«Письма Марка Туллия Цицерона»

XVI К. ТРЕБАТИЮ ТЕСТЕ (В ГАЛЛИЮ)

РИМ (НОЯБРЬ) В «Троянском коне», как раз в конце, ты помнишь слова: «Слишком поздно они учатся мудрости». Ты, однако, старик, был мудр вовремя. Те твои первые резкие письма были достаточно глупыми, а потом —! Я совсем не виню тебя за то, что ты не был излишне любопытен в отношении Британии. На данный момент, однако, ты, кажется, находишься на зимних квартирах, несколько испытывая недостаток в теплой одежде, и поэтому не заботишься о том, чтобы выходить:

«Не здесь и не там, а везде, Будь мудр и осторожен: Никакой острее стали воин не может нести».

Если бы я имел обыкновение обедать вне дома, я бы не подвел твоего друга Гн. Октавия; которому, однако, я заметил на его неоднократные приглашения: «Прошу прощения, кто вы?» Но, клянусь Геркулесом, шутки в сторону, он милый парень: я хотел бы, чтобы ты взял его с собой! Дай мне знать наверняка, что ты делаешь и собираешься ли ты вообще приезжать в Италию этой зимой. Бальб заверил меня, что ты будешь богат. Говорит ли он на простой римский манер, имея в виду, что ты будешь хорошо обеспечен деньгами, или согласно стоическому изречению, что «все богаты, кто может наслаждаться небом и землей», я узнаю позже. Те, кто приезжает из твоих краев, обвиняют тебя в гордости, потому что говорят, что ты не отвечаешь людям, которые задают тебе вопросы. Однако есть одна вещь, которая тебе понравится: все они соглашаются, говоря, что нет лучшего юриста, чем ты в Самаробриве!

XVII АТТИКУ (В РИМЕ)

МИНТУРНЫ, МАЙ ДА, я достаточно хорошо видел, каковы были твои чувства, когда я расставался с тобой; каковы были мои, я сам себе свидетель. Это делает еще более обязательным для тебя предотвратить принятие дополнительного декрета, чтобы это наше взаимное сожаление не длилось более года. Что касается Анния Сатурнина, твои меры превосходны. Что касается гарантии, прошу тебя, во время твоего пребывания в Риме, дай ее сам. Ты найдешь несколько гарантий на покупку, таких как гарантии на поместья Меммия, или, скорее, Аттилия. Что касается Оппия, это именно то, что я хотел, и особенно то, что ты обязался выплатить ему 800 сестерциев (около 6400 фунтов), которые я полон решимости выплатить в любом случае, даже если мне придется занять для этого, вместо того чтобы ждать последнего дня получения моих собственных долгов.

Теперь я перехожу к той последней строке твоего письма, написанной поперек, в которой ты даешь мне предостережение о твоей сестре. Факты дела таковы. По прибытии в мое поместье в Арпине мой брат пришел навестить меня, и нашей первой темой разговора был ты, и мы обсуждали это очень долго. После этого я перевел разговор на то, что мы с тобой обсуждали в Тускуле, на тему твоей сестры. Я никогда не видел ничего столь нежного и уступчивого, как мой брат был в том случае в отношении твоей сестры: настолько, действительно, что если бы была какая-то причина для ссоры из-за расходов, она не была очевидна. Столько о том дне. На следующий день мы отправились из Арпина. Сельский праздник заставил Квинта остановиться в Аркане; я остановился в Аквине; но мы обедали в Аркане. Ты знаешь его собственность там. Когда мы добрались туда, Квинт сказал самым любезным образом: «Помпония, пригласи дам, я приглашу мужчин». Ничего, как я думал, не могло быть более вежливым, и это, более того, не только в самих словах, но также в его намерении и выражении лица. Но она, в присутствии всех нас, воскликнула: «Я здесь только чужая!» Происхождение этого было, как я думаю, тот факт, что Стаций опередил нас, чтобы присмотреть за обедом. После этого Квинт сказал мне: «Вот, это то, с чем я должен мириться каждый день!» Ты скажешь: «Ну, что это значит?» Многое, и, действительно, она раздражала даже меня: ее ответ был дан с такой ненужной язвительностью, как в словах, так и во взгляде. Я скрыл свое раздражение. Мы все заняли свои места за столом, кроме нее. Однако Квинт посылал ей блюда со стола, от которых она отказалась. Короче говоря, я думал, что никогда не видел ничего более уравновешенного, чем мой брат, или более сердитого, чем твоя сестра: и было много подробностей, которые я опускаю, которые подняли мою желчь больше, чем это сделал Квинт сам. Затем я отправился в Аквину; Квинт остановился в Аркане и присоединился ко мне рано на следующий день в Аквине. Он сказал мне, что она отказалась спать с ним, и когда она была на грани ухода, она вела себя так же, как я видел ее. Нужно ли мне говорить больше? Ты можешь сказать ей самой, что, по моему суждению, она проявила заметное отсутствие доброты в тот день. Я рассказал тебе эту историю более подробно, возможно, чем это было необходимо, чтобы убедить тебя, что ты тоже должен что-то сделать в плане дачи ей наставлений и советов.

Мне остается только попросить тебя выполнить все мои поручения перед отъездом из города; подтолкнуть Помптина и заставить его отправиться; дать мне знать, как только ты покинешь город, и верить, что, клянусь небом, нет ничего, что я люблю и в чем нахожу большее удовольствие, чем ты сам. Я сказал самое нежное прощание тому лучшему из людей, А. Торквату, в Минтурнах, которому я хотел бы, чтобы ты заметил в ходе разговора, что я упомянул его в своем письме.

XVIII М. ПОРЦИЮ КАТОНУ (В РИМЕ)

КИЛИКИЯ (ЯНВАРЬ) Твой собственный огромный престиж и моя неизменная вера в твою непревзойденную добродетель убедили меня в том, насколько важно для меня, чтобы ты был знаком с тем, чего я достиг, и чтобы ты не был невежественен в отношении справедливости и бескорыстия, с которыми я защищал наших союзников и управлял своей провинцией. Ибо если бы ты знал эти факты, я думал, что с большей легкостью обеспечу твое одобрение моих пожеланий.

