снова спотыкаясь. Более того, на следующее утро меня знатно обсчитали, но мне было совершенно все равно, и мы поехали дальше. Случилось воскресенье, и со всех сторон шли люди в ярких южных костюмах и с цветами; женщины с розами в волосах. Мимо проезжали легкие одноконные экипажи, а мужчины ехали в церковь на ослах; у гостиниц можно было увидеть группы бездельников в самых живописных, ленивых позах: среди прочих один мужчина спокойно положил руку на талию своей жены и кружился с ней, а затем они пошли своей дорогой; это звучит довольно банально, и все же имело милый эффект. Венецианские виллы теперь время от времени были видны с дороги и постепенно становились все чаще, пока, наконец, наш путь не пролегал мимо домов, деревьев и садов, похожих на парк. Вся страна имела веселый праздничный вид, как будто ожидалось, что принц совершит свой торжественный въезд, а виноградные лозы с их богатыми пурпурными гроздьями, свисающими гирляндами с деревьев, составляли самые прекрасные из всех праздничных венков. Жители были все нарядно одеты и украшены, и лишь несколько разбросанных кипарисов усиливали общий эффект.

В Тревизо была иллюминация, бумажные фонарики, подвешенные повсюду на большой площади, и большой яркий транспарант в центре. Несколько самых прелестных девушек прогуливались в своих длинных белых вуалях и алых юбках. Было совсем темно, когда мы прибыли в Местре прошлой ночью, когда мы сели в лодку и в полный штиль тихо поплыли в Венецию. На нашем пути туда, где не видно ничего, кроме воды и далеких огней, мы увидели небольшую скалу, которая стоит посреди моря; на ней горела лампа; все моряки сняли шляпы, когда мы проплывали мимо, и один из них сказал, что это «Мадонна Бурь», которые часто бывают здесь самыми опасными и бурными. Затем мы тихо скользили в великий город, под бесчисленными мостами, без звука почтовых рожков, или грохота колес, или сборщиков податей; проход теперь стал более оживленным, и поблизости лежало множество кораблей; мимо театра, где гондолы длинными рядами ждут своих хозяев, точно так же, как наши собственные экипажи дома, затем в большой канал, мимо церкви Святого Марка, Львов, дворца Дожей и Моста Вздохов. Мрак ночи только усилил мой восторг от того, что я слышал знакомые имена и видел темные очертания.

И вот я действительно в Венеции! Что ж, сегодня я видел лучшие картины в мире и наконец лично познакомился с очень замечательным человеком, которого до сих пор знал только по имени — я имею в виду некоего синьора Джорджоне, неподражаемого художника — а также с Порденоне, который пишет самые благородные портреты, как самого себя, так и многих своих простых учеников, в таком набожном, верном и благочестивом духе, что кажется, будто беседуешь с ним и чувствуешь к нему привязанность. Кто бы не растерялся от всего этого? Но если я должен говорить о Тициане, я должен делать это в более благоговейном настроении. До сих пор я не знал, что он тот самый счастливый художник, каким я увидел его сегодня. То, что он всецело наслаждался жизнью, во всей ее красоте и полноте, доказывает картина в Париже; но он постиг глубины человеческой скорби, так же как и радости Небес. Его славное «Погребение», а также «Вознесение» полностью доказывают это. Как Мария парит на облаке, в то время как волнообразное движение, кажется, пронизывает всю картину; как видишь с первого взгляда ее само дыхание, ее трепет и благочестие, и, короче говоря, тысячу чувств — все слова кажутся бедными и банальными в сравнении! Три ангела тоже, справа от картины, высшего порядка красоты — чистая, безмятежная прелесть, такая бессознательная, такая яркая и такая серафическая. Но довольно об этом! Или я поневоле стану поэтичным, или, вернее, уже стал, а это мне совсем не идет; но я обязательно буду видеть ее каждый день.

Я должен, однако, сказать несколько слов о «Погребении», так как у вас есть гравюра. Посмотрите на нее и подумайте обо мне. Эта картина представляет собой завершение великой трагедии: такая тихая, такая величественная и такая остро болезненная. Магдалина поддерживает Марию, боясь, что та умрет от тоски; она пытается увести ее, но оглядывается сама еще раз, явно желая запечатлеть это зрелище неизгладимо в своем сердце, думая, что это в последний раз; это превосходит все; и затем скорбящий Иоанн, который сочувствует и страдает вместе с Марией; и Иосиф, который, поглощенный своим благочестием и занятый гробницей, направляет и ведет все; и сам Христос, лежащий там такой спокойный, претерпевший до конца: затем вспышка яркого цвета и мрачное пятнистое небо! Это композиция, которая говорит моему сердцу и наполняет меня энтузиазмом, и никогда не покинет мою память.

Я полагаю, немногие вещи, которые мне еще предстоит увидеть в Италии, подействуют на меня так глубоко; но вы знаете, что я лишен всяких предрассудков, и я даю вам новое доказательство этого, говоря вам, что «Мученичество Святого Петра», от которого я ожидал больше всего, понравилось мне меньше всего из трех; оно не поразило меня как нечто цельное; пейзаж, который очень хорош, показался мне слишком преобладающим. Затем я остался недоволен расположением на картине двух жертв и только одного убийцы (ибо маленькая фигура на дальнем плане не исправляет этого). Я не мог заставить себя считать это мученичеством. Но, вероятно, я ошибаюсь, и я намерен изучить ее более внимательно завтра; мое созерцание ее, кроме того, было нарушено кем-то, кто самым святотатственным образом бренчал на органе, и эти священные формы были вынуждены слушать такие жалкие оперные финалы! Но это неважно: где есть такие картины, мне не нужен органист. Я играю на органе в своих мыслях для себя и чувствую себя так же мало раздраженным таким мусором, как был бы невежественной чернью. Тициан, однако, был человеком, хорошо приспособленным для того, чтобы улучшать других; поэтому я постараюсь извлечь из него пользу и радоваться тому, что я в Италии. В этот момент гондольеры кричат друг другу, и огни отражаются в глубинах вод; один играет на гитаре и поет под нее. Это очаровательная ночь. Прощайте! И думайте обо мне в каждый счастливый час, как я о вас.

Феликс.

Профессору Цельтеру.

Венеция, 16 октября 1830 года.

