«Письма Жана Кальвина, Том I»

То, что было сообщено у вас о проходе Императора, является баснословным. У наших друзей был человек там, который мог следить за всем, что происходило. Несомненно, что не было обсуждения серьезных дел. День, однако, был назначен, в начале марта, когда Император и Король должны встретиться в Амьене. Если они могут договориться вместе, мы можем вполне опасаться их заговора для нашего уничтожения. Фердинанд будет присутствовать, который уже хорошо продвинулся в своем путешествии. Ходят слухи, что герцог Савойский, также, находится в своем путешествии через Италию, чтобы он мог прийти в Германию через Тирольские Альпы, и, безусловно, будет мало надежды на восстановление своих прав, если эти два государя урегулируют дело в его отсутствие. Наши друзья напомнили Императору о его обещании. Тем временем, однако, они так же шумны и неуправляемы, как если бы война была уже объявлена. В прошлом месяце они казались слишком вялыми. В настоящее время удивительно, как они активны и как сильно возбуждены. Тем не менее, посреди таких потрясений, как эти, я настолько в своем удобстве, что имею дерзость думать о том, чтобы взять жену. Некая девица благородного ранга была предложена мне, и с состоянием выше моего положения. Два соображения удержали меня от этой связи — потому что она не понимала нашего языка, и потому что я боялся, что она может быть слишком внимательна к своей семье и воспитанию. Ее брат, очень благочестивый человек, настаивал на связи, и ни по какой другой причине, кроме той, что, ослепленный своей привязанностью ко мне, он пренебрег своими собственными интересами. Его жена также, с подобной пристрастностью, спорила, как и он, так что я был бы склонен подчиниться с доброй грацией, если бы Господь не назначил иначе. Когда, после этого, я ответил, что не могу связать себя, если девица не обязуется, что она приложит свой ум к изучению нашего языка, она попросила время для обдумывания. После этого, без дальнейших разговоров, я отправил своего брата, с неким почтенным человеком, чтобы сопроводить сюда другую, которая, если она отвечает своей репутации, принесет приданое достаточно большое, без каких-либо денег вообще. Действительно, она сильно рекомендуется теми, кто знаком с ней. Если это случится, как мы можем, безусловно, надеяться, будет случай, свадебная церемония не будет отложена далее десятого марта. Я желаю, чтобы вы могли тогда присутствовать, чтобы вы могли благословить наш брак. Поскольку, однако, я беспокоил вас гораздо больше, чем должен был в течение прошлого года, я не смею настаивать на этом. Если, однако, кто-либо из наших братьев должен иметь желание посетить нас, я бы предпочел, чтобы это было в то время, когда он мог бы заменить ваше место; хотя, тем не менее, я делаю себя выглядящим очень глупо, если случится так, что моя надежда снова провалится. Но так как я доверяю, Господь будет присутствовать, чтобы помочь мне, я выражаю себя так, как будто я говорил о достоверности. — Возвращаясь к общественным делам. Поскольку Император объявил нашим Князьям, через Архиепископа Лунденского, что он не отказался от идеи иметь Сейм, чтобы они не были застигнуты врасплох, они пожелали, чтобы некоторые компетентно ученые люди навыка и суждения присутствовали в Смалькальде, чтобы изложить метод процедуры. Буцер направляется туда до 20-го числа текущего месяца.

Прощай, мой долгожданный брат. Да сохранит Господь тебя и всех твоих коллег, которых сердечно приветствую от моего имени, особенно Кордье, моего наставника, Томаса, Онеруса и Николя. Наши друзья просили передать тебе свои добрые пожелания. Это письмо я посылаю тебе с Брито (бретонцем), которого я хотел бы удержать здесь еще на год, если бы не был вынужден признать его доводы справедливыми. Твой,

Кальвин.

[Оригинал на латыни, автограф. — Библиотека Женевы. Том 106.]

XLV. — Фарелю.

Впечатления Кальвина о его возвращении в Женеву — строгое применение церковной дисциплины — новости из Германии, Франции и Англии.

Страсбург, 29 марта 1540 г.

Я уже так долго ждал твоего письма, что вправе сомневаться, стоит ли ждать дольше. Мое страстное желание получить от тебя весточку поддерживало мое ожидание и будет питать мою надежду еще несколько дней; но если в конце концов надежда угаснет, ты увидишь, с каким негодованием я перенес это разочарование; и твое небрежение тем менее простительно, что Женева в настоящее время дает тебе столь богатый материал для переписки. Впрочем, дю Тейи написал мне, хотя я и не вполне понимаю из его слов, какова была развязка этой драмы. Михаэль, печатник, также сообщил мне в Блешере, что мое возвращение туда может состояться; но я скорее сто раз соглашусь на смерть, чем на тот крест, на котором приходится ежедневно погибать тысячу раз. Я хотел сообщить тебе об этом мимоходом, чтобы ты мог всеми силами противодействовать намерениям тех, кто попытается склонить меня к возвращению. И чтобы не казалось, будто я смотрю в одну сторону, а гребу в другую, я открою тебе свои мысли, как только ты меня об этом попросишь. Мы все еще находимся в состоянии неопределенности относительно брака, и это меня чрезвычайно раздражает, поскольку родственники той знатной дамы столь настойчиво требуют, чтобы я взял ее в жены, чего я никогда бы не сделал, если бы Господь не лишил меня рассудка. Но поскольку неприятно отказывать, особенно таким людям, которые осыпают меня своей добротой, я искренне желаю избавиться от этой трудности. Мы надеемся, однако, что это произойдет очень скоро; и в течение следующих четырех или пяти дней другое дело отвлечет мой ум от этой темы и поглотит все мое внимание.