Войдя в свою провинцию в последний день июля и видя, что время года делает необходимым для меня спешить к армии, я провел всего два дня в Лаодикее, четыре в Апамее, три в Синнаде и столько же в Филомелии. Проведя широко посещаемые судебные заседания в этих городах, я освободил большое количество городов от очень досадных даней, чрезмерных процентов и мошеннических долгов. Опять же, армия, будучи до моего прибытия распущенной чем-то вроде мятежа, и пять когорт — без легата или военного трибуна, и, по сути, фактически без единого центуриона — расположились на квартирах в Филомелии, в то время как остальная часть армии находилась в Ликаонии, я приказал своему легату М. Аннею привести эти пять когорт, чтобы присоединиться к основной армии; и, собрав таким образом всю армию в одном месте, разбить лагерь в Иконии в Ликаонии. Этот приказ был энергично выполнен им, и я сам прибыл в лагерь 24 августа, собрав тем временем, в соответствии с декретом сената, в промежуточные дни сильный корпус резервистов, очень адекватные силы кавалерии и контингент добровольцев из свободных народов и союзных суверенов. Пока это происходило, и когда, после смотра армии, я 28 августа начал свой марш в Киликию, некоторые легаты, посланные ко мне сувереном Коммагены, объявили со всеми признаками паники, хотя и не без некоторого основания, что парфяне вошли в Сирию. Услышав это, я стал очень беспокоиться как за Сирию, так и за свою собственную провинцию, и, по сути, за всю остальную Азию. Соответственно, я решил, что должен вести армию через район Каппадокии, который прилегает к Киликии. Ибо если бы я пошел прямо вниз в Киликию, я мог бы легко удержать саму Киликию, благодаря естественной силе горы Аман — ибо есть только два дефиле, открывающихся в Киликию из Сирии, оба из которых могут быть закрыты незначительными гарнизонами из-за их узкости, и ничего нельзя представить лучше укрепленного, чем Киликия на сирийской стороне — но я был обеспокоен за Каппадокию, которая совершенно открыта на сирийской стороне и окружена царями, которые, даже если они наши друзья в тайне, тем не менее не осмеливаются быть открыто враждебными к парфянам. Соответственно, я разбил свой лагерь на крайнем юге Каппадокии у города Кибистра, недалеко от горы Тавр, с целью одновременно прикрыть Киликию и сорвать планы соседних племен, удерживая Каппадокию. Тем временем, посреди этого серьезного волнения и тревожного ожидания очень грозной войны, царь Дейотар, который по веской причине всегда был высоко почитаем в твоем суждении и моем собственном, а также сената — человек, отличающийся своей доброй волей и лояльностью к римскому народу, а также своим выдающимся мужеством и мудростью — послал легатов сказать мне, что он направляется в мой лагерь со всеми силами. Сильно тронутый его рвением и добротой, я послал ему письмо с благодарностью и призвал его поторопиться. Однако, будучи задержан в Кибистре на пять дней, пока я обдумывал свой план кампании, я спас царя Ариобарзана, чья безопасность была доверена мне сенатом по твоему предложению, от заговора, который, к его удивлению, был сформирован против него: и я не только спас его жизнь, но и приложил усилия также, чтобы обеспечить, чтобы его королевский авторитет уважался. Метрас и Атен (последний был сильно рекомендован мне тобой), которые были изгнаны из-за постоянной вражды царицы Атенаиды, я восстановил в положении высочайшего влияния и благосклонности у царя. Затем, поскольку существовала опасность серьезных военных действий, возникающих в Каппадокии в случае, если священник, как считалось вероятным, что он сделает, защитит себя с оружием — ибо он был молодым человеком, хорошо обеспеченным лошадьми, пехотой и деньгами, и полагающимся на всех тех, кто желал политических перемен любого рода — я устроил так, чтобы он покинул королевство: и чтобы царь, без гражданской войны или призыва к оружию, с полным авторитетом суда, тщательно обеспеченным, удерживал королевство с подобающим достоинством.

Тем временем я получил известия от гонцов и донесения с разных сторон о том, что парфяне и арабы с большими силами подошли к Антиохии и что значительный отряд их конницы, переправившийся в Киликию, был разбит эскадронами моей кавалерии и преторианской когортой, несшей гарнизонную службу в Эпифании. Поэтому, видя, что парфянские силы повернули от Каппадокии и находятся недалеко от границ Киликии, я повел свое войско к Аману форсированным маршем, насколько это было возможно. Прибыв туда, я узнал, что враг отступил от Антиохии и что Бибул находится в Антиохии. Тогда я сообщил Дейотару, который спешил ко мне с большим и сильным отрядом конницы и пехоты и со всеми силами, какие только мог собрать, что не вижу причин для того, чтобы он покидал свои владения, и что в случае каких-либо новых событий я немедленно напишу ему и пошлю за ним. И поскольку моим намерением при прибытии было оказать помощь обеим провинциям, если возникнет необходимость, то теперь я приступил к выполнению того, что с самого начала считал крайне важным для интересов обеих провинций, а именно — к покорению Амана и устранению вечного врага с этой горы. Поэтому я сделал вид, что отступаю от горы и направляюсь в другие части Киликии; пройдя дневной переход от Амана и разбив лагерь 12 октября к вечеру у Эпифании, я с войском налегке совершил такой ночной переход, что к рассвету 13-го числа уже поднимался на Аман. Построив когорты и вспомогательные войска в несколько колонн для атаки — я сам и мой легат Квинт (мой брат) командовали одной, мой легат Г. Помптин — другой, а мои легаты М. Анней и Л. Туллий — остальными, — мы застали врасплох большинство жителей, которые, будучи отрезанными от путей отступления, были перебиты или взяты в плен. Но Эрану, которая была скорее городом, чем деревней, и являлась столицей Амана, а также Сепиру и Коммоны, которые оказывали упорное и длительное сопротивление с рассвета до четырех часов дня — Помптин командовал в той части Амана, — мы взяли, перебив большое число врагов, а также штурмом захватили и сожгли несколько крепостей. После этих операций мы четыре дня стояли лагерем на отрогах Амана, близ Arce Alexandri, и все это время посвятили уничтожению оставшихся жителей Амана и опустошению их земель на той стороне горы, которая принадлежит моей провинции. Совершив это, я увел войско к Пиндениссу, городу элевтерокиликийцев. И поскольку этот город был расположен в очень высоком и сильно укрепленном месте, населен людьми, которые никогда не подчинялись даже царям, и поскольку они укрывали дезертиров и с нетерпением ожидали прибытия парфян, я счел важным для престижа империи подавить их дерзость, чтобы было легче сломить дух всех тех, кто где-либо был настроен враждебно к нашему правлению. Я окружил их частоколом и рвом: я осадил их шестью фортами и огромными лагерями: я штурмовал их с помощью земляных насыпей, навесов и башен: и, применив многочисленные катапульты и лучников, с большим личным трудом и не обременяя союзников и не требуя от них никаких затрат, я довел их до такого крайнего положения, что после того, как все районы их города были разрушены или сожжены, они на пятьдесят седьмой день сдались мне. Их ближайшими соседями были жители Тебры, не менее грабительские и дерзкие: от них после взятия Пиндениссу я получил заложников. Затем я распустил войско на зимние квартиры; и поставил во главе своего брата с приказом разместить людей в деревнях, которые были либо захвачены, либо были настроены враждебно.

Что ж, я хотел бы, чтобы вы были убеждены: если в сенате будет внесено предложение по этим вопросам, я сочту, что мне оказана величайшая честь, если вы подадите свой голос в пользу присуждения мне знака отличия. И что касается этого, хотя я знаю, что в таких делах люди самого почтенного характера привыкли просить и получать просьбы, все же я думаю, что в вашем случае от меня требуется скорее напоминание, чем просьба. Ведь именно вы многократно отмечали меня в своих выступлениях, восхваляли меня до небес в беседах, в панегириках, в самых хвалебных речах в сенате и на народных собраниях: вы тот человек, чьим словам я всегда придавал такой вес, что считал себя достигшим предела своих амбиций, если ваши уста присоединялись к хору моих восхвалений. Наконец, как я помню, именно вы сказали, голосуя против суппликации в честь одного прославленного и знатного лица, что проголосовали бы за нее, если бы предложение касалось того, что он совершил в городе в качестве консула. Именно вы также проголосовали за предоставление мне суппликации, хотя я был лишь гражданским лицом, не «за добрые заслуги перед государством», как это делалось во многих случаях, а, как я помню, «за спасение государства». Я упускаю из виду то, что вы разделили ненависть, которую я возбудил, опасности, которым я подвергался, все бури, с которыми я столкнулся, и что вы были полностью готовы разделить их гораздо полнее, если бы я позволил; и, наконец, то, что вы считали моего врага своим; чью смерть даже — показывая мне ясно, как высоко вы меня ценили — вы одобрили, поддержав дело Милона в сенате. С другой стороны, я засвидетельствовал вам то, что не считаю основанием для вашей благодарности, но как искреннее выражение подлинного мнения: ибо я не ограничивался молчаливым восхищением вашими выдающимися добродетелями — кто ими не восхищается? Но во всех видах речей, будь то в сенате или в суде; во всех видах сочинений, греческих или латинских; наконец, во всех различных отраслях моей литературной деятельности я провозглашал ваше превосходство не только над современниками, но и над теми, о ком мы слышали в истории.