Дорогой профессор,

Я наконец въехал в Италию, и я намерен сделать это письмо началом регулярной серии отчетов, которые я намерен передавать вам, обо всем, что кажется мне особенно достойным внимания. Хотя я только сейчас впервые пишу вам, я должен просить вас приписать вину состоянию постоянного возбуждения, в котором я жил, как в Мюнхене, так и в Вене. Мне не было нужды описывать вам вечеринки в Мюнхене, которые я посещал каждый вечер и где я играл на фортепиано более неустанно, чем когда-либо в своей жизни; одна soirée следовала за другой так тесно, что у меня действительно не было ни минуты, чтобы собрать свои мысли. Более того, это не особенно заинтересовало бы вас, ибо, в конце концов, «хорошее общество, которое не предлагает материалов для малейшей эпиграммы», столь же безвкусно в письме. Я надеюсь, что вы не приняли в обиду мое долгое молчание и что я могу ожидать от вас нескольких строк, даже если они не содержат ничего, кроме того, что вы здоровы и бодры.

Вид мира в этот момент очень мрачен и бурен, и многое, что когда-то считалось прочным и неизменным, было сметено в течение пары дней. Поэтому вдвойне приятно слышать хорошо знакомые голоса, чтобы убедиться, что есть определенные вещи, которые нельзя уничтожить или разрушить, но которые остаются твердыми и непоколебимыми. Вы должны знать, что я в этот момент очень обеспокоен тем, что не получал никаких известий из дома в течение последних нескольких недель. Я не нашел писем от своей семьи ни в Триесте, ни здесь, поэтому несколько строк от вас, написанных в вашей старой манере, одновременно подбодрили и порадовали бы меня, особенно потому, что это доказало бы, что вы думаете обо мне с той же добротой, которую всегда проявляли с моего детства до настоящего времени.

Моя семья, несомненно, рассказала вам о волнующем впечатлении, произведенном на меня первым видом равнин Италии. Я спешу от одного наслаждения к другому час за часом и постоянно вижу что-то новое и свежее; но сразу по прибытии я обнаружил несколько шедевров искусства, которые изучаю с глубоким вниманием и созерцаю ежедневно по крайней мере пару часов. Это три картины Тициана. «Введение Марии во храм», «Вознесение Девы Марии» и «Погребение Христа». Есть также портрет работы Джорджоне, изображающий девушку с цитрой в руке, погруженную в мысли и смотрящую с картины в серьезной медитации (она, по-видимому, собирается начать песню, и вы чувствуете, что должны сделать то же самое): помимо многих других.

Увидеть только их стоило бы поездки в Венецию; ибо плодовитость, гений и преданность великих людей, написавших эти картины, кажется, исходят от них заново всякий раз, когда вы вглядываетесь в их работы, и я не очень жалею, что почти не слышал здесь никакой музыки; ибо я полагаю, что не должен осмеливаться включать музыку ангелов в «Вознесении», окружающих Марию радостными криками приветствия; один весело бьет в бубен, пара других дует в странные кривые флейты, в то время как другая очаровательная группа поет — или музыку, парящую в мыслях цитристки. Я только однажды слышал что-то на органе, и это было жалко. Я созерцал «Мученичество Святого Петра» Тициана в церкви францисканцев. Шло богослужение, и ничто не внушает мне большего торжественного трепета, чем когда на том самом месте, для которого они были первоначально созданы и написаны, те древние картины во всем своем величии постепенно проступают из тьмы, в которую их окутал долгий ход времени.

Когда я серьезно созерцал очаровательный вечерний пейзаж с его деревьями и ангелами среди ветвей, заиграл орган. Первый звук был вполне в гармонии с моими чувствами; но второй, третий и, по сути, все остальные быстро вывели меня из моих грез и отправили прямо домой, ибо человек играл в церкви и во время богослужения, и в присутствии почтенных людей, вот так:

[Слушать]

с «Мученичеством Святого Петра» прямо рядом с ним! Поэтому я не очень спешил знакомиться с органистом. Здесь нет постоянной оперы в этот момент, и гондольеры больше не поют стансы Тассо; более того, то, что я до сих пор видел из современного венецианского искусства, состоит из стихов в рамках под стеклом на тему картин Тициана, или «Ринальдо и Армида» нового венецианского художника, или «Святая Цецилия» того же автора, помимо различных образцов архитектуры в стиле «никаком»; поскольку все это совершенно незначительно, я цепляюсь за древних мастеров и изучаю, как они работали. Часто после этого я чувствую музыкальное вдохновение, и с тех пор, как я приехал сюда, я был занят сочинительством.

Перед тем как я покинул Вену, один мой друг подарил мне гимны Лютера, и при их чтении я снова был так поражен их силой, что намерен сочинить музыку для нескольких следующей зимой. Я почти закончил здесь хорал «Aus tiefer Noth» для четырех голосов a capella; и рождественский гимн «Vom Himmel hoch» уже у меня в голове. Я хотел бы также положить на музыку следующие гимны: «Ach Gott, vom Himmel sieh darein», «Wir glauben all' an einen Gott», «Verleih uns Frieden», «Mitten wir im Leben sind» и, наконец, «Ein' feste Burg». Последний, однако, я намерен сочинить для хора и оркестра. Пожалуйста, напишите мне об этом моем проекте и скажите, одобряете ли вы, что я сохраняю древние мелодии во всех них, но не придерживаюсь их слишком строго: например, если бы я взял первый куплет «Vom Himmel hoch» как отдельный большой хор. Помимо этого, я усердно работаю над оркестровой увертюрой, и если бы представилась возможность для оперы, это было бы весьма кстати.

Я закончил две пьесы духовной музыки в Вене — хорал в трех частях для хора и оркестра («O! Haupt voll Blut und Wunden») и Ave Maria для хора из восьми голосов a capella. Люди, с которыми я там общался, были такими распутными и легкомысленными, что я стал совсем духовно настроенным и вел себя среди них как священнослужитель. Более того, никто из лучших пианистов там, мужчин или женщин, никогда не играл ни ноты Бетховена, и когда я намекнул, что его и Моцарта не стоит презирать, они сказали: «Так вы поклонник классической музыки?» — «Да», — сказал я.

Завтра я намерен поехать в Болонью, чтобы взглянуть на «Святую Цецилию», а затем проследовать через Флоренцию в Рим, куда надеюсь (с Божьей помощью) прибыть через восемь или десять дней. Тогда я напишу вам более удовлетворительно. Я только хотел сделать сегодня начало и просить вас не забывать меня и любезно принять мои сердечные пожелания вашего здоровья и счастья. Ваш верный

Феликс.

Флоренция, 23 октября 1830 года.