Здесь до сих пор многие имели обыкновение опрометчиво приступать к таинству Вечери. В день Пасхи, когда я объявил, что мы будем совершать Вечерю в следующее воскресенье, я одновременно возвестил, что никто не будет допущен мною к столу Господню, кто предварительно не явится на собеседование. Величайшая трудность возникнет при исправлении того неразумного рвения, которое охватило некоторых французов, так что его едва ли можно из них вытравить. Ты знаешь о правилах, установленных для Академии: что молодые люди, ограничиваясь званием студента, должны отказаться от ношения меча, что они должны записать свои имена у ректора и тому подобное. Теперь, чтобы уклониться от этих правил, они полностью отрекаются от занятий изящными искусствами; но поскольку это носит характер явного упорства, я решил ни в коем случае этого не допускать, ибо я предпочел бы, чтобы они все ушли, нежели оставались ценой нарушения дисциплины. Лео Юда недавно просил меня разрешить ему опубликовать на немецком языке, с указанием моего имени, первое из тех двух посланий, которые я написал четыре года назад; то самое (я имею в виду то, в котором меня заставляют заискивать и льстить папистским епископам), он опубликовал на этой ярмарке без указания имени. Мой ответ был весьма дружелюбным, но в то же время содержал довольно резкое увещевание. Незадолго до этого я написал почти в том же духе Буллингеру. Если это удастся, я дам тебе знать, какой путь я выберу. Наши друзья пока в нерешительности относительно своих дальнейших действий. Причина их промедления в том, что они до сих пор не получили определенного ответа от Императора, который, однако, начинает становиться гораздо более сговорчивым. Встреча короля Англии с нашим государем несколько умерила его высокомерие, что может оказать значительное влияние на изменение всей его политики. Он прибег к софизму, что ни в коем случае не свяжет себя обещанием королю, но будет питать его пустыми надеждами на будущее. Королю уже казалось, что Милан у него в руках. Однако недавно, когда посол испытал склонность Императора, он обнаружил, что нелегко склонить его к этому. Говорят, впрочем, что во всем остальном он предоставил королю свободу выбора, лишь бы тот не просил Милана. По этой причине коннетабль отправился к нему, и если он не добьется желаемого, мы подозреваем, что они будут готовы к войне больше, чем когда-либо. И король Англии в такой критический момент не уступит ни в чем, тем более адмирал, который ныне восстановлен в своей прежней должности и пользуется прежним расположением. Через несколько месяцев, если я не ошибаюсь, мы увидим удивительную перемену декораций, но тем временем нужно молить Господа, чтобы в этом повороте событий Он ускорил решение и укрепил решимость наших друзей. Да хранит Господь вас всех в безопасности, постоянно под Своим покровительством. А прежде всего — прощай, мой превосходный и верный брат. Капито, Штурм, Бедро, Клод и мой брат приветствуют тебя. Николя и остальные не знают, что я пишу.

Кальвин.

[Латинская переписка Кальвина, Opera, том IX, стр. 259.]

XLVI. — Фарелю.

Примирение партий в Женеве — недостаточность служителей этой Церкви — политика Карла V — мужественная позиция протестантских князей — благоприятные новости из Англии — жестокие преследования во Франции — церковная дисциплина во французской церкви в Страсбурге.

Страсбург, май 1540 г.

Поскольку я обещал написать тебе обо всем подробно, то, чтобы мое обещание было выполнено хотя бы отчасти, я выделил для тебя весь этот день. Ты получишь, таким образом, полное и весомое послание, если только меня неожиданно не вызовут. О состоянии Церкви в Женеве мы сможем поговорить подробнее, когда ты приедешь сюда. Известие о том, что этим раздорам и спорам положен конец, каким бы то ни было образом, было поистине радостным. Ибо я всегда считал, что от этого несчастного города не стоит ждать добра, пока он страдает от этого рокового недуга. Я мог бы лишь пожелать, чтобы их примирение оказалось в Господе. Ибо, как ты говоришь, если Христос не является узами нашего согласия, оно будет проклято. Какая польза от союза вне Христа, если мы знаем, что все подобные объединения будут разрушены Богом? Что касается меня, я пока не вижу, чтобы они уважали волю Господню так, как должны. Действительно, они недостаточно размышляют о своем прошлом поведении, и, поскольку у них нет мысли исправить зло теперь, когда между ними достигнуто примирение, и они не проявляют стремления примириться с Богом, я боюсь, что в конечном итоге они понесут наказание за такую самоуверенность. Они, правда, проявили некоторое покаяние, вернувшись после стольких раздоров к взаимопониманию; но они еще не обрели того расположения духа, которое должны были бы хранить. Однако уже кое-что, что они начали поддаваться исцелению, даже если еще не вполне восстановили здоровье.

О проповедниках я пока не решаюсь судить, кроме того, что всегда нахожу их во многом несовершенными. Но поскольку ты считаешь, что публикация моего ответа Садолету, напечатанного там, является доказательством того, что они вовсе не злонамеренны, то ты ошибаешься, если другие написали мне правду. Ибо они заявили, что проповедники, которые противились этому, загладили вину, насколько могли, но что Сенат уступил против их воли. И все же я не придаю этому большого значения, при условии, что они ведут себя при исполнении обязанностей так, что предотвращают всякий повод для вмешательства как с моей стороны, так и со стороны других. Ибо хотя, что касается меня, это не имеет никакого значения, и по этой самой причине мне все равно, кем совершается дело Господне, лишь бы оно делалось хорошо; но они заблуждаются, думая, что могут прекрасно обойтись без помощи, видя, что они едва прошли полпути, даже с помощью многих помощников. Что касается того, что я всегда выражаю ужас при одном упоминании о возвращении, то ты знаешь, что у меня для этого достаточно причин. И я не так напуган тем, что они так упорно отказывают тебе, хотя признаю, что для меня это самое важное соображение. Но есть много других, о которых сейчас нет нужды упоминать, и лучше отложить их до твоего приезда. Чем дальше я продвигаюсь, тем отчетливее вижу, из какой пучины опасности избавил меня Господь.

Сейм князей и вольных городов пришел к такому заключению: предложить согласиться на все справедливые требования, при условии, что Император созовет Синод всей империи. Они получили двусмысленный ответ. Тем временем Императору сообщают противники, что они не отступят ни на йоту от своей решимости и будут стараться всеми средствами привлечь других на свою сторону. Поэтому он пытается придумать метод, которым мог бы удовлетворить обе стороны; и поэтому он хитро использует среди папистов и среди наших друзей канцлера Гранвелу и двух графов, которые должны выступить посредниками и прощупать взгляды наших друзей, чтобы лучше объяснить Императору и добиться разумного. Если ты еще не понимаешь этой уловки: наши друзья изо всех сил стремились к Сейму, который им был обещан. С другой стороны, паписты подняли тревогу, непрерывно трубя в трубы, крича, что крайне непристойно, чтобы Император дольше терпел увертки наших друзей. Поскольку его планы были нарушены, а он не смеет продолжать войну и не считает, что они могут провести Синод, не перевернув вверх дном всю Германию, он пытается сдержать ярость папистов, говоря, что хочет проявлять осторожность, дабы, совершив что-либо опрометчиво и некстати, не втянуть его вместе с ними в войну; и он ничего не уступает нашей стороне. Несмотря на то, что они понимали, что их лишь оттягивают этим предлогом, они все же пришли к решению, что ничто из-за этого не должно быть отвергнуто, если это может способствовать миру и спокойствию Церкви. Поэтому они составили совместный ответ Гранвеле, из которого ты поймешь, каково их мужество. Поскольку Император не понимает ни латинского, ни немецкого языка, было решено отправить его на французском. Я посылаю его тебе, однако, при условии, что ты не будешь открыто его разглашать. Кроме этого экземпляра, который ты получишь, было сделано только две копии; одна, которая будет представлена Императору, другая, которую доктор Ульрих взял с собой в Золотурн, чтобы она попала к королю через посла. Поэтому я хочу, чтобы ты сообщил об этом лишь немногим. Но я главным образом прошу тебя ни в коем случае не позволять его копировать. Здесь, более того, решение единодушно: если на них нападут, немедленно выступить вперед и не ждать, если только совесть не удержит их; ибо нет ни одного человека, который не был бы вполне готов пойти на все риски, лишь бы свободный ход Евангелия Христова не был остановлен, настолько они далеки от мысли допустить, чтобы у него хоть что-то отняли. Здесь, в Страсбурге, Сенат, отправив депутата, отказался от суда Имперской палаты. Если они продолжат эту систему попыток терроризма, они вызовут великие потрясения. До сих пор споры между Императором и королем оставались в подвешенном состоянии. Это причина, которая задерживает Императора, чтобы он немедленно не напал на нас. Паписты изо всех сил стараются освободить его от всех других дел, чтобы он мог подготовиться к нападению на нас. Но главным образом герцог Брауншвейгский, который склонил герцога Гельдернского к Императору, чтобы они могли вместе договориться об этом герцогстве. Наши друзья, однако, настолько уверены в своих силах, что эти маневры их нисколько не пугают. Трое курфюрстов занимают среднюю позицию — Пфальцский, Кёльнский и Трирский, и скорее примут нашу сторону, чем допустят, чтобы нас угнетали. Двое у нас открыто на нашей стороне. Фридрих хотел с нашей помощью получить некоторое преимущество от короля Дании: ему это не удалось, что ландграф также счел правильным. Тогда он вынужден поддерживать дружбу с Императором. Ты видишь, как высоко ценится Христос там, где мир так завладел душой человека. Английский парламент сейчас заседает. Нам сообщают, что дух всех благочестивых поднят до величайшего ожидания. Если Господь теперь вложит это в сердце короля, Евангелие будет утверждено в этом королевстве. Пока мы не услышим, что есть некоторая склонность к этому, мы будем напрасно трудиться в отношении Кале.