Вы спросите, быть может, почему я придаю такую ценность тому или иному знаку поздравления или комплимента со стороны сената. Я буду откровенен с вами, как того требуют наши общие вкусы и взаимные добрые услуги, наша тесная дружба, более того, близость наших отцов. Если когда-либо был кто-то, кто по природной склонности, а еще больше, я думаю, по разуму и размышлению, был чужд пустой похвалы и комментариев толпы, то это, безусловно, я. Свидетель тому — мое консульство, в котором, как и в остальной жизни, я признаюсь, что страстно стремился к объектам, способным принести истинную славу: просто славу ради самой славы я никогда не считал предметом честолюбия. Соответственно, я не только отказался от провинции после того, как были поданы голоса за ее снаряжение, но также и от почти верной надежды на триумф; и, наконец, священство, хотя, как я думаю, вы согласитесь со мной, я мог бы получить его без особых трудностей, я не пытался заполучить. Однако после моего несправедливого изгнания — которое вы всегда клеймили как бедствие для Республики и скорее как честь, чем бедствие для меня самого — я хотел, чтобы были зафиксированы некоторые весьма значительные знаки одобрения со стороны сената и римского народа. Соответственно, во-первых, я впоследствии пожелал получить авгурат, о чем раньше не беспокоился; и комплимент, обычно оказываемый сенатом в случае успеха на войне, хотя и игнорировавшийся мною в прежние времена, теперь я считаю желаемым объектом. То, что вы должны одобрить и поддержать это мое желание, в котором вы можете проследить сильное стремление залечить раны, нанесенные мне моим изгнанием, хотя я немного ранее заявлял, что не буду просить об этом, я теперь искренне прошу вас: но только при условии, что вы не сочтете мои скромные услуги ничтожными и незначительными, но такими по своей природе и важности, что многие за гораздо менее значительные успехи получали высшие почести от сената. Я также, кажется, заметил это — ибо вы знаете, как внимательно я всегда слушаю вас, — что при предоставлении или отказе в почестях вы привыкли смотреть не столько на конкретные достижения, сколько на характер, принципы и поведение полководцев. Что ж, если вы примените этот критерий к моему случаю, вы обнаружите, что со слабым войском моей сильнейшей поддержкой против угрозы весьма грозной войны были моя справедливость и чистота поведения. С ними в качестве моих помощников я совершил то, чего никогда не смог бы совершить никаким количеством легионов: среди союзников я создал самую теплую преданность вместо самого крайнего отчуждения; самую полную лояльность вместо самого опасного недовольства; и их дух, встревоженный перспективой перемен, я вернул к чувствам привязанности к старому правлению.

Но я слишком много сказал о себе, особенно вам, в ком одном обиды всех наших союзников находят слушателя. Вы узнаете правду от тех, кто считает себя воскресшим благодаря моему управлению. И хотя все почти единодушно будут хвалить меня в вашем присутствии, как я больше всего желаю быть восхваляемым, так и два ваших главных клиентских государства — остров Кипр и царство Каппадокия — скажут вам обо мне также. Так же, думаю, поступит и Дейотар, который привязан к вам с особой теплотой. Теперь, если эти вещи выше обычного уровня, и если во все времена было реже найти людей, способных победить свои собственные желания, чем способных победить вражескую армию, то вполне согласуется с вашими принципами, когда вы находите эти более редкие и трудные добродетели в сочетании с успехом на войне, рассматривать этот самый успех как более полный и славный.

У меня остался только один последний ресурс — философия: и заставить ее ходатайствовать за меня, как будто я сомневался в эффективности простой просьбы: философия, лучший друг, который у меня когда-либо был за всю мою жизнь, величайший дар, который был дарован богами человечеству. Да! это общее сочувствие в интересах и занятиях — наша неразлучная преданность и привязанность к которым с юности заставили нас стать почти уникальными примерами людей, привносящих ту истинную и древнюю философию (которую некоторые считают лишь занятием досуга и праздности) на форум, в совет и в самый лагерь — ходатайствует за дело моей славы перед вами: и я не думаю, что Катон может с чистой совестью сказать ей «нет». Поэтому я хотел бы, чтобы вы убедили себя в том, что если мое донесение станет основанием для оказания мне этого комплимента с вашего согласия, я сочту, что самое заветное желание моего сердца было исполнено благодаря вашему влиянию и вашей дружбе.

XIX АТТИКУ (В ЭПИР)

LAODTCEA, 22 FEBRUARY Я ПОЛУЧИЛ ваше письмо на пятый день до Терминалий (19 февраля) в Лаодикее. Я был в восторге, читая его, ибо оно было наполнено привязанностью, добротой и активным и любезным нравом. Поэтому я отвечу на него предложение за предложением — ибо такова ваша просьба — и я не буду вводить свою собственную структуру, а буду следовать вашему порядку.

Вы говорите, что последнее письмо, которое вы получили от меня, было из Кибистры, датированное 21 сентября, и вы хотите знать, какие из ваших я получил. Почти все, которые вы упоминаете, кроме того, которое, как вы говорите, вы передали гонцам Лентула в Эквотутике и Брундизии. Поэтому ваше усердие не было потрачено впустую, как вы опасаетесь, а было чрезвычайно хорошо вложено, если, конечно, вашей целью было доставить мне удовольствие. Ибо я никогда ничему не был так рад. Я чрезвычайно рад, что вы одобряете мою сдержанность в случае с Аппием и мою независимость даже в случае с Брутом: а я думал, что может быть несколько иначе. Ибо Аппий во время своего путешествия прислал мне два или три довольно ворчливых письма, потому что я отменил некоторые из его решений. Это в точности как если бы врач, после того как пациент был передан другому врачу, решил бы сердиться на последнего, если тот изменил некоторые из его предписаний. Таким образом, Аппий, пролечив провинцию по системе истощения, кровопускания и удаления всего, что только мог, и передав ее мне в состоянии крайнего истощения, не может вынести того, что я лечу ее по питательной системе. Тем не менее, он иногда сердится на меня, в другое время благодарит; ибо ничто из того, что я делаю, не сопровождается какими-либо размышлениями о нем. Его раздражает только несходство моей системы. Ибо что может быть более разительным отличием — при его правлении провинция истощена расходами на содержание и убытками, при моем — ни пенни не взыскано ни с частных лиц, ни с общественных организаций? Зачем говорить о его префектах, штате и легатах? Или даже о грабежах, распущенности и оскорблениях? В то время как при нынешнем положении дел ни один частный дом, клянусь Геркулесом, не управляется с такой системой или на таких строгих принципах, и не дисциплинирован так хорошо, как вся моя провинция. Некоторые друзья Аппия придают этому смехотворное толкование, полагая, что я желаю хорошей репутации, чтобы оттенить его плохую, и действую правильно не ради собственного кредита, а чтобы набросить тень на него. Но если Аппий, как указывало письмо Брута, пересланное вами, выражает мне благодарность, я удовлетворен. Тем не менее, в этот самый день, когда я пишу это, до рассвета, я подумываю об отмене многих его несправедливых назначений и решений.