Вот я во Флоренции, воздух теплый, а небо яркое; все прекрасно и славно, «wo blieb die Erde», как говорит Гёте. Я получил ваше письмо от 3-го числа, из которого вижу, что вы все здоровы, что мое беспокойство было излишним, что у вас все идет как обычно и вы думаете обо мне; так что я снова чувствую себя счастливым и теперь могу видеть все, наслаждаться всем и способен писать вам; короче говоря, мой ум спокоен по главному пункту. Я совершил свое путешествие сюда среди тысячи сомнений и страхов, совершенно не зная, ехать ли прямо в Рим, потому что не ожидал никаких писем во Флоренции. К счастью, однако, я решил приехать сюда, и теперь не имеет значения, как возникло недоразумение, из-за которого я ждал писем в Венеции, в то время как вы написали во Флоренцию; все, что я могу обещать, — это стараться в будущем быть менее тревожным. Мой кучер указал на место между холмами, на котором лежал голубой туман, и сказал: «Ecco Firenze!». Я с нетерпением посмотрел в ту сторону и увидел круглый купол, вырисовывающийся из тумана передо мной, и просторную широкую долину, в которой расположен город. Моя любовь к путешествиям возродилась, когда наконец появилась Флоренция. Я посмотрел на какие-то ивы (как я думал) у дороги, когда кучер сказал: «Buon olio», и тогда я увидел, что они полны оливок.

Мой кучер, как род, несомненно, самый гнусный плут, вор и самозванец; он обманывал меня и держал в полуголодном состоянии, и все же я нахожу его почти любезным из-за его восторженной животной натуры. Примерно за час до нашего прибытия во Флоренцию он сказал, что теперь начинается прекрасный пейзаж; и правда, что прекрасная земля Италии начинается именно тогда. На каждой высоте виллы и украшенные старинные стены с наклонными террасами из роз и алоэ, цветов, винограда и оливковых листьев, острые кончики кипарисов и плоские верхушки сосен — все четко очерчено на фоне неба; затем красивые квадратные лица, оживленная жизнь на дорогах со всех сторон, а вдали, в долине, синий город.

Так я уверенно въехал во Флоренцию в своем маленьком открытом экипаже, и хотя я выглядел поношенным и запыленным, как человек, приехавший из Апеннин, меня это мало заботило. Я безрассудно проехал сквозь все шикарные экипажи, из которых на меня смотрели самые утонченные английские дамы; в то время как я думал, что однажды может действительно случиться, что вы, кто сейчас смотрит свысока на roturier, можете пожать ему руку, единственная разница будет в немного чистом белье и так далее. К тому времени, как мы подъехали к battisterio, я больше не чувствовал робости, а отдал приказ ехать на почту, и тогда я был по-настоящему счастлив, ибо получил три письма — ваши от 22-го и 3-го, и письмо моего отца тоже. Я был теперь совершенно восхищен, и когда мы ехали вдоль Арно к знаменитому отелю Шнайдера, мир снова казался очень приятным местом.

24 октября.

Апеннины на самом деле не так красивы, как я себе представлял; ибо название всегда внушало мне богато лесистые, живописные холмы, покрытые растительностью, тогда как они — лишь длинная цепь меланхоличных мрачных холмов; и та небольшая зелень, что есть, не радует глаз. Нет жилищ, которые можно было бы увидеть, нет веселых ручьев или речушек; только случайный поток, его широкое русло высохло, или небольшой канал для воды. Добавьте к этому постыдное мошенничество жителей: на самом деле, наконец, я стал совсем сбит с толку и озадачен их непрекращающимся обманом и едва мог обнаружить, ради какой цели они лгали. Поэтому я раз и навсегда неизменно протестовал против каждого их требования и заявлял, что не буду платить вовсе, если они просят больше, чем я хочу дать; так что таким образом я справлялся вполне сносно.

Прошлой ночью я снова был в грандиозных кварталах: я договорился с кучером о еде и ночлеге, и обо всем, что мне требовалось. Естественным следствием было то, что этот малый отвез меня в самые отвратительные маленькие гостиницы и буквально морил меня голодом. Так поздно вчера мы прибыли в уединенный кабак, грязь которого не может описать ни одно перо. Лестница была усыпана кучами сухих листьев и дров; более того, холод был сильный, и они пригласили меня погреться на кухне, на что я согласился. Для меня поставили скамью у огня; целая толпа крестьян стояла вокруг, тоже греясь. Я выглядел совсем по-королевски со своей скамьи на очаге среди этой грубой компании парней, которые в своих широкополых шляпах, освещенные огнем, и болтающие на своем непонятном диалекте, выглядели весьма подозрительными личностями. Я заставил их приготовить мой суп на моих глазах, давая к тому же хорошие советы на этот счет, но, в конце концов, он был несъедобен.

Я вступил в разговор со своими подданными со своего трона на очаге, и они указали мне на маленький холм вдали, непрерывно извергающий пламя, что производило странный эффект в темноте («Ратикоза» — название холма), а затем меня проводили в мою спальню. Хозяин взял в руки простыни из мешковины и сказал: «Очень тонкое полотно!», но я спал как медведь, и перед тем как заснуть, сказал себе: «Теперь ты в Апеннинах», и на следующее утро, не получив завтрака, мой кучер вежливо спросил меня, как мне понравился мой ночной отдых. Малый говорил много чепухи о политике и нынешнем состоянии Франции, ругал свою лошадь по-немецки за то, что она родилась в Швейцарии, и говорил по-французски с нищими, которые роились вокруг кабриолета, в то время как я исправлял многие ошибки в его произношении.

25 октября.

Я теперь намерен еще раз пойти в Трибуну, чтобы вдохновиться чувствами благоговения. Есть особое место, где я люблю сидеть, так как маленькая Венера Медицейская находится прямо напротив, а выше — Венера Тициана, и, повернувшись скорее влево, я имею вид на «Мадонну дель Карделлино», мою любимую картину, которая неизменно напоминает мне la belle Jardinière и кажется мне родственным творением; а также «Форнарину», которая не произвела на меня большого впечатления с самого начала, ибо я знаю гравюру, которая очень верна, и лицо имеет, я думаю, самое неприятное и даже обыкновенное выражение. Вглядываясь, однако, в двух Венер, их прелесть внушает чувство благочестия; как будто два духа, которые могли создать такие творения, пролетают через зал и захватывают вас, когда проходят мимо.

Тициан, должно быть, был изумительным человеком и наслаждался жизнью в своих произведениях; все же прекрасную Медичи не стоит обходить вниманием, как и божественную Ниобу со всеми ее детьми: когда мы смотрим на нее, у нас не находится слов. Я еще не был в Палаццо Питти, где хранятся «Святой Иезекииль» и «Мадонна в кресле» Рафаэля. Вчера я видел сады дворца в лучах солнца; они великолепны, а толстые мощные стволы мирт и лавров, а также бесчисленные кипарисы произвели на меня странное, экзотическое впечатление; но когда я заявляю, что считаю буки, липы, дубы и ели в десять раз более красивыми и живописными, мне кажется, я слышу, как Хензель восклицает: «О, северный медведь!»