Мои дела в том же состоянии, в каком были прежде. Наш гонец будет здесь до конца недели, если только он нас не обманул. Поэтому я задержал Джеймса у себя, так что если что-то случится, он сможет вовремя дать тебе знать. Хотя (как он уже решил) я не буду дольше задерживать его отъезд. Поэтому я отправлю его после Пятидесятницы. Он сам намеревался отправиться тремя днями раньше.

Что касается того, что ты спрашиваешь меня о письме Вире, я не могу сказать ничего, кроме того, что Капито всегда казалось, что Вире и все вы преследовали это дело в более кислом и раздражительном духе, чем следовало, или, во всяком случае, с большой щепетильностью и излишней привередливостью. Они всегда обещали, что не будут объединяться, чтобы открыть ему вход в ту сторону, но что они скорее будут чинить всякие препятствия на его пути, чтобы закрыть дорогу. Но он нисколько не обиделся. Если ты примешь мой совет, давай с обеих сторон повременим с решением этого дела. Поэтому я подавил письмо графа, которое ты недавно прислал, чтобы оно не вызвало никакого раздражения. Ибо оно было составлено так, что не могло быть вовсе приемлемым; а также, чтобы отсечь всякий повод для раздора, я не дам никакого ответа.

Я охвачен ужасом, когда слышу, с какой жестокостью преследуют благочестивых во Франции в это время, особенно когда мы не можем оказать им никакой помощи, и я не сомневаюсь, что в наибольшей опасности окажутся лучшие из них. Ибо чем более человек чистосердечен и проповедует Христа с большей смелостью и постоянством духа, тем менее он может быть терпим сатаной. И все же иногда случается, что Господь сохраняет в безопасности некоторых из превосходных, в то время как других отправляют на костер. Земляк Джеймса, который был сожжен в Седане или Мелёне, был здесь в прошлом году и просил меня написать письмо с увещеванием к братьям того округа. Впоследствии мне дали понять наверняка, что он был заражен заблуждениями анабаптистов и больше всех неистовствовал в этом отношении. Поэтому меня огорчило, что я открыл ему путь своим письмом ко многим добрым людям. Я боюсь, как бы его смертью Евангелие не было скорее подожжено, чем продвинуто. То, что я сейчас упоминаю, я знаю не из сомнительных слухов, а от его родственников. Человек, на сестре которого он женился, не делает секрета из того, каким человеком он был. Что касается смерти Михаэля, показания того, кто присутствовал на месте казни, не вполне согласуются с твоим письмом. По правде говоря, я думаю, что мы должны соблюдать это правило: даже когда мы чувствуем, что можем говорить и думать самое лучшее о тех, кто пострадал за Евангелие, мы должны остерегаться преувеличений, когда неясно, как люди вели себя как при жизни, так и во время смерти.

Я рад, что Гаспар обеспечен. Он, действительно, достоин этого; и я надеюсь, что он будет заведовать школой. Туссен просил меня дать ему трех или четырех служителей, если у меня есть здесь такие, кого я мог бы рекомендовать и кто был бы пригоден для управления церквями. Он специально просил Джеймса, но тот предпочел приберечь себя для тебя.

Какова природа той юрисдикции графа Вильгельма, я до сих пор не смог выяснить путем частых расспросов. Когда ты приедешь сюда, ты, возможно, сможешь лучше нас проинформировать. Мы также можем обменяться мыслями обо всех тех вопросах, к которым, по твоему мнению, следует применить некоторое лекарство. Если бы я полагал, что Кордье размышляет, не целесообразно ли вернуться в Бордо, я бы охотно высказал то, что чувствую, только я не думаю, что он такой болван, чтобы затевать консультации по такому вопросу. Я скажу тебе лично, почему мы не должны писать этим французским епископам. Я приношу большую благодарность братьям за то, что они приняли мой совет с такой благосклонностью. Однако, поскольку есть некоторый риск, что другие могут принять это за обиду, что вы начали, это дело можно отложить еще на некоторое время, и я не жалею об этом.