Теперь я перехожу к Бруту, чью дружбу я принял со всей возможной искренностью по вашему совету. Я даже начал испытывать к нему подлинную привязанность — но здесь я останавливаюсь, чтобы не обидеть вас: ибо не думайте, что есть что-то, чего я желаю больше, чем выполнить его поручения, или что есть что-то, о чем я больше заботился. Теперь он дал мне целый том поручений, и вы уже говорили со мной о тех же делах. Я продвигал их с величайшей энергией. Прежде всего, я оказал такое давление на Ариобарзана, что он выплатил ему таланты, которые обещал мне. Пока царь был со мной, дело шло отлично: позже его начали теснить бесчисленные агенты Помпея. Теперь Помпеи сам по себе имеет больше влияния, чем все остальные вместе взятые, по многим причинам, и особенно потому, что существует мнение, что он едет, чтобы возглавить Парфянскую войну. Однако даже он должен мириться со следующей шкалой выплат: каждые тридцать дней тридцать три аттических таланта (7920 фунтов), и это собрано специальными налогами: и этого недостаточно для ежемесячных процентов. Но наш друг Гней — легкий кредитор: он стоит в стороне от своего капитала, довольствуется процентами, и даже ими не в полном объеме. Царь не платит никому другому, да и не способен на это: ибо у него нет казны, нет регулярного дохода. Он взимает налоги по методу Аппия. Они едва приносят достаточно, чтобы удовлетворить проценты Помпея. У царя есть два или три очень богатых друга, но они держатся за свое так же энергично, как вы или я. Со своей стороны, тем не менее, я не перестаю посылать письма, прося, убеждая, упрекая царя. Дейотар также сообщил мне, что послал к нему эмиссаров по делам Брута: что они принесли ему ответ, что у него нет денег. И, клянусь Геркулесом, я верю, что это так; ничто не может быть обобрано чище, чем его царство, или быть более нуждающимся, чем царь. Соответственно, я подумываю либо о том, чтобы отказаться от своего опекунства, либо, как сделал Сцевола от имени Глабриона, о том, чтобы прекратить выплаты вообще — как основного долга, так и процентов. Однако я предоставил префектуры, которые обещал Бруту через вас, М. Скаптию и Л. Гавию, которые действовали как агенты Брута в царстве: ибо они не вели дела в моей собственной провинции. Вы помните, что я поставил это условие, чтобы он мог иметь столько префектур, сколько пожелает, лишь бы это не было для человека, занимающегося бизнесом. Соответственно, я дал ему две другие, кроме того: но люди, для которых он их просил, покинули провинцию. Теперь о деле саламинцев, которое, как я вижу, стало для вас также новостью, как и для меня. Ибо Брут никогда не говорил мне, что деньги были его собственными. Напротив, у меня есть его собственный документ, содержащий слова: «Саламинцы должны моим друзьям М. Скаптию и П. Матинию сумму денег». Он рекомендует их мне: он даже добавляет, как бы в качестве шпоры для меня, что он поручился за них на большую сумму. Мне удалось договориться, чтобы они платили с процентами в течение шести лет по ставке двенадцать процентов, и добавляли ежегодно к основной сумме. Но Скаптий потребовал сорок восемь процентов. Я боялся, что если он получит это, вы сами перестанете питать ко мне какую-либо привязанность. Ибо я отступил бы от своего собственного эдикта и полностью разорил бы государство, которое находилось под защитой не только Катона, но и самого Брута, и было получателем милостей от меня самого. И вот, в этот самый момент Скаптий нападает на меня с письмом от Брута, в котором говорится, что его собственное имущество находится под угрозой — факт, о котором Брут никогда не говорил ни мне, ни вам. Он также просил, чтобы я предоставил префектуру Скаптию. Это была та самая оговорка, которую я сделал вам — «не человеку, занимающемуся бизнесом»: и если кому-то, то такому человеку, как этот — нет, ибо он был префектом у Аппия и, по сути, имел несколько эскадронов кавалерии, с которыми держал сенат в такой тесной осаде в их собственном зале заседаний на Саламине, что пять сенаторов умерли от голода. Соответственно, в первый же день моего вступления в провинцию, когда кипрские легаты уже посетили меня в Эфесе, я отдал приказ кавалерии немедленно покинуть остров. По этим причинам я полагаю, что Скаптий написал некоторые нелестные замечания обо мне Бруту. Однако мое чувство таково: если Брут считает, что я должен был решить в пользу сорока восьми процентов, хотя по всей моей провинции я признавал только двенадцать процентов и установил это правило в своем эдикте с согласия даже самых алчных ростовщиков; если он жалуется на мой отказ в префектуре человеку, занимающемуся бизнесом, в чем я отказал нашему другу Торквату в случае с вашим протеже Ламием, и самому Помпею в случае с Секстом Стацием, не обидев ни одного из них; если, наконец, он раздражен моим отзывом кавалерии, я действительно почувствую некоторое огорчение от того, что он сердится на меня, но гораздо большее огорчение от того, что он оказался не тем человеком, каким я его считал. Столько Скаптий признает — что у него была возможность в моем суде забрать с собой всю сумму, разрешенную моим эдиктом. Я добавлю факт, который, боюсь, вы можете не одобрить. Проценты должны были перестать начисляться (я имею в виду проценты, разрешенные моим эдиктом), но я убедил саламинцев ничего не говорить об этом. Они уступили мне, это правда, но что с ними будет, если сюда приедет Павел? Однако я предоставил все это в пользу Брута, который пишет вам очень добрые письма обо мне, но мне самому, даже когда у него есть просьба, пишет обычно тоном высокомерия, надменности и оскорбительного превосходства. Вы, однако, надеюсь, напишете ему по этому делу, чтобы я мог знать, как он воспринимает то, что я сделал. Ибо вы скажете мне. Я, правда, написал вам полный и тщательный отчет в предыдущем письме, но я хотел, чтобы вы ясно поняли, что я не забыл того, что вы сказали мне в одном из своих писем: что если я не привезу из этой провинции ничего, кроме его доброй воли, я сделаю достаточно. Безусловно, раз вы так хотите: но я предполагаю, что мои отношения с ним лишены нарушения долга с моей стороны. Что ж, тогда по моему указу выплата денег Стацию является законной: справедливо ли это, вы должны судить сами — я не буду апеллировать даже к Катону. Но не думайте, что я бросил ваши увещевания на ветер: они глубоко запали мне в душу. Со слезами на глазах вы призывали меня заботиться о своей репутации. Получал ли я когда-нибудь письмо от вас без упоминания той же темы? Итак, пусть кто хочет сердится, я вынесу это: «ибо правда на моей стороне», особенно потому, что я дал шесть книг в качестве залога, так сказать, за свое хорошее поведение. Я очень рад, что они вам нравятся, хотя в одном пункте — о Гнее Флавии, сыне Анния — вы ставите под сомнение мою историю. Он, правда, не жил до децемвиров, ибо был курульным эдилом, должность, созданная много лет спустя после децемвиров. Какую пользу он принес, опубликовав фасты? Предполагается, что таблица, содержащая их, скрывалась до определенной даты, чтобы информацию о днях для ведения дел приходилось искать у небольшой клики. И действительно, несколько наших авторитетов сообщают, что писец по имени Гней Флавий опубликовал фасты и составил формы судопроизводства — так что не думайте, что я, или скорее Африкан (ибо он является представителем), выдумал этот факт. Так вы заметили замечание о «действии актера», да? Вы подозреваете злонамеренный смысл: я писал со всей простотой.