30 октября.

После вчерашнего мягкого дождя воздух такой нежный и приятный, что я в этот момент сижу у открытого окна и пишу вам; и действительно, очень приятно видеть людей, идущих по улицам и предлагающих прелестнейшие корзины с цветами, свежими фиалками, розами и гвоздиками. Два дня назад, пресытившись всеми картинами, статуями, вазами и музеями, я решил совершить долгую прогулку до заката; купив букет нарциссов и гелиотропов, я поднялся на холм через виноградники. Это была одна из самых восхитительных прогулок, что я помню; каждый должен почувствовать себя обновленным и отдохнувшим при виде природы в таком убранстве, и тысяча счастливых мыслей пронеслась в моей голове.

Прежде всего я отправился на виллу под названием Белло Сгуардо, откуда видна вся Флоренция и ее просторная долина, и я в полной мере насладился видом этого великолепного города с его массивными башнями и дворцами. Но больше всего я восхищался бесчисленными виллами, покрывающими каждый холм и каждый склон, насколько хватает глаз, словно город простирается за горы в далекую даль. А когда я взял телескоп и посмотрел вниз на долину сквозь голубую дымку, каждая ее часть казалась густо усеянной яркими объектами и белыми виллами, и такой большой круг жилищ внушил мне чувство дома и уюта.

Я прошел далеко по холмам к самой высокой точке, которую мог видеть, где стояла древняя башня, и, добравшись до нее, обнаружил, что все люди в здании заняты приготовлением вина, сушкой винограда и починкой бочек. Оказалось, что это башня Галилея, с которой он совершал свои открытия и наблюдения; отсюда также открывался очень обширный вид, и девушка, которая отвела меня на крышу башни, рассказала множество историй на своем особом диалекте, который я почти не понимал; но потом она угостила меня своим сладким сушеным виноградом, который я съел с большим удовольствием. И так я пошел к другой башне, которую видел вдалеке, но не смог найти дорогу; изучая карту на ходу, я наткнулся на путешественника, который тоже был занят изучением своей карты; единственная разница между нами заключалась в том, что он был пожилым французом в зеленых очках, который обратился ко мне так: «È questo S. Miniato al Monte, Signor?» С удивительной решительностью я ответил: «Sì, Signor;» и оказалось, что я был прав. А. Ф. сразу же пришла мне на память, так как она советовала мне осмотреть этот монастырь, который действительно удивительно хорош.

Когда я скажу вам, что оттуда я отправился в сады Боболи, где наблюдал закат, а ночью наслаждался ярчайшим лунным светом, вы можете представить, насколько я был взбодрен своей прогулкой. Я напишу вам о здешних картинах в другой раз, ибо сегодня уже слишком поздно, так как мне еще нужно попрощаться с Палаццо Питти и большой Галереей, и еще раз взглянуть на мою Венеру, о которой, правда, не упоминают в присутствии дам, но чья красота поистине божественна. Курьер уезжает в пять часов, и, если Богу будет угодно, послезавтра я буду в Риме. Оттуда вы снова получите от меня известия.

Феликс.

Рим, 2 ноября 1830 года.

...Я воздержусь от того, чтобы писать дольше в этом меланхоличном тоне; ибо точно так же, как ваше письмо спустя четырнадцать дней опечалило меня, мой ответ произведет тот же эффект на вас через четырнадцать дней. Вы писали бы мне в том же духе, и так могло бы продолжаться вечно. Поскольку должно пройти четыре недели, прежде чем я смогу получить какой-либо ответ, я чувствую, что должен ограничиться изложением событий прошлого и настоящего и не слишком останавливаться на своем душевном состоянии в данный момент, которое, впрочем, обычно достаточно ясно проявляется в самом повествовании и описании различных происшествий.

Я едва ли еще пришел к убеждению, что действительно нахожусь в Риме; и когда вчера, как раз на рассвете, я проезжал по мосту со статуями под глубоким синим небом и в ослепительно белом лунном свете, а курьер сказал: «Понте Молле», — все это показалось мне сном, и в тот же миг я увидел перед собой свою больничную койку в Лондоне год назад, и мое трудное шотландское путешествие, и Мюнхен, и Вену, и сосны на этих холмах. Путешествие из Флоренции в Рим имеет очень мало привлекательного. Сиену, которую, как я понимаю, стоит увидеть, мы проехали ночью. Было неприятно видеть, что правительственный курьер вынужден брать военный эскорт, который ночью удваивался; все же это должно быть абсолютно необходимо, так как он обязан за это платить. В наши дни такого быть не должно. Тем временем все движется вперед, и бывают моменты, когда скачок вперед становится действительно заметен.

Я был еще во Флоренции, ожидая отправления почты, читая французскую газету, когда в самый момент, когда прозвучал колокол, я прочел среди объявлений: «Жизнь Зибенкеза, Жан Поля». У меня возникло много размышлений о том, как так много знаменитых людей постепенно исчезают из нашего поля зрения, и нашим великим гениям воздают такие почести после их смерти, а при жизни романы Лафонтена и французские водевили — единственное, что производит впечатление на их соотечественников; в то время как мы стремимся оценить лишь отбросы французского искусства и пренебрегаем Бомарше и Руссо. Впрочем, в конечном счете это не имеет большого значения.

Первым, что я встретил здесь в связи с музыкой, были «Страсти Иисуса» Грауна, которые здешний аббат Фортунато Сантини перевел на итальянский язык точно и превосходно. Похоже, что музыка этого еретика вместе с переводом была отправлена в Неаполь, где она будет исполнена этой зимой на большом фестивале, и я слышал, что музыкальный мир там совершенно очарован ею и изучает это произведение с бесконечной любовью и энтузиазмом. Я понимаю, что аббат давно с нетерпением ждал меня, потому что надеется получить от меня значительную информацию о немецкой музыке и думает, что у меня также может быть партитура «Страстей» Баха. Таким образом, музыка движется вперед, так же верно пробиваясь, как солнце; если туманы все еще преобладают, это лишь признак того, что весна еще не пришла, но она должна и обязательно придет! Прощайте! И от всего сердца говорю: пусть милосердное Провидение хранит вас всех в здравии и счастье!

Феликс.

Рим, 8 ноября 1830 года.