Я не удивлен, что наше собеседование, о котором я писал тебе, заставило достойного брата колебаться; и нет ничего нового в том, что благонамеренные люди боятся, как бы мы не впали в то или иное суеверие, когда слышат, что мы назначаем что-либо, имеющее малейшее сходство или подобие с папистскими нелепостями. И все же, хотя я не желаю вытравливать из них это рвение к бдительности (ибо в этом отношении мы не можем быть более усердными, чем следует), с другой стороны, я хотел бы, чтобы они были немного осторожнее в отделении пшеницы от плевел и мусора. Я часто заявлял тебе, что мне не кажется целесообразным отменять исповедь в Церквях, если только то, чему я недавно учил, не будет подставлено на ее место. Чтобы я мог лучше объяснить тебе свой метод, позволь мне прежде всего изложить реальную суть дела. Когда приближается день таинства Вечери, я объявляю с кафедры, что те, кто желает причаститься, должны прежде всего дать мне знать; в то же время я добавляю, с какой целью: чтобы те, кто еще не наставлен и неопытен в религии, могли быть лучше обучены; кроме того, чтобы те, кто нуждается в особом увещевании, могли услышать его; и, наконец, чтобы если есть какие-либо лица, страдающие от душевного беспокойства, они могли получить утешение. Но чего мы должны больше всего остерегаться, так это того, чтобы простой народ, который недостаточно различает Царство Христово и тиранию Антихриста, не подумал, что его возвращают под новое рабство. Я стараюсь, таким образом, развеять подобные опасения. Я не только свидетельствую, что не одобряю папистскую исповедь, но открыто и ясно излагаю причины, почему я возражаю против нее; затем, в общем, я заявляю, что не только следует гнушаться теми суевериями, в которые была вовлечена Церковь, но что не следует вводить никакой закон практики, который мог бы связать совесть в свои сети; ибо Христос — единственный законодатель, которому мы обязаны повиноваться. После этого я учу, что это никоим образом не умаляет нашей христианской свободы, поскольку я не предписываю ничего, что не установил сам Христос. Какая бесстыдная наглость была бы для кого-либо даже не соизволить исповедать свою веру перед лицом Церкви, с которой он искал общения! И каким жалким было бы состояние и положение Церкви, если бы она была вынуждена допустить к участию в столь великом таинстве тех, о ком она совершенно не знает или, возможно, относится с подозрением! И, не говоря уже о Церкви, как может сам служитель, которому вверено преподание этой благодати при условии, что он не должен метать ее перед псами и свиньями, что он не должен изливать ее достойным и недостойным без всякого различия, исполнить этот обременительный долг, если он не действует по некоторому твердому и определенному методу отделения достойных от недостойных причастников? Впрочем, было бы пустой тратой времени настаивать на этих вопросах с тобой; время, к тому же, поджимает меня, ибо случилось то, чего я боялся: меня часто прерывали во время письма. Наконец, я настаиваю на необходимости и пользе этого порядка действий, о чем ты, как я объяснил, сообщишь как мой ответ доброму человеку. Трое молодых дворян, которых ты так гостеприимно принял, хвалят твою щедрость тем больше, что ты так тревожно извиняешься за то, что сделал меньше, чем хотел. Более того, они думают, что видят, что таким образом ты преуменьшаешь свою доброту по отношению к ним. Капито, Буцер, Штурм, Бедро, Клод, все французы желают, чтобы их вспоминали самым дружеским образом; нет ни одного из них, кто не ожидал бы твоего приезда с величайшим нетерпением, не меньше ради меня, чем ради того, чтобы увидеть тебя, ибо, поскольку они любят обоих, они думают об обоих. Николя и Генрих усердно занимаются учебой; Николя, особенно, полностью поглощен ею. Джеймс остается со мной на эти несколько дней, прежде чем уедет. Каждый из них также почтительно приветствует тебя вместе с моим братом. В ответ, не мог бы ты очень уважительно поприветствовать братьев от меня и сказать им от моего имени, что они действительно занимают место в моей памяти? Мой наставник Кордье и Михаэль извинят или, по крайней мере, простят, что не получают от меня никаких писем. Прощай, мой самый любезный брат. Не забудь передать приветы от меня твоей семье. — Всегда твой,

Кальвин.

Этот гонец — человек надежный, и поэтому я попросил его ехать прямо к тебе.

[Оригинал на латыни, автограф. — Библиотека Женевы. Том 106.]

XLVII. — Пьеру Вире.

Извинения за молчание — печальные новости из Франции — нежелание Кальвина возвращаться в Женеву — его сравнительная оценка Капито, Цвингли, Лютера и Эколампадия.

Страсбург, 19 мая 1540 г.

Наконец, кое-что было достигнуто моими увещеваниями, ибо я в некоторой мере нарушил это недоброе молчание стольких месяцев; но мне не нравится, что, когда ты должен был прямо просить прощения, ты предпочел ответить тем же; ибо ты выставляешь нас одинаково виноватыми, за исключением одного пункта: что, когда оба не исполнили долг, я воспользовался случаем и написал первым. Ты думал, конечно, выйти из затруднительного положения таким образом, как будто я тем временем не писал сто раз Фарелю с условием, что он будет общаться с тобой, в течение которого я не получил ни одного письма от тебя, и ты не прислал даже приветствия, кроме того, что однажды написал в конце письма к Буцеру. Поэтому истинно и верно, что я не могу оправдать тебя, пока ты не докажешь свое усердие в будущем, при условии, что если, как ты привык, ты начнешь ослабевать в переписке, я буду вправе наложить на тебя двойной штраф. Но чтобы не казалось, что я давлю слишком сильно, я настоящим свободно прощаю все, что было упущено с твоей стороны, при условии, что в будущем ты будешь как исполнять свою долю долга, так и прощать меня, если, возможно, я стану слишком небрежным.

Твое письмо было для меня очень печальным, и тем более, что я могу себе представить, как эта жестокая резня кипит без меры, как всегда бывает, когда она однажды вспыхнула, и нет способа положить ей конец. Я писал, однако, Фарелю, опасаясь, что то, что так долго держало нас в напряжении, в конце концов произойдет. Поэтому, если Господь не откроет какой-то новый выход, нет другого способа помочь нашим несчастным братьям, кроме наших молитв и увещеваний, которые, к тому же, столь опасны для их жизни, что благоразумнее воздержаться. Единственным лекарством, которое почти единственное остается, поэтому кажется то, что мы вверяем их безопасность Господу.

Я прочитал тот отрывок твоего письма, конечно, не без улыбки, где ты проявляешь такую заботу о моем здоровье и на этом основании рекомендуешь Женеву. Почему ты не мог сказать «на кресте»? Ибо было бы гораздо предпочтительнее погибнуть раз и навсегда, чем снова мучиться в этом месте пыток. Поэтому, мой дорогой Вире, если ты желаешь мне добра, не упоминай о таком предложении. Мне, однако, было очень приятно узнать, что братья Ла Фонтен так беспокоились о моей безопасности, и что ты также обратил на это внимание; ибо, право, я едва могу убедить себя, что стою таких хлопот. Невозможно, однако, не радоваться такой доброте добрых людей ко мне.

У Капито в его лекциях есть некоторые вещи, которые могут быть очень полезны тебе при толковании Исаии. Но поскольку он не диктует никакой части своим слушателям и еще не дошел дальше четырнадцатой главы, его помощь в настоящее время не может сильно помочь тебе. Цвингли, хотя и не лишен подходящего и готового толкования, все же, поскольку он берет на себя слишком много свободы, часто уходит далеко от смысла Пророка. Лютер не столь щепетилен в отношении точности выражения или исторической достоверности; он доволен, когда может извлечь из него некоторое плодотворное учение. Никто, как я думаю, до сих пор не занимался этим делом более усердно, чем Эколампадий, который, однако, не всегда достигал полного охвата или смысла. Правда, ты можешь время от времени чувствовать потребность иметь под рукой пособия, тем не менее я уверен, что Господь не оставил тебя.

