«Философские письма»

Варвары, пришедшие с берегов Балтики и поселившиеся в остальной Европе, принесли с собой форму правления, называемую Штатами или Парламентами, о которых так много шума и которые так мало понятны. Короли, конечно, не были абсолютными в те дни; но народ был более несчастен именно по этой причине и более полно порабощен. Вожди этих дикарей, опустошившие Францию, Италию, Испанию и Англию, сделали себя монархами. Их генералы разделили между собой различные страны, которые они завоевали, откуда произошли те маркграфы, те пэры, те бароны, те мелкие тираны, которые часто оспаривали у своих суверенов добычу целых наций. Это были хищные птицы, сражающиеся с орлом за голубей, чью кровь победитель должен был выпить. Каждая нация, вместо того чтобы управляться одним хозяином, была растоптана сотней тиранов. Священники вскоре сыграли свою роль среди них. До этого судьбой галлов, германцев и бриттов было всегда управляться своими друидами и главами деревень, древним видом баронов, не столь тиранических, как их преемники. Эти друиды претендовали на роль посредников между Богом и человеком. Они издавали законы, они извергали свои отлучения и приговаривали к смерти. Епископы сменили, незаметными шагами, их светскую власть в готском и вандальском правлении. Папы поставили себя во главе их и, вооруженные своими бреве, своими буллами и подкрепленные монахами, заставляли трепетать даже королей, низлагали и убивали их по своему усмотрению и использовали всякую уловку, чтобы вытянуть в свои кошельки деньги со всех частей Европы. Слабый Ине, один из тиранов саксонской гептархии в Англии, был первым монархом, который во время своего паломничества в Рим согласился платить пенни Святого Петра (эквивалентный почти французскому экю) за каждый дом в своих владениях. Весь остров вскоре последовал его примеру; Англия незаметно стала одной из провинций Папы, и Святой Отец имел обыкновение время от времени посылать туда своих легатов для взимания непомерных налогов. Наконец, король Иоанн передал публичным актом королевство Англия Папе, который отлучил его от церкви; но бароны, не найдя своей выгоды в этом отречении, свергли несчастного короля Иоанна и посадили на его место Людовика, отца святого Людовика, короля Франции. Однако они вскоре устали от своего нового монарха и, соответственно, заставили его вернуться во Францию.

В то время как бароны, епископы и папы опустошали Англию, где каждый стремился править, самая многочисленная, самая полезная, даже самая добродетельная и, следовательно, самая почтенная часть человечества, состоящая из тех, кто изучает законы и науки, из торговцев, ремесленников, одним словом, из всех, кто не был тираном — то есть тех, кого называют народом: эти, говорю я, рассматривались ими как животные, стоящие ниже достоинства человеческого рода. Общины в те века были далеки от участия в управлении, будучи вилланами или крестьянами, чей труд, чья кровь были собственностью их хозяев, называвших себя знатью. Большая часть людей в Европе были в то время тем, чем они остаются по сей день в нескольких частях мира — они были вилланами или крепостными лордов, то есть своего рода скотом, покупаемым и продаваемым вместе с землей. Многие века прошли, прежде чем справедливость могла быть воздана человеческой природе — прежде чем человечество осознало, что отвратительно, когда многие сеют, а немногие пожинают. И разве Франция не была очень счастлива, когда власть и авторитет этих мелких грабителей были упразднены законной властью королей и народа?

К счастью, в тех сильных потрясениях, которые раздоры между королями и знатью причиняли империям, цепи наций были более или менее тяжелыми. Свобода в Англии возникла из ссор тиранов. Бароны заставили короля Иоанна и короля Генриха III даровать знаменитую Великую хартию вольностей, главной целью которой было, конечно, сделать королей зависимыми от лордов; но остальная часть нации была немного облагодетельствована в ней, чтобы они могли присоединиться в надлежащих случаях к своим мнимым хозяевам. Эта Великая хартия, которая считается священным источником английских свобод, сама по себе показывает, как мало была известна свобода.

Один лишь заголовок доказывает, что король считал, что имеет справедливое право быть абсолютным; и что бароны и даже духовенство заставили его отказаться от мнимого права не по какой иной причине, кроме как потому, что они были самыми могущественными.

Великая хартия начинается в таком стиле: «Мы жалуем по своей доброй воле следующие привилегии архиепископам, епископам, приорам и баронам нашего королевства» и т. д.

Палата общин ни разу не упоминается в статьях этой Хартии — доказательство того, что она еще не существовала или существовала без власти. В ней упоминаются по имени свободные люди Англии — печальное доказательство того, что некоторые таковыми не были. Из статьи XXXII видно, что эти мнимые свободные люди были обязаны службой своим лордам. Такая свобода была недалеко от рабства.

Статьей XXI король постановляет, что его чиновники впредь не должны захватывать лошадей и повозки свободных людей, не заплатив за них. Народ рассматривал это постановление как настоящую свободу, хотя это была большая тирания. Генрих VII, этот счастливый узурпатор и великий политик, который притворялся, что любит баронов, хотя в действительности ненавидел и боялся их, добился отчуждения их земель. Таким образом, вилланы, впоследствии приобретая богатство своим трудолюбием, покупали поместья и загородные дома прославленных пэров, которые разорили себя своим безумием и расточительностью, и все земли незаметно перешли в другие руки.

Власть Палаты общин возрастала с каждым днем. Семьи древних пэров в конце концов вымерли; и поскольку только пэры являются собственно дворянами в Англии, в строгом смысле закона в этой стране не было бы дворянства, если бы короли не создавали время от времени новых баронов и не сохраняли корпус пэров, некогда бывший для них угрозой, чтобы противопоставить их общинам, ставшим столь грозными.

Все эти новые пэры, которые составляют Верхнюю палату, получают от короля только свои титулы, и очень немногие из них имеют поместья в тех местах, откуда они берут свои титулы. Один может быть герцогом Д-, хотя у него нет ни фута земли в Дорсетшире; а другой — графом деревни, хотя едва знает, где она расположена. Пэры имеют власть, но только в здании парламента.

Здесь нет такого понятия, как haute, moyenne и basse justice — то есть права судить по всем делам гражданским и уголовным; нет также права или привилегии охотиться на землях гражданина, которому в то же время не разрешается стрелять из ружья на своем собственном поле.

Никто в этой стране не освобожден от уплаты определенных налогов потому, что он дворянин или священник. Все пошлины и налоги устанавливаются Палатой общин, чья власть больше, чем у пэров, хотя и уступает ей в достоинстве. Духовные, как и светские лорды, имеют свободу отклонить денежный законопроект, внесенный общинами; но им не разрешается изменять в нем что-либо, и они должны либо принять, либо отклонить его без ограничений. Когда законопроект принят лордами и подписан королем, тогда вся нация платит, каждый человек пропорционально своему доходу или имуществу, а не согласно своему титулу, что было бы абсурдно. Не существует такого понятия, как произвольная субсидия или подушный налог, но есть реальный налог на земли, оценка которого была сделана в правление знаменитого короля Вильгельма III.