Я должен теперь написать вам о своей первой неделе в Риме; как я устроил свое время, как я жду зимы и какое впечатление произвели на меня славные объекты, которыми я окружен; но это нелегкая задача. Я чувствую себя совершенно изменившимся с тех пор, как приехал сюда. Раньше, когда я хотел сдержать свою поспешность и нетерпение двигаться вперед и продолжать свое путешествие быстрее, я приписывал это рвение лишь силе привычки, но теперь я полностью убежден, что оно проистекало исключительно из моего стремления достичь этой цели. Теперь, когда я наконец достиг ее, мое настроение настолько спокойное и радостное, и в то же время такое серьезное, что я не буду пытаться описать его вам. Что именно так действует на меня, я не могу точно определить; ибо внушающий трепет Колизей, и блестящий Ватикан, и мягкий весенний воздух — все это способствует тому, что я чувствую себя так, как и добрые люди, мои удобные апартаменты и все остальное. Во всяком случае, я не такой, каким был. Я чувствую себя здоровее и счастливее, чем долгое время, и нахожу радость в своей работе, и чувствую такую склонность к ней, что рассчитываю достичь гораздо большего, чем предполагал; действительно, я уже сделал немало. Если Провидению будет угодно даровать мне продолжение этого счастливого настроения, я с нетерпением жду самой восхитительной и продуктивной зимы.

Представьте себе небольшой дом с двумя окнами на фасаде, на Пьяцца ди Спанья, № 5, который весь день наслаждается теплым солнцем, и квартиру на втором этаже, где стоит хороший венский рояль: на столе — портреты Палестрины, Аллегри и других, вместе с партитурами их произведений и латинский псалтирь, из которого я должен сочинить «Non Nobis»; — такова моя нынешняя обитель. Капитолий был слишком далеко, к тому же я очень боялся холодного воздуха, от которого здесь мне не нужно защищаться; ибо, когда я утром смотрю из своего окна через площадь, я вижу каждый объект, четко очерченный в солнечном свете на фоне голубого неба. Мой домовладелец был раньше капитаном французской армии, а у его дочери самый великолепный контральто, который я когда-либо слышал. Надо мной живет прусский капитан, с которым я беседую о политике, — короче говоря, положение отличное.

Когда я прихожу в комнату рано утром и вижу солнце, так ярко светящее на завтрак (видите, я испорчен как поэт), я чувствую себя таким бодрым и довольным, ибо сейчас уже глубокая осень, а кто в нашей стране в это время года ждет тепла, или ясного неба, или винограда и цветов? После завтрака я начинаю свою работу, играю, пою и сочиняю почти до полудня. Затем Рим во всех своих необъятных размерах лежит передо мной как интересная задача, которой нужно насладиться; но я приступаю к делу обдуманно, ежедневно выбирая какой-то новый объект, относящийся к истории. В один день я посещаю руины древнего города; в другой иду в галерею Боргезе, или на Капитолий, или в собор Святого Петра, или в Ватикан. Каждый день таким образом становится памятным, и, поскольку я не спешу, каждый объект прочно и неизгладимо запечатлевается во мне. Когда я занят до полудня, я готов остановиться и хотел бы продолжить писать, но говорю себе, что должен увидеть Ватикан, а когда я уже там, мне так же не хочется уходить; таким образом, каждое из моих занятий доставляет мне самое искреннее удовольствие, и одно наслаждение следует за другим.

Подобно тому как Венеция со своим прошлым напоминала мне огромный памятник: ее разрушающиеся современные дворцы и вечное воспоминание о былом великолепии вызывали печальные и диссонирующие ощущения; так и прошлое Рима предполагает олицетворение истории; ее памятники возвышают душу, внушая торжественные, но безмятежные чувства, и это мысль, полная ликования, что человек способен создавать творения, которые спустя тысячу лет все еще обновляют и оживляют других. Когда я должным образом запечатлел такой объект в своем сознании, а каждый день — новый, обычно наступают сумерки, и день заканчивается.

Затем я навещаю своих друзей и знакомых, когда мы взаимно сообщаем друг другу, что каждый сделал, что здесь означает «насладился», и остаемся взаимно довольны. Большинство вечеров я проводил у Бендемана и Хюбнера, где обычно собираются немецкие художники, а иногда захожу к Шадову. Аббат Сантини — ценный для меня знакомый, так как у него очень полная библиотека старинной итальянской музыки, и он любезно дает или одалживает мне все, что я хочу, ибо никто не может быть более любезным. По вечерам он заставляет либо Альборна, либо меня провожать его домой, так как если аббата увидят одного на улице ночью, это может повредить его репутации. То, что такие юнцы, как Альборн и я, должны выступать в роли дуэний для шестидесятилетнего священника, достаточно забавно.

Герцогиня —— дала мне список старинной музыки, копии которой она хотела бы получить, если возможно. Коллекция Сантини содержит все это, и я очень благодарен ему за то, что он предоставил мне копии, ибо теперь я просматриваю их все и знакомлюсь с ними. Прошу вас, пришлите мне для него в знак моей благодарности шесть кантат Себастьяна Баха, изданных Марксом в Симроке, или какие-нибудь его пьесы для органа. Я бы, однако, предпочел кантаты: у него уже есть «Magnificat», мотеты и другие. Он перевел «Singet dem Herrn ein neues Lied» и намерен исполнить его в Неаполе, за что он заслуживает награды. Я пишу Цельтеру все подробности о папских певчих, которых я слышал трижды — в Квиринале, в Монте-Кавалло и однажды в Сан-Карло.

Я с нетерпением жду встречи с Бунзеном, нам будет о чем поговорить, и у меня также есть мысль, что у него найдется для меня работа; если я смогу добросовестно взяться за нее, я сделаю это с радостью и воздам ей должное по мере своих сил. Среди моих домашних удовольствий я числю чтение впервые «Итальянского путешествия» Гёте; и должен признаться, что для меня источник большого удовлетворения обнаружить, что он прибыл в Рим в тот же день, что и я; что он также первым делом отправился в Квиринал и слушал там Реквием; что его охватил тот же приступ нетерпения во Флоренции и Болонье; и он чувствовал здесь тот же спокойный, или, как он его называет, твердый дух: действительно, все, что он описывает, я испытываю сам, и это меня радует.

Он подробно говорит о большой картине Тициана в Ватикане и заявляет, что ее смысл невозможно разгадать; просто множество фигур, красиво сгруппированных вместе. Я, однако, полагаю, что обнаружил в ней очень глубокий смысл, и верю, что тот, кто находит больше всего красот в Тициане, наверняка больше всего прав, ибо он был славным человеком. Хотя у него не было возможности проявить и распространить свой гений здесь, как это сделал Рафаэль в Ватикане, все же я никогда не смогу забыть его три картины в Венеции, и к ним я могу добавить ту, что в Ватикане, которую я впервые увидел сегодня утром. Если бы кто-нибудь мог прийти в мир с полным сознанием, каждый объект вокруг улыбался бы ему той же яркой жизнью и одушевленностью, что эти картины нам. «Афинская школа», «Диспута» и «Петр» стоят перед нами в точности такими, какими были созданы; а затем вход через великолепные открытые арки, откуда можно увидеть площадь Святого Петра, и Рим, и синие Альбанские холмы; а над нашими головами фигуры из Ветхого Завета, и тысяча ярких маленьких ангелов, и арабески из фруктов, и гирлянды цветов; а затем дальше в галерею!