О наших делах я не пишу, чтобы было больше материала для письма Фарелю. Все здесь приветствуют тебя самым дружеским образом: Капито, Буцер, Маттиас, Штурм, Бедро. Хедио я не видел с тех пор, как мне доставили твое письмо. В ответ, со своей стороны, поприветствуй Конрада, Корнелия, Джеймса, Иснара и остальных; также твою тетю и твою жену, которых всех я хочу видеть.

Упоминание о Конраде, которое пришло мне на ум, напоминает, что Гаспар, который жил с ним некоторое время, недавно был здесь и много жаловался Штурму, что я опорочил его в оскорбительной манере среди добрых людей по наущению Грине. Он ничего не сказал об этом мне и просто поприветствовал, когда уходил с моей лекции. Я хотел, чтобы ты знал это, чтобы в будущем ты был более осторожен. Прощай, самый превосходный и добрый брат. — Твой,

Кальвин.

[Оригинал на латыни, автограф. — Библиотека Женевы. Том 106.]

XLVIII. — Фарелю.

Подготовка к Ассамблее в Агно — признаки недопонимания между Карлом V и Франциском I — суровое суждение Генриха VIII — зло, порожденное в Церкви отсутствием дисциплины — различные детали.

Страсбург, 21 июня 1540 г.

После того как Фердинанд прождал в Агно около двенадцати дней князей, пришло несколько из них, которые либо имеют желание исправить дела, либо доказать свою покорность Императору. Из курфюрстов ему не удалось привлечь ни одного, кроме Пфальцского курфюрста. Майнцский, как я слышу, извинялся не раз, то есть решительно отказался. Курфюрсты Кёльнский и Трирский были в сомнении. Саксонский курфюрст хотел, чтобы было ясно понято, что его приезд не должен нанести ущерб протесту, который он подал при избрании короля. Он отправил письма, однако, Императору, совместно с ландграфом, в которых оба вместе дали понять, что не видят иного пути к умиротворению, который можно было бы избрать, кроме того, который был изложен во Франкфурте; поэтому, если для этой цели Император созовет свободный сейм империи, они охотно приедут; что в настоящее время у них едва ли было достаточно времени, чтобы объявить об этом своим союзникам; что у них не было другой альтернативы, кроме как отправить своего посла с несколькими богословами, чтобы они не казались в какой-либо мере пренебрегающими попыткой; что они, от имени богословов, депутатов и посланников, кем бы они ни были, просили публичной защиты, чтобы они не получили никакого вреда. Сегодня депутаты отправились в путь; когда прибудет Филипп [Меланхтон], богословы также последуют. Блаурер уже прибыл; другие ожидаются ежедневно. Цюрихцы и бернцы были приглашены, но они ответили, что не приедут. Я упоминаю об этом, чтобы ты не подумал, что мы упустили какую-либо часть нашего долга. Базельцам было написано прямо, чтобы не посылали Карлштадта. Противоположная фракция в настоящее время советуется, какими дебатами или по какому пункту атаковать нас. Наши друзья покажут, что они готовы к дружескому компромиссу, при условии, что ни одна часть истины не будет оставлена. Император не будет оставлен нашим королем в таком полном покое, чтобы иметь возможность сосредоточить свои силы против нашей стороны. Состояние войны еще не началось, но семена начинают прорастать; и тот наш друг ищет те средства защиты, которыми, пока он был в дружеских отношениях со своим братом, пренебрегал и продолжал бы пренебрегать, если бы все осталось по-прежнему. Байзиус, который исполняет должность посланника на конференции, приехал сюда, чтобы прощупать глубину брода и посмотреть, что можно сделать, как многие предполагают. Едва ли может быть иначе, чтобы великие движения не произошли до того, как пройдет много месяцев. Наши друзья надеются получить некоторое преимущество, поскольку видят, что наш король вряд ли окажет какую-либо помощь Императору. Король Англии здесь не представлен. Я не сомневаюсь, однако, что он может пытаться сделать что-то в другом месте. В деле Господнем он в последнее время действует не очень благоприятно; трое простолюдинов были сожжены, потому что осмелились выразиться по поводу Евхаристии в иных терминах, чем допускала королевская прокламация. Но что хуже всего, это то, что, пытаясь присвоить себе исключительную власть и не стесняясь в средствах, он не терпит ничего, что не имеет санкции его собственной власти. Таким образом, выйдет так, что Христос не принесет им никакой пользы, кроме как с разрешения короля. Господь отомстит за это высокомерие каким-нибудь замечательным наказанием.

Я желаю, и не без причины, чтобы обращение князей по-прежнему хранилось тобой в секрете. У нас вскоре может быть более удобное время, когда оно может быть предано огласке или, во всяком случае, сообщено тем, кто в этом заинтересован. Недавно, таким же образом, ты причинил мне много вреда. Ибо ты не можешь поверить, сколько недоброжелательства Эразм разжег против меня в той очень поверхностной публикации, где он говорит, что в Страсбурге была напечатана книга, в которой и Лютер, и страсбуржцы были упомянуты с отличием, и что Лютер, тем не менее, послал ему дружеское приветствие и т. д. ... пока он таким образом побирается во всех направлениях, чтобы найти сторонников своему делу, он впутывает вместе с собой других, которые не заслуживают того, чтобы их смешивали с этим делом. И, право, у меня есть очень веская причина винить тебя, который позволил конфиденциальному и доверительному письму выйти наружу — которое должно было храниться в твоей собственной груди — и улететь аж в Берн. Теперь я перехожу к твоему письму. Я не мог принять за обиду, что податель моего письма был отправлен тобой без ответа, когда он сказал мне, что ты занят делом такой великой необходимости. Это кое-что, однако, что ты действительно извиняешься, при условии, что ты понимаешь, что я удовлетворен при условии, что в будущем ты будешь осторожнее. И я не буду очень легко успокоен, если ты упустишь или будешь играть со мной в любое время. Я не совсем правильно понял, что Франциск был уволен, согласно твоему предыдущему письму, из-за проступка. Я был скорее склонен думать, что искали какой-то благовидный предлог. В настоящее время, насколько можно предположить из твоих слов, я вижу, что его обвиняют в том преступлении, которое, я был твердо убежден, он ненавидит всей душой. Я иногда желаю, однако, чтобы мы могли видеть тебя здесь, где Капито и Буцер могли бы услышать все это из твоих собственных уст. Но Буцер, казалось, не очень терпеливо слушал то, что я говорю; но я боюсь, что если ты намерен быть со мной при определенном событии, ты можешь приехать слишком поздно. Я еще не нашел жену и часто колеблюсь, стоит ли мне еще искать ее. Клод и мой брат недавно сосватали мне девицу. Через три дня после того, как они вернулись, мне рассказали некоторые вещи, которые заставили меня отослать брата, чтобы он мог освободить нас от этого обязательства. Пока мне не очень ясно, в чем дело, из-за которого женевцы либо устраивают беспорядки между собой, либо обеспокоены бернцами. Я предвижу, однако, что это приведет к самым худшим последствиям, если Господь не придет им на помощь каким-нибудь чудесным способом избавления. Ты знаешь, я полагаю, что Маркур написал в том письме, которое было доставлено мне вместе с твоим. Он торжественно утверждает, что ему и в голову не приходило говорить, что послание Садолета было подделано, и поэтому настоятельно просит, чтобы я не позволял этому впечатлению укорениться в моем уме. Я отвечу так, чтобы было видно, что я отнюдь не ищу причин для жалоб и что нет ничего, в чем я нахожу меньше удовольствия, чем в раздорах и разногласиях.