Земельный налог продолжает оставаться на том же уровне, хотя доход от земель увеличился. Таким образом, никто не подвергается тирании, и каждый живет спокойно. Ноги крестьян не ушиблены деревянными башмаками; они едят белый хлеб, хорошо одеты и не боятся увеличивать свое поголовье скота или крыть свои дома черепицей из опасения, что их налоги будут повышены в следующем году. Годовой доход от поместий очень многих общинников в Англии составляет двести тысяч ливров, и все же они не считают ниже своего достоинства пахать земли, которые обогащают их и на которых они наслаждаются своей свободой.

ПИСЬМО X. О ТОРГОВЛЕ

Как торговля обогащала граждан в Англии, так она способствовала их свободе, а эта свобода, с другой стороны, расширяла их торговлю, откуда возникло величие государства. Торговля незаметно подняла морскую мощь, которая дает англичанам превосходство на морях, и они ныне являются хозяевами почти двухсот военных кораблей. Потомство, весьма вероятно, будет удивлено, услышав, что остров, чья единственная продукция — немного свинца, олова, сукновальной глины и грубой шерсти, стал столь могущественным благодаря своей торговле, что смог отправить в 1723 году три флота одновременно в три разные и далеко отстоящие друг от друга части земного шара. Один к Гибралтару, завоеванному и до сих пор удерживаемому англичанами; второй к Портобелло, чтобы лишить короля Испании сокровищ Вест-Индии; и третий в Балтийское море, чтобы предотвратить столкновение Северных держав.

В то время, когда Людовик XIV заставлял трепетать всю Италию и когда его армии, уже овладевшие Савойей и Пьемонтом, были на грани взятия Турина, принц Евгений был вынужден выступить из центра Германии, чтобы помочь Савойе. Не имея денег, без которых города нельзя ни взять, ни защитить, он обратился к некоторым английским купцам. Те, по полуторачасовому предупреждению, одолжили ему пять миллионов, благодаря чему он смог освободить Турин и разбить французов; после чего он написал следующее короткое письмо лицам, которые выплатили ему вышеупомянутые суммы: «Господа, я получил ваши деньги и льщу себя надеждой, что распорядился ими к вашему удовлетворению». Такое обстоятельство вызывает законную гордость у английского купца и заставляет его предполагать (не без некоторых оснований), что он может сравниться с римским гражданином; и, действительно, брат пэра не считает торговлю ниже своего достоинства. Когда лорд Таунсенд был государственным министром, его брат довольствовался тем, что был купцом Сити; и в то время, когда граф Оксфорд управлял Великобританией, младший брат был не более чем фактором в Алеппо, где он предпочел жить и где умер. Этот обычай, который, однако, начинает уходить в прошлое, кажется чудовищным немцам, тщеславно раздувающимся от своего происхождения. Они считают морально невозможным, чтобы сын английского пэра был не более чем богатым и влиятельным гражданином, ибо все они принцы в Германии. Было тридцать высочеств с одним и тем же именем, чье все наследство состояло только в их гербах и их гордости.

Во Франции титул маркиза дается бесплатно любому, кто согласится его принять; и всякий, кто прибывает в Париж из самых отдаленных провинций с деньгами в кошельке и фамилией, оканчивающейся на «ак» или «иль», может расхаживать и кричать: «Такой человек, как я! Человек моего ранга и положения!» и может смотреть на торговца с суверенным презрением; в то время как торговец, с другой стороны, часто слыша, как его профессию так пренебрежительно называют, достаточно глуп, чтобы краснеть из-за этого. Однако мне не нужно говорить, кто более полезен для нации: лорд, напудренный по последней моде, который точно знает, в котором часу король встает и ложится спать, и который придает себе вид величия и важности, в то же время играя роль раба в передней премьер-министра; или купец, который обогащает свою страну, рассылает заказы из своей конторы в Сурат и Большой Каир и способствует благополучию мира.

ПИСЬМО XI. ОБ ИНОКУЛЯЦИИ

В христианских странах Европы по недомыслию утверждают, что англичане — дураки и безумцы. Дураки, потому что они прививают своим детям оспу, чтобы предотвратить заражение ею; и безумцы, потому что они безрассудно сообщают своим детям верную и страшную болезнь, лишь чтобы предотвратить неопределенное зло. Англичане, с другой стороны, называют остальных европейцев трусливыми и неестественными. Трусливыми, потому что они боятся причинить своим детям небольшую боль; неестественными, потому что они подвергают их риску умереть рано или поздно от оспы. Но чтобы читатель мог судить, правы ли англичане или те, кто расходится с ними во мнении, вот история знаменитой инокуляции, о которой с таким ужасом упоминают во Франции.

Черкесские женщины с незапамятных времен сообщали оспу своим детям, когда тем было не более шести месяцев от роду, делая надрез на руке и вкладывая в этот надрез пустулу, тщательно взятую с тела другого ребенка. Эта пустула производит тот же эффект в руке, в которую она вложена, что и дрожжи в куске теста; она бродит и распространяет по всей массе крови качества, которыми она пропитана. Пустулы ребенка, которому таким образом была привита искусственная оспа, используются для сообщения той же болезни другим. В Черкесии существует почти постоянная циркуляция ее; и когда, к несчастью, оспа совсем покидает страну, ее жители находятся в такой же тревоге и недоумении, как другие нации, когда их урожай оказывается скудным.

Обстоятельство, которое ввело в Черкесии обычай, кажущийся столь странным для других, тем не менее является причиной, общей для всех наций, я имею в виду материнскую нежность и интерес.

Черкесы бедны, а их дочери красивы, и, действительно, именно ими они главным образом торгуют. Они снабжают красавицами серали турецкого султана, персидского софи и всех тех, кто достаточно богат, чтобы покупать и содержать такой драгоценный товар. Эти девы очень почетно и добродетельно обучаются ласкать и ублажать мужчин; их обучают танцам весьма вежливого и изнеженного рода; и тому, как усиливать самыми сладострастными уловками удовольствия своих пренебрежительных хозяев, для которых они предназначены. Эти несчастные создания повторяют свой урок своим матерям, точно так же, как маленькие девочки у нас повторяют свой катехизис, не понимая ни слова из того, что они говорят.

Теперь часто случалось, что после того, как отец и мать проявляли величайшую заботу о воспитании своих детей, они в одно мгновение лишались всех своих надежд. Оспа, проникая в семью, убивала одну дочь, другая теряла глаз, у третьей после выздоровления оставался большой нос, и несчастные родители были полностью разорены. Даже часто, когда оспа становилась эпидемической, торговля приостанавливалась на несколько лет, что весьма значительно прореживало серали Персии и Турции.