Вы можете по праву гордиться, дорогая Хензель, ибо ваша копия «Преображения» великолепна! Приятное волнение, которое охватывает меня, когда я впервые вижу какое-то бессмертное произведение, и всепроникающая идея и главное впечатление, которое оно внушает, — я испытал это не от оригинала, а от вашей копии. Первое впечатление от этой картины сегодня было в точности таким же, какое ваша ранее произвела на меня; и только после значительных исследований и созерцания мне удалось найти что-то новое для себя. С другой стороны, Мадонна ди Фолиньо предстала передо мной во всем блеске своей прелести. Я провел счастливое утро среди всех этих славных произведений; статуи я пока не посещал, а приберег свое первое впечатление от них на другой день.

9 ноября, утро.

Так каждое утро приносит мне новые ожидания, и каждый день исполняет их. Солнце снова светит на мой завтрак, и я сейчас собираюсь за свою ежедневную работу. Я пришлю вам, дорогая Фанни, при первой возможности то, что сочинил в Вене, и все остальное, что будет закончено, а свой альбом для эскизов — Ребекке; но я далеко не доволен им в этот раз, поэтому намерен внимательно изучить эскизы здешних пейзажистов, чтобы приобрести, если возможно, новую манеру. Я пытался создать свою собственную, но ничего не вышло!

Сегодня я собираюсь в Латеран и на руины древнего Рима; а вечером — к одной милой английской семье, с которой познакомился здесь. Пожалуйста, пришлите мне побольше рекомендательных писем. Я очень хочу познакомиться со множеством людей, особенно с итальянцами. Так я счастливо живу и думаю о вас в каждый приятный момент. Будьте и вы счастливы и радуйтесь вместе со мной той перспективе, которая открывается передо мной здесь!

Феликс М. Б.

Рим, 16 ноября 1830 года.

Дорогая Фанни,

Позавчера отсюда не уходила почта, и я не мог поговорить с вами, поэтому, когда я вспомнил, что мое письмо обязательно должно пролежать два дня, прежде чем покинет Рим, я почувствовал, что невозможно писать; но я думал о вас бесчисленное количество раз, желал вам всяческого счастья и поздравлял себя с тем, что вы родились некоторое количество лет назад. Действительно, радостно думать, какие очаровательные, разумные существа встречаются в мире; и вы, безусловно, одно из них. Оставайтесь веселой, яркой и здоровой и не вносите в себя больших перемен. Я не думаю, что вам нужно быть намного лучше; пусть удача всегда пребывает с вами!

А теперь, думаю, это все мои пожелания ко дню рождения; ибо на самом деле несправедливо ожидать, что человек моего калибра пожелает вам еще и свежего запаса музыкальных идей; к тому же вы очень неблагоразумны, жалуясь на какой-либо недостаток в этом отношении. Per Bacco! если бы у вас было желание, у вас, безусловно, достаточно гения, чтобы сочинять, а если у вас нет желания это делать, зачем так ворчать? Если бы мне нужно было нянчить ребенка, я бы, конечно, не писал партитуры, а так как мне нужно сочинить «Non Nobis», я, к несчастью, не могу носить своего племянника на руках. Но если говорить серьезно, вашему ребенку едва исполнилось шесть месяцев, и вы можете думать о чем угодно, кроме Себастьяна? (не Баха!) Будьте благодарны, что он у вас есть. Музыка отступает только тогда, когда для нее больше нет места, и я не удивлен, что вы не неестественная мать. Однако у вас есть мои наилучшие пожелания в день вашего рождения, обо всем, чего желает ваше сердце; так что я могу заодно пожелать вам полдюжины мелодий в придачу; не то чтобы это принесло много пользы.

Здесь, в Риме, мы отпраздновали 14 ноября тем, что небо сияло в голубом и праздничном убранстве, дыша на нас теплым мягким воздухом. Поэтому я приятно направился к Капитолию и в церковь, где услышал жалкую проповедь от ——, который, без сомнения, очень хороший человек, но, на мой взгляд, имеет самый угрюмый стиль проповедования; и любой, кто мог бы раздражать меня в такой день, в Капитолии и в церкви, должен обладать особым талантом для этого. После этого я отправился навестить Бунзена, который только что приехал. Он и его жена приняли меня очень любезно, и мы беседовали о многом интересном, включая политику и сожаления о вашем отсутствии. Apropos, мое любимое произведение, которое я сейчас изучаю, — «Парк Лили» Гёте, особенно три части: «Kehr' ich mich um, und brumm:» затем, «Eh la menotte;» и лучше всего, «Die ganze Luft ist warm, ist blüthevoll», где определенно должны быть введены кларнеты. Я намерен сделать это темой скерцо для симфонии.

Вчера за обедом у Бунзена у нас был, среди прочих, немецкий музыкант. О небеса! Хотел бы я быть французом! Этот человек сказал мне: «Музыкой нужно заниматься каждый день». «Почему?» — ответил я, что несколько смутило его. Он также говорил о серьезной цели; и сказал, что у Шпора нет серьезной цели, но что он отчетливо разглядел проблески серьезной цели в моем «Tu es Petrus». У этого парня, однако, есть небольшая собственность во Фраскати, и он собирается оставить профессию музыканта. Мы до этого еще не дошли!

После обеда пришли Катель, Эггерс, Зенф, Вольф, затем художник, а потом еще двое и другие. Я играл на фортепиано, и они просили пьесы Себастьяна Баха, поэтому я сыграл множество его композиций, которыми они очень восхищались. Я также ясно объяснил им способ, которым исполняются «Страсти»; ибо они, казалось, едва верили в это. У Бунзена есть они, переложенные для фортепиано; он показал их папским певчим, и они сказали при свидетелях, что такая музыка не может быть исполнена человеческими голосами. Я думаю обратное. Кажется, однако, что Траутвейн собирается издать партитуру «Страстей по Иоанну». Полагаю, мне нужно заказать набор запонок для Парижа, à la Bach.