Я воспользуюсь случаем, чтобы узнать, владеет ли граф теми территориями в Бургундии, о которых ты упоминал. Во Франции у него, конечно, ничего не осталось. Там ты напрасно трудишься насчет Пон-де-Вейль и других мест. Если будет война, я не знаю, будет ли это восстановлено. Я не могу выразить своего изумления, где или когда Крессоньер мог выдумать то, что он рассказывал Герену о моем отречении, и я не знаю, что на это сказать, кроме того, что он, должно быть, был пьян или не в своем уме, когда произносил такую нелепость. Герену самому, который, как я вижу, несколько обеспокоен этим, я напишу удовлетворительно при первой возможности. Николя и Генрих имеют отличный аппетит; поэтому, если ты не поторопишься приехать сам, ты должен подумать о способе прислать им денег. Случай нашего отличного друга Зеведея, или, скорее, состояние нашей собственной Церкви, где в настоящее время нет дисциплины, огорчает меня безмерно. Нужно найти какой-то метод, которым мы могли бы удержать этих фурий от такого неоправданного вмешательства. Поскольку, однако, в настоящее время у нас нет ничего лучшего, я советую, чтобы то, что он говорил о весьма распространенном невежестве относительно Христа, он подтвердил свидетельством таких лиц, чей авторитет будет иметь вес в Берне. Среди древних у него много сторонников; но он не может сделать большего зла своим противникам, чем когда он выдвигает Лютера, Буцера, Бренца и других в качестве авторитета. Прежде всего, важно продемонстрировать, насколько неуместно и непристойно, чтобы горстка необразованных и неопытных людей в темном углу земли осмеливалась обвинять в ереси людей, которые фактически являются лицами высочайшего отличия и авторитета в Церкви; и будет хорошо написать Концену и заверить его в ненависти, которую он неизбежно навлечет на себя, если вышеупомянутые выдающиеся лица узнают, как и с какой безнаказанностью их труды режут и кромсают. Поверь мне на слово, он разожжет огонь вокруг ушей этих негодяев, который будет нелегко потушить, если он только применит себя к этому с талантом, которым обладает.

Прощай, мой здравомыслящий брат; ибо я действительно вынужден здесь прервать свою речь, так как слишком поздно встал. Не мог бы ты помянуть меня самым дружеским образом всем братьям — Шапонно, Кордье, Томасу, Михаэлю, Фатену и другим? Благословен Господь, который присутствовал в своей силе для покорения того зверя, который поднял рог против Его славы! Поприветствуй также от меня своего брата Вальтера с его женой. Да хранит Господь тебя в безопасности. Все наши друзья приветствуют тебя. — Твой,

Кальвин.

[Оригинал на латыни, автограф. — Библиотека Женевы. Том 106.]

XLIX. — Господину дю Тейи.

Обзор конференций в Агно — состояние партий в Германии.

Страсбург, 28 июля 1540 г.

Господин дю Тейи, — Поскольку я откладывал написание своих последних писем тебе до тех пор, пока у нас не будет более верных новостей об Ассамблее в Агно, чтобы отправить их тебе, я не хотел отпускать этого подателя без письма, хотя дело еще не доведено до конца. Поэтому я кратко сообщу о прогрессе до настоящего времени. Ты знаешь, что король Фердинанд созвал князей своей партии за некоторое время до наших, с целью посоветоваться с ними о том, в каком направлении было бы наиболее целесообразно атаковать нас. Проведя совещание, они сочли нужным избрать четырех подходящих арбитров, чтобы выслушать спорные пункты с той и с другой стороны, с целью прийти к некоторому твердому решению. Комиссарами были пфальцграф, епископ Трирский, оба курфюрсты; герцог Баварский и епископ Страсбургский. Ни один из наших князей еще не появился, так как они были вызваны слишком коротким уведомлением, и по этому поводу извинились перед Императором; но они отправили с охранной грамотой своих послов и советников вместе с учеными людьми, чтобы сделать все необходимые приготовления. Эти же лица, хотя они по праву могли бы отказаться от тех, кого им представили в качестве арбитров, или, по крайней мере, от части, тем не менее согласились принять их, чтобы дать им понять, что они ни в коем случае не хотят отступать. Но вышло так, как мы всегда думали. Всякий раз, когда возникало некоторое волнение по поводу начала, господа арбитры, не зная, с чего начать, спрашивали наших, что они имеют сказать. На что они ответили, что требуют, согласно Исповеданию, представленному в Аугсбурге, чтобы Церкви были реформированы, предлагая, со своей стороны, прояснить любые трудности, которые могут возникнуть на пути, и более полно объяснить все, что может быть неясным. После этого Наузея посоветовал Фердинанду немедленно уступить нам брак духовенства и причастие под обоими видами; что касается других спорных вопросов, то их нельзя было рассматривать без разрешения нашего святого отца Папы. Это также встретило полное одобрение Фабера, Кохлея и их товарищей. Итак, в заключение, ответ был дан Фердинандом и теми, кто был с ним одного мнения, что это зависит от наших князей, и это их вина, если не был найден хороший метод согласия; что со своей стороны он был там, чтобы совещаться на дружеской конференции для этой цели, но что они не соизволили встретиться с ним. Что, несмотря на все это, Император не будет возражать против созыва другого сейма, на котором спорные пункты могут обсуждаться с обеих сторон, но при таких условиях, что после каждых дебатов окончательное решение должно быть передано на рассмотрение Его Величества [Императора] и Его Святейшества Папы. Что, тем временем, наши не должны укрепляться новыми союзами и не должны никого склонять к принятию их религии, в то время как союзные договоры, заключенные после Ассамблеи в Нюрнберге, должны быть аннулированы.

Что касается того возражения, что наши князья препятствовали прогрессу договора, то на него было достаточно легко ответить, ибо не было нужды в их личном присутствии, когда они отправили своих докторов и советников с полными полномочиями. Более того, они обещали приехать, если увидят, что урегулирование планируется всерьез. Что касается конференции, то ее они приняли очень охотно, но все условия они полностью отвергли как невыносимые, если не сказать смехотворные; ибо это прямо противоположно тому, что Император обещал во Франкфурте.