Торгующая нация всегда бдительна в отношении своих интересов и хватается за каждое открытие, которое может быть полезным для ее торговли. Черкесы заметили, что едва ли один человек из тысячи когда-либо поражался оспой в тяжелой форме. Что некоторые, действительно, переносили эту болезнь весьма благоприятно три или четыре раза, но никогда дважды так, чтобы это было фатально; одним словом, что никто никогда не болел ею в тяжелой степени дважды в своей жизни. Они заметили далее, что когда оспа бывает мягкого сорта и пустулам приходится прорываться только через нежную, деликатную кожу, они никогда не оставляют ни малейшего шрама на лице. Из этих естественных наблюдений они заключили, что в случае, если младенец шести месяцев или года от роду перенесет более мягкий сорт оспы, он не умрет от нее, не будет отмечен ею и никогда больше не будет ею страдать.

Поэтому, чтобы сохранить жизнь и красоту своих детей, единственное, что оставалось, — это дать им оспу в младенческие годы. Это они делали, прививая в тело ребенка пустулу, взятую из самого правильного и в то же время самого благоприятного сорта оспы, который можно было достать.

Эксперимент не мог не удаться. Турки, которые являются людьми здравого смысла, вскоре приняли этот обычай, настолько, что в настоящее время нет ни одного паши в Константинополе, который не сообщал бы оспу своим детям обоих полов сразу после того, как их отнимают от груди.

Некоторые утверждают, что черкесы заимствовали этот обычай в древности у аравитян; но мы оставим прояснение этого пункта истории какому-нибудь ученому бенедиктинцу, который не преминет составить множество фолиантов на эту тему с различными доказательствами или авторитетами. Все, что я имею сказать по этому поводу, — это то, что в начале правления короля Георга I леди Уортли Монтегю, женщина столь же тонкого гения и наделенная столь же великой силой ума, как любая из ее пола в Британских королевствах, будучи со своим мужем, который был послом в Порте, не побоялась сообщить оспу младенцу, которого она родила в Константинополе. Капеллан представлял своей леди, но безрезультатно, что это нехристианская операция и поэтому она может удаться только у неверных. Однако она имела самый счастливый эффект на сына леди Уортли Монтегю, которая по возвращении в Англию сообщила об эксперименте принцессе Уэльской, ныне королеве Англии. Должно признаться, что эта принцесса, отвлекаясь от своей короны и титулов, была рождена, чтобы поощрять весь круг искусств и делать добро человечеству. Она предстает как любезный философ на троне, никогда не упустив ни одной возможности улучшить великие таланты, полученные ею от природы, или проявить свою благотворительность. Именно она, будучи информирована, что дочь Мильтона жива, но в жалких обстоятельствах, немедленно послала ей значительный подарок. Именно она защищает ученого отца Курайе. Именно она соизволила попытаться примирить доктора Кларка и мистера Лейбница. В тот момент, когда эта принцесса услышала об инокуляции, она приказала провести эксперимент на четырех преступниках, приговоренных к смерти, и тем самым сохранила их жизни вдвойне; ибо она не только спасла их от виселицы, но с помощью этой искусственной оспы предотвратила их заболевание этой болезнью естественным путем, которой они, весьма вероятно, были бы поражены рано или поздно и могли бы умереть в более зрелом возрасте.

Принцесса, будучи уверенной в полезности этой операции, приказала привить своих собственных детей. Большая часть королевства последовала ее примеру, и с того времени десять тысяч детей, по крайней мере, лиц знатного происхождения обязаны таким образом своими жизнями ее Величеству и леди Уортли Монтегю; и столько же представительниц прекрасного пола обязаны им своей красотой.

Согласно общему расчету, шестьдесят человек из каждой сотни болеют оспой. Из этих шестидесяти двадцать умирают от нее в самый благоприятный период жизни, и столько же носят неприятные следы ее на своих лицах до конца своих дней. Таким образом, пятая часть человечества либо умирает, либо обезображивается этой болезнью. Но она не оказывается фатальной даже для одного среди тех, кто привит в Турции или в Англии, если только пациент не является немощным или не умер бы, если бы эксперимент не был сделан над ним. Кроме того, никто не обезображен, никто не болеет оспой второй раз, если инокуляция была совершенной. Поэтому несомненно, что если бы леди какого-нибудь французского посла привезла этот секрет из Константинополя в Париж, нация была бы вечно обязана ей. Тогда герцог де Вилькье, отец герцога д’Омона, который обладает самым крепким телосложением и является самым здоровым человеком во Франции, не был бы скошен в расцвете своих лет.

Принц Субиз, счастливый в самом прекрасном расцвете здоровья, не был бы вырван из жизни в двадцать пять лет, а дофин, дед Людовика XV, не был бы положен в могилу на пятидесятом году жизни. Двадцать тысяч человек, которых оспа унесла в Париже в 1723 году, были бы живы в это время. Но разве французы не любят жизнь, и является ли красота столь незначительным преимуществом, чтобы ею пренебрегали дамы? Должно признаться, что мы странный народ. Возможно, наша нация будет подражать через десять лет этой практике англичан, если только духовенство и врачи позволят им сделать это; или, возможно, наши соотечественники могут ввести инокуляцию через три месяца во Франции из чистого каприза, в случае, если англичане прекратят ее из-за непостоянства.

Я информирован, что китайцы практикуют инокуляцию уже сто лет, обстоятельство, которое говорит очень много в ее пользу, поскольку они считаются самым мудрым и лучше всего управляемым народом в мире. Китайцы, действительно, не сообщают эту болезнь путем инокуляции, а через нос, точно так же, как мы принимаем нюхательный табак. Это более приятный способ, но он производит те же эффекты; и доказывает в то же время, что если бы инокуляция практиковалась во Франции, она спасла бы жизни тысяч.

ПИСЬМО XII. О ЛОРДЕ БЭКОНЕ

Не так давно избитый и легкомысленный вопрос обсуждался в весьма вежливой и ученой компании, а именно: Кто был величайшим человеком, Цезарь, Александр, Тамерлан, Кромвель и т. д.?

Кто-то ответил, что сэр Исаак Ньютон превосходит их всех. Утверждение джентльмена было весьма справедливым; ибо если истинное величие состоит в том, чтобы получить с небес могучий гений и использовать его для просвещения нашего собственного ума и ума других, человек, подобный сэру Исааку Ньютону, равного которому едва ли можно найти за тысячу лет, — это поистине великий человек. А те политики и завоеватели (а все века производят таковых) были, как правило, выдающимися злодеями. Тот человек заслуживает нашего уважения, кто повелевает умами остального мира силой истины, а не те, кто порабощает своих ближних: тот, кто знаком со вселенной, а не те, кто уродует ее.

Поскольку, следовательно, вы желаете, чтобы я дал вам отчет о знаменитых личностях, которых породила Англия, я начну с лорда Бэкона, мистера Локка, сэра Исаака Ньютона и т. д. Впоследствии воины и государственные министры пойдут в своем порядке.