Вы говорите, что Филотимус рассказал вам о том, что меня приветствовали императором. Но я уверен, что, поскольку вы сейчас в Эпире, вы получили мои собственные письма по всему этому вопросу, одно из Пиндениссу после его взятия, другое из Лаодикеи, оба доставлены вашим собственным гонцам. По этим событиям, из опасения несчастных случаев на море, я отправил публичное донесение в Рим в двух экземплярах двумя разными почтовыми курьерами.

Что касается моей Туллии, я согласен с вами, и я написал ей и Теренции, давая свое согласие. Ибо вы уже сказали в предыдущем письме ко мне: «и я хотел бы, чтобы вы вернулись к своему старому кругу». Не было необходимости изменять письмо, которое вы отправили с Меммием: ибо я гораздо больше предпочитаю принять этого человека от Понтидии, чем другого от Сервилии. Поэтому возьмите нашего друга Савфея в советники. Он всегда был ко мне расположен, а теперь, полагаю, тем более, так как он обязан был принять привязанность Аппия ко мне вместе с остальным имуществом, которое он унаследовал. Аппий часто показывал, как высоко он меня ценил, и особенно в процессе Бурсы. Действительно, вы избавите меня от серьезного беспокойства.

Мне не нравится оговорка Фурния. Ибо, по сути, нет такого положения вещей, которое пугало бы меня, кроме именно того, которое он делает единственным исключением. Но я написал бы вам очень подробно на эту тему, если бы вы были в Риме. Я не удивлен, что вы возлагаете всю свою надежду на мир на Помпея: я верю, что это правда, и, на мой взгляд, вы должны вычеркнуть свое слово «неискренность». Если мое расположение тем несколько хаотично, вините себя: ибо я следую вашему собственному случайному порядку.

Мой сын и племянник очень любят друг друга. Они вместе занимаются уроками и упражнениями; но, как Исократ говорил об Эфоре и Феопомпе, одному нужны вожжи, другому — шпоры. Я намерен дать Квинту toga virilis на Либералии. Ибо его отец поручил мне сделать это. И я буду соблюдать этот день, не принимая во внимание интеркаляцию. Я очень люблю Дионисия: мальчики, однако, говорят, что он впадает в безумную ярость. Но в конце концов, не могло бы быть человека более образованного, более чистого характера или более привязанного к вам и ко мне. Похвалы, которые вы слышите о Терме и Силии, вполне заслужены: они ведут себя самым достойным образом. Вы можете сказать то же самое о М. Нонии, Бибуле и обо мне, если хотите. Я только хотел бы, чтобы у Скрофы была возможность сделать то же самое: ибо он отличный парень. Остальные не делают большой чести политике Катона. Большое спасибо за то, что порекомендовали мое дело Гортензию. Что касается Амиана, Дионисий думает, что надежды нет. Я не нашел ни следа Теренция. Маераген был, безусловно, убит. Я совершил поездку по его округу, в котором не осталось ни одного живого существа. Я не знал об этом, когда говорил с вашим человеком Демокритом. Я заказал сервиз из Розианской керамики. Но, эй! о чем вы думаете? Вы обычно подаете нам обед из трав на тарелках с рисунком папоротника и самые сверкающие корзины: чего мне ожидать, что вы дадите на фарфоре? Я заказал рог для Фемия: один обязательно найдется; я только надеюсь, что он сыграет что-нибудь достойное его.

Существует угроза Парфянской войны. Донесение Кассия было пустым хвастовством: донесение Бибула не прибыло: когда оно будет прочитано, я думаю, сенат наконец будет встревожен. Я сам в серьезной тревоге. Если, как я надеюсь, мое правление не будет продлено, мне осталось бояться только июня и июля. Пусть будет так! Бибул будет держать их в узде два месяца. Что случится с человеком, которого я оставлю за главного, особенно если это мой брат? Или, опять же, что случится со мной, если я не покину свою провинцию так скоро? Это большая неприятность. Однако я договорился с Дейотаром, что он присоединится к моему лагерю в полном составе. У него тридцать когорт по четыреста человек в каждой, вооруженных на римский манер, и две тысячи кавалерии. Этого будет достаточно, чтобы продержаться до прибытия Помпея, который в письме ко мне указывает, что дело будет передано в его руки. Парфяне зимуют в римской провинции. Ород ожидается лично. Короче говоря, это серьезное дело. Что касается эдикта Бибула, нет ничего нового, кроме оговорки, о которой вы сказали в своем письме: «что он отражает чрезмерную суровость к нашему сословию». У меня, однако, есть оговорка в моем собственном эдикте эквивалентной силы, но менее открыто выраженная (производная от азиатского эдикта К. Муция, сына Публия) — «при условии, что достигнутое соглашение не является таким, которое не может быть в силе по справедливости». Я следовал Сцеволе во многих пунктах, среди прочих в этом — что греки считают хартией свободы — что греки должны решать споры между собой в соответствии со своими собственными законами. Но мой эдикт был сокращен моим методом разделения, так как я счел правильным опубликовать его под двумя заголовками: первый, исключительно применимый к провинции, касался счетов муниципалитетов, долга, процентной ставки, контрактов, всех правил, также относящихся к откупщикам: второй, включающий то, что нельзя удобно совершить без эдикта, относился к наследствам, владению и продаже, назначению получателей, все из которых по обычаю приносятся в суд и урегулируются в соответствии с эдиктом: третий раздел, охватывающий остальные департаменты судебных дел, я оставил неписаным. Я объявил, что в отношении этого класса дел я буду приспосабливать свои решения к тем, что приняты в Риме: я соответственно делаю это и вызываю всеобщее удовлетворение. Греки, действительно, ликуют, потому что у них неримские присяжные.

«Да», скажете вы, «очень плохого сорта». Что с того? Они, по крайней мере, воображают, что получили «автономию». Вы в Риме, я полагаю, имеете людей высокого характера в этом качестве — Тупиона сапожника и Веттия брокера! Вы, кажется, хотите знать, как я обращаюсь с откупщиками. Я балую, потакаю, хвалю и чту их: я, однако, устраиваю так, чтобы они никого не притесняли. Самое удивительное, что даже Сервилий поддерживал ставки ростовщичества, внесенные в их контракты. Моя линия такова: я назначаю день довольно отдаленный, до которого, если они заплатили, я объявляю, что признаю только двенадцать процентов: если они не заплатили, ставка будет согласно контракту. Результат в том, что греки платят по разумной процентной ставке, а откупщики полностью удовлетворены, получая в полной мере то, что я упомянул — хвалебные речи и частые приглашения. Нужно ли говорить больше? Они все в таких отношениях со мной, что каждый считает себя моим самым близким другом. Однако, (греческая фраза) — вы знаете остальное.