Намерение наших противников состояло в том, чтобы расширить свою лигу и сократить нашу; но мы надеемся, что Бог распорядится и устроит нашу судьбу совсем иначе. Как бы то ни было, те, кто на нашей стороне, стремятся продвигать и расширять Царство Христово, насколько это возможно, и держатся своего курса с непреклонной решимостью. Мы не знаем в настоящее время, что Господу будет угодно послать в Своем провидении. Есть часть наших противников, которые громко кричат о войне. Император настолько смущен, что не смеет ее предпринять. Папа, со своей стороны, всерьез готов приложить к этому руку, ибо он сделал предложение через своего посла о трехстах тысячах дукатов для начала. Если бы все те, кто еще не принял нашу религию, только договорились между собой атаковать нас, Император не сделал бы никакой трудности в том, чтобы дать свое имя, если бы это было не по иному мотиву, чем сломить силу Германии, чтобы он мог укротить их всех тем легче; но у него есть одно большое препятствие и помеха на пути, а именно то, что все курфюрсты единодушны в том, что желательно погасить эти гражданские распри, не прибегая к оружию. Герцог Саксонский и маркграф Бранденбургский в союзе с нами. Таким образом, у них нет выбора, кроме как следовать делу, которое они взяли на себя. На архиепископа Кёльнского также можно рассчитывать, ибо он заходит так далеко, что признает, что Церковь нуждается в реформировании, и хорошо видит, что истина на нашей стороне. Пфальцграф также очень желает некоторого реформирования, чего он не может ожидать увидеть осуществленным никакими иными средствами, кроме мирных. Майнц и Трир любят мир и свободу страны, которыми, как они боятся, можно было бы пожертвовать, если бы Император покорил нас. Эти соображения побудили их сопротивляться любому иному ходу действий против нас, кроме мирной конференции, такой, к которой мы призывали. Король Франции не оказывает никакой помощи, кроме как при условии, что их действия регулируются христианским чувством. Его посол — Байзиус, который ничего не знает о предмете спора. Тем не менее, он принимает нас достаточно любезно, когда мы приходим к нему, и счел правильным зайти сюда перед возвращением в свою резиденцию.

Все ученые мужи, прибывшие сюда от нашего имени, вполне согласны друг с другом. Видя, что наши противники занимаются лишь тем, что тешат себя, они сочли за благо отдельно посовещаться о том, как им учредить некое подобие дисциплины в Церкви; но поскольку они не могли прийти к какому-либо заключению, не посоветовавшись с отсутствующими, такими как Лютер, Филипп и другие, и тем более не могли осуществить свой план без согласия князей, они достигли лишь того, что каждый обещал со своей стороны приложить усилия перед князьями и городами, чтобы собрать совещание наших друзей для решения этого вопроса. Это будет самое важное дело, которым нам предстоит заниматься в настоящее время.

Меланхтон еще не прибыл сюда по причине внезапной болезни, а также, возможно, потому, что счел, будто нет нужды спешить с приездом. Что касается меня, то моей единственной целью был отдых, как и у Капитона.

Ваш брат и добрый друг,

Жан Кальвин.

[Франц. копия — Архивы Женевы. № 1250.]

L. — Пьеру Кароли. [218]

Ответ на жалобы Кароли — отказ предоставить ему профессорскую кафедру, пока он не раскается в своих прошлых проступках.

Страсбург, 10 августа 1540 г.

Благодать вам и мир от Господа, чей Дух может дать здравый совет вам и правое желание, а также и нам.