Я должен начать со знаменитого виконта Веруламского, известного в Европе под именем Бэкон, которое было именем его семьи. Его отец был лордом-хранителем печати, а сам он был много лет лордом-канцлером при короле Якове I. Тем не менее, среди интриг двора и дел своей высокой должности, которые одни были достаточны, чтобы поглотить все его время, он все же находил столько досуга для занятий, что стал великим философом, хорошим историком и элегантным писателем; и еще более удивительным обстоятельством является то, что он жил в век, в который искусство писать правильно и элегантно было мало известно, тем более истинная философия. Лорд Бэкон, как это бывает с человеком, был более почитаем после своей смерти, чем при жизни. Его враги были при британском дворе, а его поклонниками были иностранцы.

Когда маркиз д’Эффиа присутствовал в Англии при принцессе Генриетте Марии, дочери Генриха IV, на которой женился король Карл I, этот министр пошел и посетил лорда Бэкона, который в то время был болен и лежал в постели, и принял его с плотно задернутыми занавесками. «Вы напоминаете ангелов, — говорит ему маркиз; — мы слышим об этих существах постоянно, и мы верим, что они выше людей, но нам никогда не дается утешение видеть их».

Вы знаете, что этот великий человек был обвинен в преступлении, весьма неподобающем философу: я имею в виду взяточничество и вымогательство. Вы знаете, что он был приговорен Палатой лордов к уплате штрафа около четырехсот тысяч французских ливров, к потере своего пэрства и достоинства канцлера; но в нынешний век англичане почитают его память до такой степени, что едва ли допустят, что он был виновен. В случае, если вы спросите, каковы мои мысли на этот счет, я отвечу вам словами, которые я слышал от лорда Болингброка по другому поводу. Несколько джентльменов говорили в его компании о скупости, в которой обвиняли покойного герцога Мальборо, и когда были приведены некоторые примеры, обратились к лорду Болингброку (который, будучи в противоположной партии, мог, возможно, без обвинения в непристойности, прояснить этот вопрос): «Он был столь великим человеком, — ответил его светлость, — что я забыл его пороки».

Поэтому я ограничусь теми вещами, которые столь справедливо снискали лорду Бэкону уважение всей Европы.

Самое необычное и лучшее из всех его произведений — это то, которое в настоящее время является самым бесполезным и наименее читаемым, я имею в виду его «Novum Scientiarum Organum». Это леса, с помощью которых была воздвигнута новая философия; и когда здание было построено, по крайней мере частично, леса стали больше не нужны.

Лорд Бэкон еще не был знаком с природой, но он знал и указал различные пути, которые ведут к ней. Он презирал в свои молодые годы то, что называлось философией в университетах, и делал все, что было в его силах, чтобы предотвратить эти общества людей, созданные для улучшения человеческого разума, от его развращения их квиддитами, их ужасом перед пустотой, их субстанциальными формами и всеми теми неуместными терминами, которые не только невежество сделало почтенными, но которые были сделаны священными из-за их нелепого смешения с религией.

Он — отец экспериментальной философии. Должно, действительно, признаться, что весьма удивительные секреты были найдены до его времени — морской компас, книгопечатание, гравировка на медных пластинах, масляная живопись, зеркала; искусство восстановления, в некоторой мере, зрения у стариков с помощью очков; порох и т. д. были открыты. Новый мир был найден, завоеван. Разве не предположил бы кто-нибудь, что эти возвышенные открытия были сделаны величайшими философами и в века гораздо более просвещенные, чем нынешний? Но было совсем иначе; все эти великие изменения произошли в самые глупые и варварские времена. Случай только дал рождение большинству этих изобретений; и весьма вероятно, что то, что называется случаем, способствовало очень многим открытиям Америки; по крайней мере, всегда считалось, что Христофор Колумб предпринял свое путешествие лишь по рассказу капитана корабля, который шторм занес так далеко на запад, как Карибские острова. Как бы то ни было, люди обогнули мир и могли уничтожать города искусственным громом, более страшным, чем настоящий; но, тем не менее, они не были знакомы с циркуляцией крови, весом воздуха, законами движения, светом, числом наших планет и т. д. И человек, который защищал тезис об «Категориях» Аристотеля, об универсалиях a parte rei или тому подобной чепухе, рассматривался как чудо.

Самые удивительные, самые полезные изобретения — это не те, которые отражают величайшую честь на человеческий разум. Именно механическому инстинкту, который обнаруживается у многих людей, а не истинной философии, большинство искусств обязаны своим происхождением.

Открытие огня, искусство изготовления хлеба, плавки и подготовки металлов, строительства домов и изобретение челнока бесконечно более полезны для человечества, чем книгопечатание или морской компас: и все же эти искусства были изобретены необразованными, дикими людьми.

Какое колоссальное использование греки и римляне сделали впоследствии механики! Тем не менее, они верили, что существуют хрустальные небеса, что звезды — это маленькие лампы, которые иногда падали в море, и один из их величайших философов, после долгих исследований, обнаружил, что звезды — это множество кремней, которые были отделены от земли.

Одним словом, никто до лорда Бэкона не был знаком с экспериментальной философией, ни с различными физическими экспериментами, которые были сделаны после его времени. Едва ли один из них не намекнут в его работе, и он сам сделал несколько. Он сделал своего рода пневматическую машину, с помощью которой он угадал эластичность воздуха. Он приближался, со всех сторон, как бы, к открытию его веса и очень близко достиг его, но некоторое время спустя Торричелли овладел этой истиной. Через некоторое время экспериментальная философия начала культивироваться внезапно в большинстве частей Европы. Это было скрытое сокровище, о котором лорд Бэкон имел некоторое понятие и которое все философы, поощряемые его обещаниями, стремились выкопать.

Но то, что удивило меня больше всего, — это прочитать в его работе, в ясных терминах, новое тяготение, изобретение которого приписывается сэру Исааку Ньютону.

Мы должны искать, говорит лорд Бэкон, не существует ли своего рода магнитная сила, которая действует между землей и тяжелыми телами, между луной и океаном, между планетами и т. д. В другом месте он говорит, что либо тяжелые тела должны быть перенесены к центру земли, либо должны быть взаимно притянуты ею; и в последнем случае очевидно, что чем ближе тела, при их падении, притягиваются к земле, тем сильнее они будут притягивать друг друга. Мы должны, говорит он, сделать эксперимент, чтобы увидеть, будут ли одни и те же часы идти быстрее на вершине горы или на дне шахты; уменьшается ли сила весов на горе и увеличивается ли в шахте. Вероятно, что земля имеет истинную притягательную силу.

Этот предшественник в философии был также изящным писателем, историком и остроумным человеком.

Его моральные эссе весьма почитаемы, однако они были составлены скорее с целью наставления, нежели развлечения; и, поскольку они не являются сатирой на человечество, подобно «Максимам» Ларошфуко, и не написаны в скептическом ключе, подобно «Опытам» Монтеня, их читают не так часто, как произведения этих двух изобретательных авторов.