Что касается статуи Африкана — какая путаница! Но именно это меня и заинтересовало в вашем письме. Вы действительно серьезно? Неужели нынешний Метелл Сципион не знает, что его прадед никогда не был цензором? Ведь статуя, помещенная на большой высоте в храме Опс, не имела никакой надписи, кроме CENS, в то время как на статуе возле Геркулеса Поликлеса есть также надпись CENS, и что это статуя того же человека, доказывается позой, одеждой, кольцом и самим сходством. Но, клянусь Геркулесом, когда я заметил в группе позолоченных конных статуй, помещенных нынешним Метеллом на Капитолии, статую Африкана с именем Серапиона, начертанным под ней, я подумал, что это ошибка мастера. Теперь я вижу, что это ошибка Метелла. Какая шокирующая историческая ошибка! Ибо то, что касается Флавия и фастов, если это ошибка, то она разделяется всеми, и вы были совершенно правы, подняв этот вопрос. Я следовал мнению, которое проходит через почти всех историков, как это часто бывает с греческими писателями. Например, разве не говорят они все, что Эвполид, поэт древней комедии, был брошен в море Алкивиадом во время его плавания в Сицилию? Эратосфен опровергает это: ибо он приводит некоторые пьесы, поставленные им после этой даты. Разве этот тщательный историк, Дурис Самосский, высмеян из суда, потому что он, вместе со многими другими, совершил эту ошибку? Разве не утверждал, опять же, каждый писатель, что Залевк составил конституцию для локрийцев? Должны ли мы из-за этого считать Теофраста полностью дискредитированным, потому что ваш любимый Тимей атаковал его утверждение? Но не знать, что собственный прадед никогда не был цензором, постыдно, особенно потому, что со времени его консульства ни один Корнелий не был цензором при его жизни.

Что касается того, что вы говорите о Филотимусе и выплате 20 600 сестерциев, я слышал, что Филотимус прибыл на Херсонес около 1 января: но до сих пор я не получил от него ни слова. Остаток, причитающийся мне, Камилл пишет мне, что получил; я не знаю, сколько это, и мне не терпится узнать. Однако мы поговорим об этом позже, и с большей выгодой, возможно, когда встретимся? Но, мой дорогой Аттик, это предложение почти в конце вашего письма доставило мне большое беспокойство. Ибо вы говорите: «Что еще можно сказать?» и затем вы продолжаете умолять меня самыми нежными словами не забывать о своей бдительности и следить за тем, что происходит. Вы слышали что-нибудь о ком-нибудь? Я уверен, что ничего подобного не произошло. Нет, нет, этого не может быть! Это никогда не ускользнуло бы от моего внимания, и не ускользнет. И все же это ваше напоминание, так тщательно сформулированное, кажется, намекает на что-то.

Что касается М. Октавия, я здесь снова повторяю, что ваш ответ был превосходным: я хотел бы, чтобы он был еще немного более позитивным. Ибо Целий прислал мне вольноотпущенника и тщательно написанное письмо о некоторых пантерах, а также о гранте от штатов. Я ответил, что, что касается последнего, я очень расстроен, если мой образ действий все еще неясен, и если в Риме не знают, что ни пенни не было взыскано с моей провинции, кроме как для выплаты долга; и я объяснил ему, что неприлично как мне просить деньги, так и ему получать их; и я посоветовал ему (ибо я действительно привязан к нему), что, после преследования других, он должен быть особенно осторожен в своем собственном поведении. Что касается первой просьбы, я сказал, что это несовместимо с моим характером, чтобы жители Кибиры охотились за государственный счет, пока я губернатор.

Лепта прыгает от радости на ваше письмо. Оно действительно красиво написано и представило меня в очень приятном свете в его глазах. Я очень обязан вашей маленькой дочери за то, что она так настойчиво просила вас передать мне ее любовь. Это очень любезно со стороны Пилии также; но доброта вашей дочери больше, потому что она посылает сообщение тому, кого никогда не видела. Поэтому, пожалуйста, передайте мою любовь обеим в ответ. День, которым было датировано ваше письмо, последний день декабря, приятно напомнил мне о той моей славной клятве, которую я не забыл. Я был гражданским Магнусом в тот день.

Вот ваш ответ на письмо! Не как вы любезно просили, «золото за бронзу», а око за око. О, но вот еще одна маленькая записка, которую я не оставлю без ответа. Лукцей, честное слово, мог бы получить хорошую цену за свою Тускуланскую собственность, если только, быть может, его флейтист не является неотъемлемой частью (ибо таков его обычай), и я хотел бы знать, в каком она состоянии. Наш друг Лентул, я слышал, выставил все на продажу, кроме своей Тускуланской собственности. Я хотел бы видеть этих людей избавленными от их затруднений, Цестия также, и вы можете добавить Целия, ко всем из которых относится строка,

«Стыдно отступить, но страшно взять».

Я полагаю, вы слышали о плане Куриона по отзыву Меммия. О долге, причитающемся от Эгнатия из Сидицина, я не без некоторой надежды, хотя она и слабая. Пинарий, которого вы рекомендовали мне, серьезно болен, и за ним очень тщательно ухаживает Дейотар. Так что вот ответ и на вашу записку.

Пожалуйста, говорите со мной на бумаге как можно чаще, пока я в Лаодикее, где я буду до 15 мая: и когда вы доберетесь до Афин, во всяком случае, пришлите мне почтовых курьеров, ибо к тому времени мы будем знать о делах в городе и распоряжениях относительно провинций, урегулирование всего этого было назначено на март.

Но послушайте! Вы уже вытрясли из Цезаря через посредничество Герода пятьдесят аттических талантов? В этом деле вы, я слышал, вызвали великий гнев со стороны Помпея. Ибо он думает, что вы схватили деньги, по праву принадлежащие ему, и что Цезарь будет не менее расточителен в своем строительстве в Nemus Diame.

Мне все это рассказал П. Ведий, человек довольно легкомысленный, но все же близкий друг Помпея. Этот Ведий приехал встретить меня с двумя колесницами, каретой и лошадьми, седаном и большой свитой слуг, за которых, если Курион провел свой закон, ему придется заплатить пошлину в сто сестерциев за каждого. В колеснице также был собакоголовый бабуин, а также несколько диких ослов. Я никогда не видел более экстравагантного дурака. Но самое лучшее во всем этом — вот что. Он остановился в Лаодикее у Помпея Виндулла. Там он оставил свое имущество, когда приехал повидаться со мной. Тем временем Виндулл умирает, и его имущество, как предполагается, переходит к Помпею Великому. Гай Венноний приходит в дом Виндулла: когда, ставя печать на все товары, он натыкается на багаж Ведия. В нем найдены пять маленьких портретных бюстов замужних дам, среди которых один — жены вашего друга — «зверь», действительно, быть близким с таким парнем! и жены Лепида — такой же покладистый, как его имя, чтобы принимать это так спокойно! Я хотел, чтобы вы знали эти историйки между прочим; ибо у нас обоих есть неплохой вкус к сплетням. Есть еще одна вещь, которую я хотел бы, чтобы вы обдумали. Мне сказали, что Аппий строит пропилеи в Элевсине. Был бы я глупо тщеславен, если бы я тоже построил их в Академии? «Думаю, да», скажете вы. Что ж, тогда напишите и скажите мне, что таково ваше мнение. Что касается меня, я глубоко привязан к самим Афинам. Я хотел бы, чтобы существовал какой-то памятник мне. Я ненавижу фальшивые надписи на статуях, действительно представляющих других людей. Но решите это, как вам угодно, и будьте любезны сообщить мне, на какой день приходятся римские мистерии, и как вы провели зиму. Берегите свое здоровье. Датировано 765-м днем после битвы при Левктрах!