Я предпочел бы, чтобы вы приехали сюда для личного обсуждения примирения, нежели пытались сделать это письменно, особенно таким письмом, как ваше. Вы очень стремитесь показать, что не без веской причины возбудили смуту в Церкви: как будто вообще можно найти честную причину для нарушения церковного мира. Допустим, мы согласимся, что братья обошлись с вами не с той любезностью, которой следовало бы, — разве было правильно или подобающе из-за этого сразу же поднимать такой шум, как вы это сделали? Станете ли вы утверждать, что именно Дух Божий побудил вас вызвать каждого на состязание? Я говорю это не для того, чтобы упрекнуть вас: я хотел бы, чтобы вы позволили мне хранить полное молчание. Но когда вы объединяете в союз с сатаной всех тех, кто, по крайней мере, по вашему мнению, обошелся с вами не так справедливо, как следовало бы, вы сочли бы нас поистине глупцами, если думаете, что подобное обвинение можно оставить без ответа. Вы говорите, что были охвачены таким негодованием, что упрекнули и меня, и Фареля, поскольку мы своими письмами послужили причиной того, что братья в Невшателе не приняли вас. Во-первых, это либо выдумано вами самими, либо ложно передано вам; ибо мне и в голову не приходило писать подобное братьям в Невшателе. В письмах Фареля, насколько я слышал (ибо у меня нет ничего, кроме слухов), с Михаэлем обошлись гораздо суровее, чем с вами. Поскольку я никогда не причинял вам вреда ни словом, ни делом, когда я не нанес вам даже малейшего укола обиды, что же это была за любезность — терзать меня столь диким образом? Если бы я действительно стоял у вас на пути в каком-либо деле личного интереса или продвижения, даже тогда насколько непоследовательным было бы такое поведение для христианина — быть настолько разжигаемым желанием мести, чтобы пуститься в столь беспорядочный образ действий? Поскольку я всегда прежде был вам братом без всякого недоверия, как случилось, что я вдруг стал в вашем представлении еретиком, с которым вы гнушались иметь общение? Не есть ли это сознательное произнесение имени Божьего всуе? Вы говорите, что у вас не было иного выбора, кроме как объявить нас непримиримыми (ибо таково ваше выражение); но поразмыслите, умоляю вас, сами с собой немного, насколько смешным вы себя выставляете, когда ясно, что вы затрубили в трубу посреди мира. Но допустим, что мы со своей стороны дали вам повод, какой смысл вы вкладываете в используемое вами выражение? Безусловно, непримиримым следует считать того, кого, когда вы пытались всеми доступными вам способами умиротворить, вы, однако, не можете ни в какой мере или степени удовлетворить. Когда вы когда-либо находили в нас такую строптивую и упрямую непреклонность? У вас нет ничего против меня, на что вы могли бы пожаловаться, в то время как у меня, напротив, есть самые веские причины для того, чтобы предъявить вам претензии, не говоря уже о чем-то более суровом. Я никогда не помышлял о мести, настолько я был далек от того, чтобы замышлять против вас какое-либо зло. Что касается Фареля, я хотел бы знать, какой вред он мог вам причинить. Он написал просьбу, чтобы никто не был допущен к должности и труду служения, кто оставил церкви, вверенные его попечению. Разве он не должен был так поступить? И нарушение торжественного обязательства ничуть не меньше, когда служитель оставляет церковь, которую он однажды поклялся опекать, чем если бы отец отрекся от своих сыновей. Но вы скажете, что он включил вас в это число, в то время как вы были совершенно свободны от подобного обвинения. Если вы прочтете его письмо, то обнаружите, что это не так. Ибо он не требовал от братьев ничего иного, кроме как усердного расследования; если после того, как это расследование было проведено, вы были оправданы, разве не этого вы должны были желать? Вы отправились в Мец; — насколько же неуместно было с вашей стороны хвастаться перед противниками Христа, что вы прибыли подготовленным и готовым уличить нас в ереси? И, тем не менее, в то же время вы хотели бы сохранить за собой похвальбу, что не предпринимаете ничего против Евангелия. Но какое доказательство вы нам даете? Если кто-то открыто ведет войну со слугой Христа и чинит ему всяческие препятствия, как может такой человек содействовать Царству Христа? Вы едва ли можете сказать, что такой человек вообще на стороне Евангелия. Посмотрите, брат, снова и снова, куда вы идете. У нас служение, никоим образом не отделенное от Христа: если вы сомневаетесь в этом, у нас есть достаточно верное и надежное свидетельство совести. Вы можете льстить себе как угодно, в конце концов вы почувствуете, что, нападая на нас, вы идете против рожна. В то же время, какой вред вы можете нам причинить? Вы назовете нас еретиками. Почему? Среди тех, кто, право, считает вас самих еретиком, хотя в настоящее время они используют вашу клевету для иных целей, нежели предполагалось. Среди истинно благочестивых и ученых людей я вовсе не боюсь, что вы сможете причинить мне какой-либо вред своей клеветой. Все это имеет тенденцию в том направлении, и я хочу, чтобы вы поняли это так, дабы вы осознали перед Богом путь, на который вступили, и не думали защищать себя незаслуженным осуждением других лиц, что не только не имеет под собой ни малейшего основания, но даже лишено приличного предлога. Если я достигну этого, то достаточно, я буду удовлетворен. Но я не хочу, чтобы вы отбрасывали надежду и мужество. Ибо если вы проявите к нам истинные и твердые свидетельства правого сердца, мы готовы немедленно вернуться в полной доброй вере к условиям взаимной благожелательности и доброй воли с вами, забыть все прошлое, простить и полностью изгладить их из памяти. Я хотел бы, чтобы вы могли заглянуть мне в душу; ибо нет ничего, чего я желал бы больше, чем прежде всего примирить вас с Богом, чтобы затем между нами было твердое и прочное согласие. Но поверьте мне на слово, вы никогда не будете полезно служить Господу, если не отбросите это высокомерие и горечь упреков. Поэтому, если вы желаете примириться с нами, мы готовы принять вас как брата; и вы не найдете нас скупыми на дружеские услуги, насколько это в наших силах. Но что касается того пакта или соглашения, которого вы требуете от нас, как мы можем на него согласиться? Чтобы мы обещали устроить вас в определенную церковь — как мы можем это сделать? Во-первых, церкви не в нашем распоряжении, как вы хорошо знаете; затем, с какой совестью мы могли бы обещать это вам, прежде чем мы четко договоримся по вопросу вероучения? Вы не скрываете, что все еще не согласны с нами; и все же вы хотите, чтобы для вас было отведено особое место для преподавания. Взвесьте рассудительно сами с собой, насколько это было бы пристойно. Вы были бы вправе счесть нас хуже болванов, если бы мы уступили вам. Чтобы я мог, наконец, завершить это дело, я прошу вас, чтобы с спокойным и уравновешенным умом вы внимательно рассмотрели все это дело; чтобы вы также обдумали и хорошо взвесили это письмо не на иных весах, кроме как на весах суждения, полностью лишенного гнева. Вы признаете, что, безусловно, нет ничего лучше, чем свернуть с пути, на который вы вступили поначалу в духе злобы. Если вы испытаете нас, я ручаюсь, что с моей стороны не будет недостатка ни в каком дружеском долге по отношению к вам: это Фарель также искренне обещает от себя. Но будьте и вы памятовали о той любви, которую вы требуете с такой строгостью, и дайте некоторое доказательство того, что она регулирует ваше собственное поведение по отношению к другим. Если вы считаете меня более суровым, чем я должен быть, подумайте, чего заслуживают ваши письма; хотя я никоим образом не принимал это во внимание, а лишь то, чтобы быть вам полезным, чего я не видел, как достичь, если не смогу привести вас к признанию вашего греха. Прощайте, мой очень дорогой брат во Господе, если только вы позволите мне любить вас и почитать как брата. Да направит вас Христос Господь Духом совета и благоразумия, чтобы вы могли быстро выбраться из тех опасных скал, на которые вы были загнаны, и направит вас от бурунов благополучно в порт. Фарель желает приветствовать вас и желает, чтобы вы серьезно обратились к Господу, и тогда вы будете готовы вернуться к той дружбе и братскому согласию с нами, с которыми он сам готов вас принять. — Сердечно ваш друг,

Кальвин.

[Латинская переписка Кальвина, Opera, том ix, стр. 29.]

LI. — Вире.

Депутации, отправленные во Францию и Англию — Фонтенблоский эдикт.

Страсбург, 8 октября 1540 г.

Когда прибыло ваше письмо, вторая почта уже была отправлена нашим князьям, с которой наши друзья просили о том посольстве, о котором они ранее договаривались. Затем, чтобы другое также было отправлено к королю Англии, который держит двух епископов [219] и многих братьев в тюрьме, потому что они отказались подписать его безумные указы. Вам не нужно питать никаких сомнений, мой дорогой Вире, что наш Сенат принимает это дело близко к сердцу. Я не говорю о своей собственной тревоге и тревоге наших друзей, чья забота о достойных братьях, однако, затрагивает их больше, чем вы можете себе представить. Если вы думаете, что мы только даем вам добрые слова всякий раз, когда вы не видите того успеха, которого желаете, вы не делаете должной скидки на то, что мы можем иметь право ожидать, и что вы никоим образом не должны приписывать задержку нашей небрежности. Наш Сенат также очень удивлен тем, что к ним не был отправлен обратно ни один гонец хотя бы с каким-то ответом, и не сомневается, что нынешнее положение дел мешает князьям прийти к какому-либо твердому решению. Я перевел Королевский эдикт [220] и позаботился о том, чтобы сохранить его копию. Мы никоим образом не небрежны, но мы не можем при всем нашем усердии неизменно достигать того, чего могли бы желать все добрые люди. Новое препятствие также недавно возникло из-за ссоры графа Вильгельма с Коннетаблем Франции, которая, надеюсь, в конечном итоге приведет к добру. Всякий раз, когда ответ будет доставлен нам, каким бы он ни был, я дам вам знать. О, если бы ответ соответствовал нашим желаниям! Письма, которые прибывают из разных провинций Франции, ничего не говорят об Эдикте; и, конечно, во время перевода его составление вызвало некоторое подозрение, ибо в нем нет ничего от элегантности придворной дикции. Я держу его, однако, при себе, чтобы он не был использован во вред братьям. На каких условиях мы пришли к соглашению с Кароли, вы узнаете вскоре, когда закончится лекция. В настоящее время я также пишу Фарелю то, что он сможет сообщить и вам. Как обычно, я вынужден нести весь удар их злобы и злости. Но поскольку дело закончено, вы также постараетесь, чтобы все старые обиды были устранены. Прощайте, мой брат.