Его «История Генриха VII» считалась шедевром, но как возможно, чтобы некоторые люди дерзали сравнивать столь малый труд с историей нашего прославленного Туана?

Говоря о знаменитом самозванце Перкине, сыне крещеного еврея, который по наущению герцогини Бургундской дерзко присвоил себе имя и титул Ричарда IV, короля Англии, и оспаривал корону у Генриха VII, лорд Бэкон пишет следующее:

«В это время король снова начал преследоваться призраками из-за магии и любопытных искусств леди Маргариты, которая вызвала дух Ричарда, герцога Йоркского, второго сына короля Эдуарда IV, чтобы тот ходил и досаждал королю».

«После того как она (Маргарита Бургундская) сочла, что он (Перкин Уорбек) безупречно усвоил свой урок, она начала размышлять, с какого берега должна впервые появиться эта путеводная звезда и в какое время она должна оказаться на горизонте Ирландии; ибо подобный метеор уже имел там сильное влияние прежде».

Мне кажется, наш проницательный Туан не поддается подобной напыщенности, которая прежде считалась возвышенной, но в наш век справедливо именуется бессмыслицей.

ПИСЬМО XIII. — О Г-НЕ ЛОККЕ

Пожалуй, никто не обладал более здравым или более методичным умом и не был более тонким логиком, чем г-н Локк, и все же он не был глубоко сведущ в математике. Этот великий человек никогда не мог подчинить себя утомительному труду вычислений или сухому преследованию математических истин, которые поначалу не представляют уму никаких чувственных объектов; и никто не дал лучших доказательств, чем он, того, что человек может обладать геометрическим складом ума без помощи геометрии. До него многие великие философы в самых категоричных выражениях заявляли, что такое душа человека; но поскольку они абсолютно ничего не знали об этом, им вполне можно было позволить полностью расходиться во мнениях друг с другом.

В Греции, колыбели искусств и заблуждений, где величие, равно как и безумие человеческого разума, достигали столь поразительных пределов, люди привыкли рассуждать о душе точно так же, как мы.

Божественный Анаксагор, в честь которого был воздвигнут алтарь за то, что он научил человечество тому, что солнце больше Пелопоннеса, что снег черен, а небеса состоят из камня, утверждал, что душа — это воздушный дух, но в то же время бессмертный. Диоген (не тот, который был философом-киником после того, как начал чеканить фальшивую монету) объявил, что душа — это часть божественной субстанции: идея, которую, надо признаться, была весьма возвышенной. Эпикур утверждал, что она состоит из частей, подобно телу.

Аристотель, которого объясняли тысячей способов, потому что он непостижим, придерживался мнения, согласно некоторым из его учеников, что разум у всех людей есть одна и та же субстанция.

Божественный Платон, учитель божественного Аристотеля, — и божественный Сократ, учитель божественного Платона, — говаривали, что душа телесна и вечна. Нет сомнения, что демон Сократа наставил его в ее природе. Некоторые люди, правда, делают вид, что человек, хваставшийся тем, что его сопровождает знакомый дух, непременно должен быть либо мошенником, либо сумасшедшим, но такие люди редко довольствуются чем-либо, кроме разума.

Что касается отцов Церкви, многие в первобытные века верили, что душа человечна, а ангелы и Бог телесны. Люди естественным образом совершенствуют любую систему. Св. Бернар, как признает отец Мабильон, учил, что душа после смерти не видит Бога в небесных обителях, а общается только с человеческой природой Христа. Однако в тот раз ему не поверили на слово; приключение с крестовым походом несколько подорвало доверие к его пророчествам. Впоследствии появилось тысяча схоластов, таких как Неопровержимый доктор, Тонкий доктор, Ангельский доктор, Серафический доктор и Херувический доктор, которые были уверены, что имеют очень ясное и отчетливое представление о душе, и все же писали таким образом, что можно было заключить, будто они решили, что никто не должен понимать ни слова в их сочинениях. Наш Декарт, рожденный, чтобы обнаружить ошибки древности и в то же время подставить свои собственные, увлеченный тем систематическим духом, который бросает тень на умы величайших людей, думал, что доказал, что душа — это то же самое, что мысль, подобно тому как материя, по его мнению, есть то же самое, что протяженность. Он утверждал, что человек мыслит вечно и что душа при вхождении в тело наделяется всем рядом метафизических понятий: знанием Бога, бесконечного пространства, обладанием всеми абстрактными идеями — одним словом, полностью наделяется самыми возвышенными светилами, которые она, к несчастью, забывает при выходе из чрева.

Отец Мальбранш в своих возвышенных иллюзиях не только допускал врожденные идеи, но и не сомневался в том, что мы живем всецело в Боге и что Бог есть, так сказать, наша душа.

После того как такое множество рассуждателей написало роман о душе, наконец появился мудрец, который с видом величайшей скромности изложил ее историю. Г-н Локк представил человеческую душу так же, как превосходный анатом объясняет пружины человеческого тела. Он повсюду берет свет физики себе в проводники. Он иногда берется говорить утвердительно, но тогда он берется также и сомневаться. Вместо того чтобы сразу заключать о том, чего мы не знаем, он постепенно исследует то, что мы хотели бы знать. Он берет младенца в момент его рождения; он прослеживает шаг за шагом развитие его понимания; исследует, что общего у него со зверями и чем он обладает сверх них. Прежде всего, он советуется с самим собой: осознавая, что он сам мыслит.

«Я оставлю, — говорит он, — тем, кто знает об этом больше меня, исследование того, существует ли душа до или после организации наших тел. Но я признаюсь, что моя участь — быть одушевленным одной из тех тяжелых душ, которые не всегда мыслят; и я даже настолько несчастлив, что не могу постичь, что душе необходимо мыслить непрерывно, больше, чем телам — быть вечно в движении».

Что касается меня, я похвастаюсь тем, что имею честь быть столь же глупым в этом отношении, как г-н Локк. Никто никогда не заставит меня поверить, что я мыслю всегда: и я так же мало склонен, как и он, воображать, что через несколько недель после моего зачатия я был очень ученой душой; зная в то время тысячу вещей, которые я забыл при рождении; и обладая во чреве (хотя и совершенно без всякой цели) знанием, которое я потерял в тот же миг, как оно мне понадобилось; и которое я с тех пор так и не смог полностью восстановить.