Сегодня Бунзен должен отвести меня к Баини, которого он не видел год, так как тот никогда не выходит, кроме как для того, чтобы принимать исповеди. Я рад знакомству с ним и постараюсь укрепить свою близость с ним, ибо он может разрешить для меня многие загадки. Старый Сантини остается таким же добрым, как всегда. Когда мы вместе в обществе, если я хвалю какое-то конкретное произведение или не знаком с ним, на следующее утро он обязательно тихо постучит в мою дверь и принесет мне эту пьесу, тщательно завернутую в синий носовой платок; я, в свою очередь, провожаю его домой каждый вечер; и мы питаем большое уважение друг к другу. Он также принес мне свое «Te Deum», написанное для восьми голосов, попросив меня исправить некоторые модуляции, так как соль мажор слишком преобладает; поэтому я намерен попробовать, не смогу ли я ввести немного ля минора или ми минора.

Я очень хочу познакомиться со многими итальянцами. Я бываю в доме некоего маэстро ди Сан-Джованни-ин-Латерано, чьи дочери музыкальны, но некрасивы, так что это не считается за многое. Поэтому, если вы можете прислать мне письма, пожалуйста, сделайте это. Я работаю утром; в полдень я смотрю и восхищаюсь, и так день проходит до заката: но я хотел бы вечером общаться с римским миром. Мои добрые английские друзья прибыли из Венеции; лорд Харроуби и его семья проведут здесь зиму. Шадов, Бендеман, Бунзен, Типпельскирх — все принимают каждый вечер; короче говоря, у меня нет недостатка в знакомых, но я хотел бы узнать и некоторых итальянцев.

Подарок, дорогая Фанни, который я приготовил к вашему дню рождения, — это псалом для хора и оркестра, «Non nobis, Domine». Вы хорошо знаете эту мелодию; в ней есть ария с хорошим окончанием, и последний хор, надеюсь, вам понравится. Я слышал, что на следующей неделе у меня будет возможность отправить его вам вместе с количеством новой музыки. Я намерен теперь закончить свою увертюру, а затем (с Божьей помощью) продолжить свою симфонию. Фортепианный концерт, который я хочу написать для Парижа, тоже начинает витать в моей голове. Если Провидение любезно дарует мне успех и светлые дни, я надеюсь, мы насладимся ими вместе. Прощайте! Будьте счастливы!

Феликс.

Рим, 22 ноября 1830 года.

Мои дорогие брат и сестры,

Вы знаете, как я не люблю на расстоянии двухсот миль и четырнадцати дней пути от вас давать добрые советы. Однако я намерен сделать это в этот раз. Позвольте мне поэтому рассказать вам об ошибке в вашем поведении, и, по правде говоря, о той же самой, которую я когда-то совершил сам. Уверяю вас, что никогда в жизни я не знал, чтобы мой отец писал в таком раздраженном тоне, как с тех пор, как я приехал в Рим, и поэтому я хочу спросить вас, не можете ли вы придумать какой-нибудь домашний рецепт, чтобы немного подбодрить его? Я имею в виду терпимость и уступчивость его желаниям, и таким образом, позволяя взгляду моего отца на любой предмет преобладать над вашим собственным; затем, вообще не говорить на темы, которые раздражают его; и вместо того чтобы говорить «позорно», говорить «неприятно»; или вместо «великолепно» — «очень неплохо». Этот метод часто имеет удивительно хороший эффект; и я предлагаю, со всем почтением к вам, не мог бы он быть столь же успешным в этом случае? Ибо, за исключением великих событий в мире, дурное настроение часто кажется мне происходящим от той же причины, что и у моего отца, когда я решил идти своим собственным путем в своих музыкальных занятиях. Он был тогда в постоянном состоянии раздражения, непрестанно ругая Бетховена и всех мечтателей; и это часто очень огорчало меня и делало иногда очень нелюбезным. В то самое время вышло что-то новое, что вывело моего отца из себя и сделало его, я полагаю, немало обеспокоенным. Поэтому до тех пор, пока я упорствовал в восхвалении и превознесении своего Бетховена, зло становилось с каждым днем все хуже; и однажды, если я правильно помню, меня даже выставили из комнаты. В конце концов, однако, мне пришло в голову, что я могу говорить много правды и при этом избегать конкретной правды, неприятной моему отцу; так что положение дел быстро начало улучшаться, и вскоре все пошло хорошо.

Возможно, вы в некоторой степени забыли, что вам следует время от времени быть терпимыми, а не агрессивными. Мой отец считает себя гораздо старше и раздражительнее, чем, слава Богу, он есть на самом деле; но наш долг — всегда подчинять свое мнение его мнению, даже если правда на нашей стороне в той же мере, в какой она часто на его, когда он нам противоречит. Старайтесь же хвалить то, что ему нравится, и не нападайте на то, что укоренилось в его сердце, особенно на древние устоявшиеся идеи. Не хвалите то, что ново, пока оно не сделало успехов в мире и не приобрело имя, ибо до тех пор это лишь вопрос вкуса. Постарайтесь вовлечь моего отца в свой круг, будьте игривы и добры к нему. Короче говоря, старайтесь сглаживать и уравнивать вещи; и помните, что я, будучи теперь опытным человеком в мире, еще не знал ни одной семьи, принимая во внимание все недостатки и промахи, которая до сих пор жила бы так счастливо вместе, как наша.

Не присылайте мне ответа на это, ибо вы не получите его в течение месяца, и к тому времени, несомненно, возникнет какая-то новая тема; к тому же, если я сказал глупость, я не хочу, чтобы вы меня ругали; а если я сказал правильно, надеюсь, вы последуете моему доброму совету.

23 ноября.

Как раз когда я собирался приняться за работу над «Гебридами», прибыл господин Б——, музыкальный профессор из Магдебурга. Он сыграл мне целую книгу песен и «Аве Мария» и попросил высказать мое мнение. Я оказался в положении юного Нестора и произнес несколько пресных речей, но это стоило мне потери утра в Риме, что жаль. Хорал «Mitten wir im Leben sind» закончен и, безусловно, является одним из лучших духовных произведений, которые я до сих пор сочинил. После того как я завершу «Гебриды», я думаю заняться переложением «Соломона» Генделя для будущего исполнения, с соответствующими сокращениями и т. д. Затем я намерен написать рождественскую музыку «Vom Himmel hoch» и симфонию ля минор; возможно, также несколько пьес для фортепиано, концерт и т. д., просто как они придут мне в голову.

Признаюсь, мне очень не хватает друга, которому я мог бы сообщить о своих новых работах и который мог бы изучить партитуру вместе со мной и сыграть партию баса или флейты; тогда как теперь, когда пьеса закончена, я должен отложить ее в свой стол, не доставив никому удовольствия. Лондон избаловал меня в этом отношении. Я никогда больше не могу ожидать встретить всех вместе таких друзей, как у меня были там. Здесь я могу сказать только половину того, что думаю, и оставить лучшую половину невысказанной; тогда как там не было необходимости говорить больше половины, потому что другая половина была само собой разумеющейся и уже понятной. И все же это восхитительное место.