XX М. ПОРЦИЙ КАТОН ЦИЦЕРОНУ (В КИЛИКИЮ) РИМ (ИЮНЬ) Я с радостью подчиняюсь призыву государства и нашей дружбы, радуясь тому, что ваша добродетель, честность и энергия, уже известные дома в важнейший кризис, когда вы были гражданским лицом, должны быть сохранены за рубежом с той же тщательностью теперь, когда вы имеете военное командование. Поэтому то, что я мог добросовестно сделать, изложив в хвалебных выражениях, что провинция была защищена вашей мудростью; что царство Ариобарзана, как и сам царь, были сохранены; и что чувства союзников были возвращены к лояльности нашей империи — это я сделал речью и голосованием. То, что была декретирована благодарность, я рад, если вы предпочитаете, чтобы мы благодарили богов, а не приписывали вам успех, который ни в чем не был оставлен на волю случая, но был обеспечен для Республики вашей собственной выдающейся осмотрительностью и самообладанием. Но если вы думаете, что благодарность является презумпцией в пользу триумфа, и поэтому предпочитаете, чтобы удача имела кредит, а не вы сами, позвольте мне напомнить вам, что триумф не всегда следует за благодарностью; и что это честь гораздо более блестящая, чем триумф, когда сенат объявляет свое мнение, что провинция была удержана скорее честностью и мягкостью ее губернатора, чем силой армии или благосклонностью небес: и это то, что я имел в виду выразить своим голосованием. И я пишу это вам более подробно, чем обычно пишу, потому что я хочу превыше всего, чтобы вы думали обо мне как о человеке, старающемся убедить вас, что я желал вам того, что считал для вашей высшей чести, и рад, что вы получили то, что предпочли ей. Прощайте: продолжайте любить меня; и, кстати, тем, как вы совершите свое возвращение домой, обеспечьте союзникам и Республике преимущества вашей честности и энергии.

XXI М. ПОРЦИЮ КАТОНУ (В РИМ)

(АЗИЯ, СЕНТЯБРЬ) «Очень рад я быть восхваляемым» — говорит Гектор, кажется, у Невия — «тобою, почтенный старец, который сам был восхваляем». Ибо, безусловно, похвала сладка, когда она исходит от тех, кто сами жили в высокой репутации. Что касается меня, нет ничего, чего я не считал бы достигнутым либо поздравлением, содержащимся в вашем письме, либо свидетельством, данным мне в вашей сенатской речи: и это было одновременно высшим комплиментом и величайшим удовлетворением для меня, что вы добровольно уступили дружбе то, что вы прозрачно уступили истине. И если бы, я не говорю все, но если бы многие были Катонами в нашем государстве — в котором удивительно, что есть хотя бы один — какую триумфальную колесницу или лавр я сравнил бы с похвалой от вас? Ибо в отношении моих чувств и ввиду идеальной честности и тонкости вашего суждения, ничто не может быть более комплиментарным, чем ваша речь, которая была скопирована для меня моими друзьями. Но причину моего желания, ибо я не назову это стремлением, я объяснил вам в предыдущем письме. И даже если она не кажется вам полностью достаточной, она, по крайней мере, ведет к этому выводу — не к тому, что честь является чем-то, вызывающим чрезмерное желание, но все же является той, которую, если она предложена сенатом, безусловно, не следует отвергать. Теперь я надеюсь, что этот Дом, учитывая труды, которые я понес от имени государства, не сочтет меня недостойным чести, особенно той, которая стала делом обычая. И если это окажется так, все, о чем я прошу вас, это — чтобы использовать ваши собственные самые дружеские слова — поскольку вы оказали мне то, что по вашему суждению является высшим комплиментом, вы все равно «будете рады», если мне посчастливится получить то, что я сам предпочел. Ибо я вижу, что вы действовали, чувствовали и писали в этом смысле: и сами факты показывают, что комплимент, оказанный мне суппликацией, был приятен вам, так как ваше имя фигурирует в декрете: ибо декреты сената такого рода, я знаю, обычно составляются самыми теплыми друзьями человека, которого касается эта честь. Я надеюсь, скоро увижу вас, и пусть это будет в лучшем состоянии политических дел, чем предвещают мои страхи!

XXII ТИРОНУ (В ПАТРЫ) BRUNDISIUM, 26 NOVEMBER. ЦИЦЕРОН и его сын тепло приветствуют Тирона. Мы расстались с вами, как вы знаете, 2 ноября. Мы прибыли в Левкаду 6 ноября, 7-го — в Акций. Там мы были задержаны до 8-го штормом. Оттуда 9-го мы прибыли на Коркиру после очаровательного путешествия. На Коркире мы были задержаны плохой погодой до 15-го. 16-го мы продолжили наше путешествие в Кассиопу, гавань Коркиры, на расстояние 120 стадиев. Там мы были задержаны ветрами до 22-го. Многие из тех, кто в этот интервал нетерпеливо пытались совершить переход, потерпели кораблекрушение. 22-го, после обеда, мы подняли якорь. Оттуда с очень нежным южным ветром и ясным небом в течение той ночи и следующего дня мы прибыли в приподнятом настроении на итальянскую землю в Гидрунт, и с тем же ветром на следующий день — то есть 24 ноября — в 10 часов утра мы достигли Брундизия, и точно в то же время, что и мы, Теренция (которая очень высоко ценит вас) совершила свой въезд в город. 26-го в Брундизии раб Гн. Планция наконец доставил мне страстно ожидаемое письмо от вас, датированное 13 ноября. Оно значительно облегчило мою тревогу: если бы оно полностью удалило ее! Однако врач Асклапон утверждает, что вы вскоре будете здоровы. Какая необходимость для меня в это время дня убеждать вас использовать все средства для восстановления вашего здоровья? Я знаю ваш здравый смысл, умеренные привычки и привязанность ко мне: я уверен, что вы сделаете все, что сможете, чтобы присоединиться ко мне как можно скорее. Но хотя я желаю этого, я не хотел бы, чтобы вы торопились каким-либо образом. Я хотел бы, чтобы вы избежали концерта Лисона из опасения получить четвертый приступ вашей семидневной лихорадки. Но раз вы предпочли проконсультироваться со своей вежливостью, а не со своим здоровьем, будьте осторожны в будущем. Я послал приказ Курию, чтобы врачу был дан подарок, и чтобы он авансировал вам все, что вы хотите, обязуясь выплатить деньги любому агенту, которого он может назвать. Я оставляю лошадь и мула для вас в Брундизии.

В Риме я боюсь, что 1 января станет началом серьезных беспорядков. Я буду придерживаться умеренной линии во всех отношениях. Остается только просить и умолять вас не отправляться в плавание опрометчиво — моряки обычно торопят вещи ради собственной выгоды: будьте осторожны, мой дорогой Тирон: перед вами широкое и трудное море. Если можете, отправляйтесь с Месцинием; он обычно осторожен в морском переходе: если нет, путешествуйте с каким-нибудь знатным человеком, чье положение может дать ему влияние на судовладельца. Если вы примете все меры предосторожности в этом деле и предстанете перед нами целым и невредимым, мне больше ничего от вас не потребуется. Прощайте, снова и снова, дорогой Тирон! Я пишу с величайшей серьезностью о вас врачу, Курию и Лисону. Прощайте, и да благословит вас Бог.