Г-н Локк, разрушив врожденные идеи; полностью отказавшись от тщеславия верить, что мы мыслим всегда; установив на самых твердых принципах, что идеи входят в разум через чувства; исследовав наши простые и сложные идеи; проследив человеческий разум через его различные операции; показав, что все языки в мире несовершенны и что словами злоупотребляют на каждом шагу, наконец переходит к рассмотрению протяженности или, скорее, узких пределов человеческого познания. Именно в этой главе он дерзнул высказать, но очень скромно, следующие слова: «Мы, возможно, никогда не будем способны узнать, мыслит ли существо, чисто материальное, или нет». Это мудрое утверждение было воспринято более чем одним богословом как скандальное заявление о том, что душа материальна и смертна. Некоторые англичане, набожные на свой манер, забили тревогу. Суеверные люди в обществе — то же самое, что трусы в армии; они сами охвачены паническим страхом и передают его другим. Громко кричали, что г-н Локк намерен уничтожить религию; тем не менее религия не имела к этому никакого отношения, будучи вопросом чисто философским, совершенно независимым от веры и откровения. Оппонентам г-на Локка нужно было лишь спокойно и беспристрастно исследовать, подразумевает ли противоречие утверждение, что материя может мыслить; и способен ли Бог сообщить мышление материи. Но богословы слишком склонны начинать свои декларации с утверждения, что Бог оскорблен, когда люди расходятся с ними во мнениях; в чем они слишком напоминают плохих поэтов, которые имели обыкновение публично заявлять, что Буало отзывался непочтительно о Людовике XIV, потому что он высмеивал их глупые произведения. Епископ Стиллингфлит приобрел репутацию спокойного и непредубежденного богослова, потому что он прямо не использовал оскорбительные термины в своем споре с г-ном Локком. Этот богослов вступил в борьбу против него, но был побежден; ибо он аргументировал как схоласт, а Локк — как философ, который был прекрасно знаком как с сильной, так и со слабой стороной человеческого ума и который сражался оружием, чей нрав он знал. Если бы я осмелился высказать свое мнение по столь деликатному предмету вслед за г-ном Локком, я бы сказал, что люди долго спорили о природе и бессмертии души. Что касается ее бессмертия, то дать его доказательство невозможно, поскольку ее природа все еще является предметом споров; которые, однако, должны быть полностью поняты, прежде чем человек сможет определить, бессмертна она или нет. Человеческий разум настолько мало способен, исключительно собственными силами, доказать бессмертие души, что было абсолютно необходимо, чтобы религия открыла его нам. Для общества в целом выгодно, чтобы человечество верило в бессмертие души; вера повелевает нам делать это; больше ничего не требуется, и дело сразу проясняется. Но иначе обстоит дело с ее природой; это мало важно для религии, которая требует лишь того, чтобы душа была добродетельной, из какой бы субстанции она ни была сделана. Это часы, которые даны нам для регулировки, но мастер не сказал нам, из каких материалов состоит пружина этих часов.

Я — тело, и, думаю, это все, что я знаю по этому вопросу. Должен ли я приписывать неизвестной причине то, что я могу так легко отнести на счет единственной второй причины, с которой я знаком? Здесь все школьные философы прерывают меня своими аргументами и заявляют, что в телах есть только протяженность и плотность и что в них не может быть ничего, кроме движения и фигуры. Но движение, фигура, протяженность и плотность не могут образовать мысль, и, следовательно, душа не может быть материей. Весь этот так часто повторяемый мощный ряд рассуждений сводится лишь к следующему: я абсолютно не знаю, что такое материя; я лишь несовершенно угадываю некоторые ее свойства; теперь я абсолютно не могу сказать, могут ли эти свойства быть соединены с мыслью. Поскольку я, следовательно, ничего не знаю, я положительно утверждаю, что материя не может мыслить. Именно так рассуждают в школах.

Г-н Локк обратился к этим господам в следующей откровенной, искренней манере: по крайней мере, признайтесь сами, что вы так же невежественны, как и я. Ни ваше, ни мое воображение не способны постичь, каким образом тело восприимчиво к идеям; и лучше ли вы постигаете, каким образом субстанция, какого бы рода она ни была, восприимчива к ним? Поскольку вы не можете постичь ни материю, ни дух, почему вы дерзаете что-либо утверждать?

Суеверный человек приходит позже и заявляет, что всех тех, кто хотя бы подозревает, что тело может мыслить без какой-либо посторонней помощи, нужно сжечь ради блага их душ. Но что сказали бы эти люди, если бы их самих уличили в безрелигиозности? И действительно, какой человек может дерзнуть утверждать, не будучи при этом виновным в величайшем нечестии, что Творец не может создать материю с мыслью и ощущением? Подумайте только, я умоляю вас, в какую дилемму вы ставите себя, вы, кто ограничивает таким образом силу Творца. Звери имеют те же органы, те же ощущения, те же восприятия, что и мы; у них есть память, и они комбинируют определенные идеи. В случае, если бы Бог не был в силах одушевить материю и наделить ее ощущением, следствием было бы либо то, что звери — просто машины, либо то, что у них есть духовная душа.

Мне кажется совершенно очевидным, что звери не могут быть просто машинами, что я доказываю следующим образом. Бог дал им те же самые органы ощущения, что и нам: если, следовательно, у них нет ощущения, Бог создал бесполезную вещь; теперь, согласно вашему собственному признанию, Бог не делает ничего напрасно; Он, следовательно, не создал столько органов ощущения только для того, чтобы они не были наделены этой способностью; следовательно, звери — не просто машины. Звери, согласно вашему утверждению, не могут быть одушевлены духовной душой; вы, следовательно, вопреки самим себе, будете сведены к этому единственному утверждению, а именно, что Бог наделил органы зверей, которые являются просто материей, способностями ощущения и восприятия, которые вы называете у них инстинктом. Но почему Бог не может, если Он пожелает, сообщить нашим более тонким органам ту способность чувствовать, воспринимать и мыслить, которую мы называем человеческим разумом? К какой бы стороне вы ни повернулись, вы вынуждены признать свое собственное невежество и безграничную силу Творца. Поэтому не восклицайте больше против мудрой, скромной философии г-на Локка, которая, будучи далека от вмешательства в религию, была бы полезна для доказательства ее истины, в случае если бы религия нуждалась в какой-либо такой поддержке. Ибо какая философия может быть более религиозной, чем та, которая, не утверждая ничего, кроме того, что она ясно постигает, и осознавая свою собственную слабость, заявляет, что мы должны всегда прибегать к Богу при исследовании первых принципов?

Кроме того, мы не должны опасаться, что какое-либо философское мнение когда-либо повредит религии страны. Хотя наши доказательства прямо сталкиваются с нашими таинствами, это не имеет значения, ибо последние не менее почитаются по этой причине нашими христианскими философами, которые очень хорошо знают, что объекты разума и объекты веры имеют совершенно разную природу. Философы никогда не сформируют религиозную секту, причина чего в том, что их сочинения не рассчитаны на вульгарную толпу, а сами они свободны от энтузиазма. Если мы разделим человечество на двадцать частей, то обнаружится, что девятнадцать из них состоят из лиц, занятых физическим трудом, которые никогда не узнают, что существовал такой человек, как г-н Локк. В оставшейся двадцатой части как мало читателей? И среди тех, кто читает, двадцать развлекаются романами на одного, кто изучает философию. Мыслящая часть человечества ограничена очень малым числом, и эти люди никогда не нарушат мир и спокойствие в мире.