Мы, молодежь, недавно ездили в Альбано и отправились в самый прекрасный день. Дорога во Фраскати проходила под большим акведуком, его темно-коричневые очертания резко выделялись на фоне ясного голубого неба; оттуда мы направились в монастырь в Гроттаферрате, где есть несколько прекрасных фресок Доменикино; затем в Марино, очень живописно расположенный на холме, и, двигаясь вдоль края озера, мы достигли Кастель-Гандольфо. Пейзаж, как и мое первое впечатление от Италии, отнюдь не такой поразительный или удивительно красивый, как принято считать, но очень приятный и радующий глаз, а очертания волнистые и живописные, образующие совершенное целое с его окружением и распределением света.

Здесь я должен произнести панегирик монахам; они сразу завершают картину, придавая ей тон и цвет своими широкими свободными рясами, своей благочестивой задумчивой походкой и своим мрачным видом. Красивая тенистая аллея из вечнозеленых дубов тянется вдоль озера от Кастель-Гандольфо до Альбано, где кишат монахи всех орденов, оживляя пейзаж и в то же время подчеркивая его уединенность. Возле города вместе шли двое просящих милостыню монахов; дальше — целая группа молодых иезуитов; затем мы увидели в зарослях элегантного молодого священника, читающего книгу; за этим двое других стояли в лесу с ружьями, высматривая птиц. Затем мы подошли к монастырю, окруженному множеством маленьких часовен. Наконец, все стало уединенным; но в этот момент появился грязный, глупо выглядящий капуцин, нагруженный огромными букетами, которые он возлагал перед различными святынями, преклоняя колени перед ними, прежде чем приступить к их украшению.

Проходя мимо, мы встретили двух старых прелатов, занятых оживленной беседой. Звонил колокол к вечерне в монастыре Альбано, и даже на вершине самого высокого холма стоит монастырь пассионистов, где им разрешено говорить только в течение одного часа в день и они занимаются исключительно чтением истории страстей Христовых. В Альбано, среди девушек с кувшинами на головах, продавцов цветов и овощей, и всей толпы и шума, мы увидели угольно-черного немого монаха, возвращавшегося в Монте-Каво, который составлял странный контраст с остальной сценой. Они, кажется, полностью завладели всей этой великолепной страной и образуют странный меланхоличный основной тон для всего, что живо, весело и свободно, и вечно живой жизнерадостности, дарованной природой. Как будто людям именно по этой причине требовалось противовес. Это, однако, не мой случай, и мне не нужен контраст, чтобы иметь возможность наслаждаться тем, что я вижу.

Я часто бываю у Бунзена, и, поскольку он любит переводить разговор на тему своей Литургии и ее музыкальных частей, которые я считаю очень несовершенными, я совершенно откровенен и высказываю прямое мнение; и я верю, что это единственный способ установить взаимопонимание. У нас было несколько долгих, серьезных дискуссий, и я надеюсь, что мы со временем узнаем друг друга лучше. Вчера музыка Палестрины исполнялась в доме Бунзена (как и каждый понедельник), и тогда я впервые играл перед римскими музыкантами in corpore. Я прекрасно осознаю необходимость в каждом иностранном городе играть так, чтобы быть понятым аудиторией. Это обычно заставляет меня чувствовать себя несколько смущенным, и так было со мной вчера. После того как папские певчие закончили музыку Палестрины, настала моя очередь что-то сыграть. Блестящая пьеса была бы неуместна, а серьезной музыки было более чем достаточно; поэтому я попросил Астольфи, директора, дать мне тему, и он слегка коснулся нот одним пальцем вот так:—

[Слушать]

улыбаясь при этом. Чернорясые аббаты обступили меня и, казалось, были в высшей степени довольны. Я заметил это, и это так воодушевило меня, что к концу я преуспел на славу; они хлопали в ладоши как сумасшедшие, а Бунзен заявил, что я поразил духовенство; короче говоря, дело прошло хорошо. Нет обнадеживающей перспективы какого-либо публичного выступления здесь, так что общество — единственный ресурс, что означает ловить рыбу в мутной воде.

Ваш, Феликс.

Рим, 30 ноября 1830 года.

Возвращаться домой от Бунзена при лунном свете, с вашим письмом в кармане, а затем не спеша прочитать его ночью — это степень удовольствия, которой я желаю многим. По всей вероятности, я останусь здесь на всю зиму и не поеду в Неаполь до апреля. Так приятно оглядываться по сторонам и оценивать все должным образом. Есть многое, что нужно обдумать, чтобы получить должное впечатление от этого. У меня также внутри так много работы, требующей и покоя, и усердия, что я чувствую, что любая спешка была бы полным разрушением; и хотя я верно придерживаюсь своей системы — принимать каждый день только один новый образ в свое сознание, все же я иногда вынужден даже тогда давать себе день отдыха, чтобы не запутаться. Я пишу вам короткое письмо сегодня, потому что должен пока придерживаться своей работы; и все же я не могу удержаться от того, чтобы не собирать всю красоту, которая лежит у моих ног. Погода тоже brutto и холодная, так что я не в очень разговорчивом настроении. Папа умирает или, возможно, уже мертв к этому времени. «Скоро у нас будет новый», — хладнокровно говорят итальянцы. Его смерть не повлияет на Карнавал, ни на церковные праздники с их пышностью и процессиями, и прекрасной музыкой; а так как в дополнение к этому будут торжественные реквиемы и прощание в соборе Святого Петра, они мало заботятся об этом, при условии, что это не произойдет в феврале.

Я рад слышать, что Мантиус поет мои песни и они ему нравятся. Передайте ему мои добрые пожелания и спросите, почему он не выполняет свое обещание и не пишет мне. Я писал ему неоднократно в виде музыки. В «Аве Мария» и в хорале «Aus tiefer Noth» некоторые пассажи сочинены специально для него, и он споет их очаровательно. Поскольку пьеса в ля мажоре и идет довольно высоко на словах Benedicta tu, он должен подготовить свое высокое ля; оно будет хорошо вибрировать. Попросите его спеть вам песню, которую я отправил Девриенту из Венеции, «Von schlechtem Lebenswandel». Она выражает смешанные чувства радости и отчаяния; без сомнения, он споет ее хорошо. Не показывайте ее никому, а ограничьте ее только сорока глазами. Ритц тоже никогда не пишет, а я постоянно тоскую по его скрипке и глубине его чувств, когда он играет, что все возвращается мне на ум, когда я вижу его долгожданный почерк. Я сейчас работаю ежедневно над «Гебридами» и пришлю их Ритцу, как только они будут закончены. Это совершенно пьеса для него — такая очень своеобразная.