XXIII Л. ПАПИРИЮ ПЕТУ (В НЕАПОЛЬ)

ТУСКУЛ (ИЮЛЬ) Ваше письмо доставило мне огромное удовольствие, прежде всего потому, что в нем я увидел ту нежность, которая побудила вас написать его, опасаясь, как бы известия от Силия не встревожили меня. Об этих новостях вы не только писали мне раньше — причем дважды, причем второе письмо было почти повторением первого, — ясно показывая, что вы расстроены, но я и сам ответил вам со всей подробностью, чтобы, насколько это позволяли обстоятельства и столь критическое положение, избавить вас от тревоги или, по крайней мере, облегчить ее. Но поскольку в своем последнем письме вы снова показываете, как сильно беспокоитесь об этом деле, — примите к сведению, мой дорогой Пет, следующее: все, что только можно было сделать с помощью искусства — ибо в наши дни недостаточно полагаться на одну лишь осмотрительность, необходимо выработать некую систему, — словом, все, что можно было сделать или предпринять для завоевания и обеспечения благосклонности этих людей, я сделал, и, думаю, не напрасно. Ибо я встречаю такое внимание и такую любезность со стороны всех приближенных Цезаря, что начинаю верить, будто я им дорог. Ведь хотя истинную любовь нелегко отличить от притворной, если только не случается кризиса, способного испытать верную привязанность опасностью, как золото огнем, существуют и другие признаки общего характера. Но я использую лишь одно доказательство, чтобы убедить себя в том, что меня любят от чистого сердца и искренне: а именно то, что мое состояние и их положение таковы, что у них нет никаких причин для притворства. Что же касается человека, в руках которого сейчас сосредоточена вся власть, то я не вижу причин для беспокойства, за исключением того факта, что, как только мы отступаем от закона, все становится неопределенным и ничто не может быть гарантировано в будущем, если оно зависит от воли, а тем более от прихоти другого человека. Как бы то ни было, лично я ничем не задел его чувств. Ибо в этом отношении я проявил величайшую сдержанность. Ибо если в прежние времена я считал, что говорить без обиняков — это мое право, поскольку именно моим усилиям государство было обязано своей свободой, то теперь, когда она утрачена, я считаю своим долгом не говорить ничего такого, что могло бы оскорбить его желания или желания его приближенных. Но если я хочу избежать славы острых или остроумных эпиграмм, я должен полностью отказаться от репутации острослова, от чего я бы не отказался, если бы мог. Но, в конце концов, сам Цезарь обладает весьма тонким критическим чутьем, и подобно тому, как ваш кузен Сервий — которого я считаю образованнейшим человеком — без труда мог сказать: «Этот стих не Плавта, а этот — Плавта», потому что приобрел чуткий слух благодаря классификации различных стилей поэтов и постоянному чтению, так, говорят, и Цезарь, завершив свои тома острот, если ему приносят что-то якобы мое, чего на самом деле нет, обычно отвергает это. Он делает это теперь тем более охотно, что его приближенные бывают у меня почти каждый день. В ходе наших бесед часто высказываются замечания, которые, возможно, в момент их произнесения кажутся им не лишенными ни литературного вкуса, ни пикантности. Они передаются ему вместе с другими новостями дня: ибо так он сам распорядился. Таким образом, если ему сообщают что-то еще обо мне, он считает, что не должен этому внимать. Поэтому мне не нужен ваш Деномай, хотя ваша цитата из стихов Акция пришлась как нельзя кстати. Но что это за зависть, или что у меня теперь есть такого, чему кто-либо мог бы завидовать? Но предположим худшее. Я нахожу, что философы, которые одни, на мой взгляд, постигают истинную природу добродетели, полагают, что мудрец не дает никаких обязательств, кроме как не совершать зла; и в этом я считаю себя чистым в двух отношениях: во-первых, потому, что мои взгляды были абсолютно верными, а во-вторых, потому, что, обнаружив отсутствие у нас достаточных материальных сил для их отстаивания, я был против того, чтобы мериться силами с более сильной стороной. Поэтому, что касается долга доброго гражданина, я, безусловно, вне упрека. Остается лишь не говорить и не делать ничего глупого или опрометчивого против людей, находящихся у власти: это, я думаю, тоже удел мудрого человека. Что касается остального — что тот или иной человек может сказать, будто я говорил, или в каком свете он это представляет, или с какой искренностью действуют те, кто постоянно ищет моего общества и оказывает мне внимание, — за это я не могу нести ответственности. В результате я утешаюсь сознанием своей правоты в прошлом и умеренности в настоящем и применяю это сравнение Акция не к зависти, а к судьбе, которую, как я считаю, будучи непостоянной и хрупкой, следует отражать сильной и мужественной душой, как скала отражает волну. Ибо, учитывая, что греческая история полна примеров того, как мудрейшие люди терпели тирании в Афинах или Сиракузах, когда, хотя их страны были порабощены, они сами в некотором смысле оставались свободными, — неужели я должен верить, что не могу сохранить свое положение так, чтобы не задеть ничьих чувств и при этом не погубить свою собственную репутацию?

Теперь перейду к вашим шуткам, поскольку в качестве послесловия к «Деномаю» Акция вы вывели на сцену не ателлану, как было принято, а, согласно нынешней моде, мим. Что это за истории о рыбе-прилипале, денарии и блюде из соленой рыбы с сыром? В мои прежние беззаботные дни я мирился с подобными вещами, но времена изменились. Гирций и Долабелла — мои ученики в риторике, но мои учителя в искусстве обедать. Ибо я думаю, вы должны были слышать, если действительно получаете все новости, что они упражняются в красноречии у меня дома, а я обедаю у них. Так что вам бесполезно заявлять мне о своей неплатежеспособности: ибо когда у вас было состояние, мелкие доходы заставляли вас быть слишком привязанным к делам; но теперь, когда вы так легко расстаетесь с деньгами, все, что вам нужно сделать, принимая меня, — это считать, что вы соглашаетесь на «мировую»; и даже эта потеря менее досадна, когда она исходит от друга, чем от должника. И все же я не требую обедов с излишним количеством блюд: пусть то, что есть, будет первоклассным по качеству и изысканным. Помню, вы рассказывали мне истории об обеде Фамеи. Пусть ваш будет пораньше, но в остальном похож на тот. Но если вы будете настаивать на том, чтобы вернуть меня к обеду, подобному обеду вашей матери, я смирюсь и с этим. Ибо я хотел бы посмотреть на того человека, у которого хватило бы наглости поставить передо мной то, что вы описываете, или даже полипа, красного, как Юпитер Миниат. Поверьте, вы не осмелитесь. Прежде чем я приеду, слава о моем новом великолепии дойдет до вас, и вы будете поражены им. Впрочем, не стоит строить никаких надежд на вашу закуску. Я полностью отменил ее: ибо в прежние времена я обнаружил, что мой аппетит портится от ваших оливок и луканских колбасок. Но к чему все эти разговоры? Дайте мне только добраться до вас. Безусловно — ибо я хочу стереть всякий страх из вашего сердца — возвращайтесь к своему старому блюду из сыра и сардин. Единственный расход, который я вам причиню, будет заключаться в том, что вам придется нагреть баню. Все остальное — согласно моим обычным привычкам. То, что я только что сказал, было лишь шуткой.