Ни Монтень, ни Локк, ни Бейль, ни Спиноза, ни Гоббс, ни лорд Шефтсбери, ни Коллинз, ни Толанд не разжигали пожар раздора в своих странах; это, как правило, было делом рук богословов, которые, будучи поначалу преисполнены амбиций стать главами секты, вскоре начинали очень желать встать во главе партии. Но что я говорю? Все труды современных философов, вместе взятые, никогда не наделают столько шума, сколько даже спор, возникший среди францисканцев просто из-за фасона их рукавов и капюшонов.

ПИСЬМО XIV. — О ДЕКАРТЕ И СЭРЕ ИСААКЕ НЬЮТОНЕ

Француз, который прибывает в Лондон, обнаружит, что философия, как и все остальное, там сильно изменилась. Он оставил мир как пленум, а теперь находит его вакуумом. В Париже вселенная видится состоящей из вихрей тонкой материи; но в Лондоне ничего подобного не видно. Во Франции именно давление луны вызывает приливы; но в Англии это море тяготеет к луне; так что когда вы думаете, что луна должна вызвать у нас прилив, эти господа полагают, что должен быть отлив, что, к великому несчастью, невозможно доказать. Ибо чтобы быть способным сделать это, необходимо, чтобы луна и приливы были исследованы в самый момент творения.

Вы заметите далее, что солнце, которое, как говорят во Франции, не имеет никакого отношения к этому делу, здесь вносит почти четверть своего вклада. Согласно вашим картезианцам, все совершается посредством импульса, о котором мы имеем очень слабое представление; а согласно сэру Исааку Ньютону, это происходит посредством тяготения, причина которого нам столь же неизвестна. В Париже вы воображаете, что земля имеет форму дыни или косую фигуру; в Лондоне она имеет сплюснутую. Картезианец заявляет, что свет существует в воздухе; но ньютонианец утверждает, что он приходит от солнца за шесть с половиной минут. Различные операции вашей химии выполняются кислотами, щелочами и тонкой материей; но тяготение преобладает даже в химии среди англичан.

Сама сущность вещей полностью изменилась. Вы не согласны ни в определении души, ни в определении материи. Декарт, как я заметил в своем последнем письме, утверждает, что душа — это то же самое, что мысль, а г-н Локк привел довольно хорошее доказательство обратного.

Декарт утверждает далее, что только протяженность составляет материю, но сэр Исаак добавляет к ней плотность.

Как яростно противоречивы эти мнения!

«Non nostrum inter vos tantas componere lites».

ВИРГИЛИЙ, Эклога III.

«Не нам разрешать столь великие споры».

Этот знаменитый Ньютон, этот разрушитель картезианской системы, умер в марте 1727 года. Его соотечественники чтили его при жизни и похоронили его так, как если бы он был королем, который сделал свой народ счастливым.

Англичане с величайшим удовлетворением прочитали и перевели на свой язык «Похвальное слово сэру Исааку Ньютону», которое г-н де Фонтенель произнес в Академии наук. Г-н де Фонтенель председательствует как судья над философами; и англичане ожидали его решения как торжественного провозглашения превосходства английской философии над французской. Но когда обнаружилось, что этот джентльмен сравнил Декарта с сэром Исааком, все Лондонское королевское общество поднялось на дыбы. Столь далекие от того, чтобы согласиться с суждением г-на Фонтенеля, они подвергли критике его речь. И даже многие (которые, однако, не были самыми способными философами в этом органе) были оскорблены сравнением; и по той единственной причине, что Декарт был французом.

Надо признаться, что эти два великих человека сильно различались в поведении, в судьбе и в философии.

Природа наделила Декарта ярким и сильным воображением, благодаря чему он стал весьма своеобразной личностью как в частной жизни, так и в своей манере рассуждать. Это воображение не могло скрыть себя даже в его философских трудах, которые повсюду украшены весьма яркими, остроумными метафорами и фигурами. Природа почти сделала его поэтом; и действительно, он написал стихотворение для развлечения Кристины, королевы Швеции, которое, однако, было подавлено в честь его памяти.

Он некоторое время вел военную жизнь, а став впоследствии законченным философом, не считал страсть любви унизительной для своего характера. У него от его любовницы была дочь по имени Франсина, которая умерла молодой и о которой он очень горевал. Таким образом, он испытал каждую страсть, свойственную человечеству.

Он долгое время был того мнения, что ему необходимо бежать от общества своих собратьев, и особенно от своей родной страны, чтобы насладиться счастьем культивирования своих философских исследований в полной свободе.

Декарт был совершенно прав, ибо его современники не были достаточно знающими, чтобы улучшить и просветить его понимание, и были способны на малое, кроме как доставлять ему беспокойство.

Он покинул Францию исключительно ради того, чтобы отправиться на поиски истины, которая тогда преследовалась жалкой философией школ. Однако он обнаружил, что разум был столь же замаскирован и испорчен в университетах Голландии, куда он удалился, как и в его собственной стране. Ибо в то время, когда французы осуждали единственные положения его философии, которые были истинными, он преследовался мнимыми философами Голландии, которые понимали его не лучше; и которые, имея более близкий вид на его славу, тем больше ненавидели его личность, так что он был вынужден покинуть Утрехт. Декарта несправедливо обвиняли в том, что он атеист, последнее прибежище религиозного скандала: и тот, кто использовал всю проницательность и проникновенность своего гения в поисках новых доказательств существования Бога, подозревался в том, что верит, будто такого Существа нет.

Такое преследование со всех сторон должно было предполагать высочайшую заслугу, а также весьма выдающуюся репутацию, и действительно, он обладал и тем, и другим. Разум в то время пронзил мир лучом сквозь мрак школ и предрассудки народных суеверий. Наконец его имя распространилось так повсеместно, что французы пожелали вернуть его в родную страну с помощью наград и, соответственно, предложили ему ежегодную пенсию в тысячу крон. В надежде на это Декарт вернулся во Францию; оплатил сборы за свой патент, который продавался в то время, но никакая пенсия не была ему назначена. Разочарованный, он вернулся в свое уединение в Северной Голландии, где снова продолжил изучение философии, в то время как великий Галилей в возрасте восьмидесяти лет стонал в тюрьмах инквизиции только за то, что доказал движение земли.

Наконец Декарт был вырван из мира в расцвете своих лет в Стокгольме. Его смерть произошла из-за плохого режима, и он скончался среди некоторых литераторов, которые были его врагами, и под руками врача, которому он был ненавистен.

Ход жизни сэра Исаака Ньютона был совсем иным. Он жил счастливо и был весьма почитаем в своей родной стране до возраста восьмидесяти пяти лет.

Его особой удачей было не только родиться в стране свободы, но и в век, когда все схоластические нелепости были изгнаны из мира. Культивировался только разум, и человечество могло быть лишь его учеником, а не врагом.

Одно весьма своеобразное различие в жизни этих двух великих людей заключается в том, что сэр Исаак в течение долгого ряда лет, которыми он наслаждался, никогда не был чувствителен ни к какой страсти, не был подвержен обычным слабостям человечества и никогда не имел никаких связей с женщинами — обстоятельство, которое мне подтвердили врач и хирург, ухаживавшие за ним в его последние минуты.

Мы можем восхищаться сэром Исааком Ньютоном по этому случаю, но тогда мы не должны осуждать Декарта.

Мнение, которое обычно преобладает в Англии в отношении этих новых философов, заключается в том, что последний был мечтателем, а первый — мудрецом.

Очень немногие люди в Англии читают Декарта, чьи труды, действительно, теперь бесполезны. С другой стороны, лишь небольшое число людей просматривает труды сэра Исаака, потому что для этого студент должен быть глубоко сведущ в математике, иначе эти труды будут для него непонятны. Но несмотря на это, эти великие люди являются предметом всеобщих разговоров. Сэру Исааку Ньютону приписывают все преимущества, в то время как Декарту не уступают ни одного. Согласно некоторым, именно первому мы обязаны открытием вакуума, тем, что воздух — тяжелое тело, и изобретением телескопов. Одним словом, сэр Исаак Ньютон здесь как Геркулес из сказочных историй, которому невежды приписывали все подвиги древних героев.

В критике, которая была сделана в Лондоне на речь г-на де Фонтенеля, автор дерзнул утверждать, что Декарт не был великим геометром. Те, кто делает такое заявление, могут быть справедливо упрекнуты в том, что они идут против своего учителя. Декарт расширил пределы геометрии настолько дальше того места, где он их нашел, как сэр Исаак после него. Первый первым научил методу выражения кривых уравнениями. Эта геометрия, которая, спасибо ему за это, теперь стала обычным делом, была столь заумной в его время, что ни один профессор не взялся бы ее объяснять; и Шоттен в Голландии и Ферма во Франции были единственными людьми, которые понимали ее.

Он применил этот геометрический и изобретательский гений к диоптрике, которая, когда он ее рассматривал, стала новым искусством. И если он ошибался в некоторых вещах, причина этого в том, что человек, который открывает новый участок земли, не может сразу узнать все свойства почвы. Те, кто идет после него и делает эти земли плодородными, по крайней мере обязаны ему открытием. Я не буду отрицать, что в остальных трудах Декарта есть бесчисленные ошибки.

Геометрия была проводником, который он сам в некоторой степени сформировал, который провел бы его безопасно через различные пути естественной философии. Тем не менее он в конце концов оставил этого проводника и полностью предался настроению формировать гипотезы; и тогда философия стала не более чем остроумным романом, пригодным только для развлечения невежд. Он ошибался в природе души, в доказательствах существования Бога, в материи, в законах движения и в природе света. Он допускал врожденные идеи, он изобретал новые элементы, он создал мир; он сделал человека по своему собственному воображению; и справедливо говорят, что человек Декарта — это, по сути, человек только Декарта, сильно отличающийся от реального.

Он довел свои метафизические ошибки до того, что заявил, что дважды два — четыре не по какой иной причине, кроме как потому, что Бог так захотел. Однако это не будет слишком большим комплиментом ему, если мы подтвердим, что он был ценен даже в своих ошибках. Он обманывал себя; но тогда это было по крайней мере методичным способом. Он разрушил все абсурдные химеры, которыми молодежь была одурманена в течение двух тысяч лет. Он научил своих современников, как рассуждать, и позволил им использовать его собственное оружие против него самого. Если Декарт не платил хорошими деньгами, он, однако, оказал большую услугу, дискредитировав те, что были низкого качества.

Я действительно верю, что очень немногие дерзнут сравнивать его философию в каком-либо отношении с философией сэра Исаака Ньютона. Первая — это эссе, вторая — шедевр. Но тогда человек, который первым вывел нас на путь истины, был, возможно, таким же великим гением, как и тот, кто впоследствии провел нас по нему.

Декарт дал зрение слепым. Они увидели ошибки древности и наук. Путь, который он проложил, с тех пор стал безграничным. Маленький труд Роо был в течение некоторых лет полной системой физики; но теперь все «Труды» различных академий Европы, вместе взятые, не составляют даже начала системы. В исследовании этой бездны дна не нашлось. Теперь мы должны рассмотреть, какие открытия сделал в ней сэр Исаак Ньютон.

ПИСЬМО XV. — О ТЯГОТЕНИИ

Открытия, которые принесли сэру Исааку Ньютону столь всеобщую репутацию, относятся к системе мира, к свету, к геометрическим бесконечностям; и, наконец, к хронологии, которой он имел обыкновение развлекаться после усталости от своих более суровых занятий.

Теперь я ознакомлю вас (без многословия, если возможно) с теми немногими вещами, которые я смог постичь из всех этих возвышенных идей. Что касается системы нашего мира, споры долгое время велись о причине, которая вращает планеты и удерживает их на их орбитах: и о тех причинах, которые заставляют все тела здесь, внизу, опускаться к поверхности земли.

Система Декарта, объясненная и улучшенная с его времени, казалось, давала правдоподобную причину для всех этих явлений; и эта причина казалась тем более справедливой, что она проста и понятна для всех способностей. Но в философии студент должен сомневаться в вещах, которые он воображает, что понимает слишком легко, так же сильно, как и в тех, которые он не понимает.

Тяжесть, падение ускоренных тел на землю, обращение планет по их орбитам, их вращение вокруг своей оси — все это просто движение. Но движение, возможно, нельзя постичь иначе, как через импульс; следовательно, все эти тела должны быть побуждаемы. Но чем они побуждаемы? Все пространство полно, оно, следовательно, заполнено очень тонкой материей, поскольку это незаметно для нас; эта материя идет с запада на восток, поскольку все планеты переносятся с запада на восток. Таким образом, от гипотезы к гипотезе, от одного явления к другому, философы вообразили огромный водоворот тонкой материи, в котором планеты переносятся вокруг солнца: они также создали другой особый вихрь, который плавает в большом и который вращается ежедневно вокруг планет. Когда все это сделано, притворяются, что тяжесть зависит от этого суточного движения; ибо, говорят они, скорость тонкой материи, которая вращается вокруг нашего маленького вихря, должна быть в семнадцать раз быстрее, чем у земли; или, в случае если ее скорость в семнадцать раз больше, чем у земли, ее центробежная сила должна быть значительно больше и, следовательно, побуждать все тела к земле. Это причина тяжести, согласно картезианской системе. Но теоретик, прежде чем вычислять центробежную силу и скорость тонкой материи, должен был сначала убедиться, что она существует.