«Библиотека лучшей мировой литературы, древней и современной — Том 06»

ИЗ «ФИЗИОЛОГИИ ВКУСА»

ЛИШЕНИЯ

Первые родители человеческого рода, чье обжорство исторично, вы, павшие ради яблока, что бы вы не сделали ради индейки с трюфелями? Но в земном Раю не было ни поваров, ни кондитеров.

Как я жалею вас!

Могучие короли, превратившие гордую Трою в руины, ваша доблесть будет передаваться из века в век; но ваш стол был беден. Сведенные к огузку говядины и хребту свинины, вы всегда были невежественны в отношении прелестей matelote и наслаждений фрикасе из цыпленка.

Как я жалею вас!

Аспазия, Хлоя и все вы, чьи формы увековечил резец греков, к отчаянию современных красавиц, никогда ваши очаровательные рты не наслаждались нежностью меренги à la vanille или à la rose; едва ли вы поднимались до высоты пряника.

Как я жалею вас!

Нежные жрицы Весты, одновременно обремененные столькими почестями и угрожаемые столь ужасными наказаниями, если бы вы могли хотя бы попробовать те приятные сиропы, которые освежают душу, те засахаренные фрукты, которые бросают вызов временам года, те ароматные кремы, чудо нашего дня!

Как я жалею вас!

Римские финансисты, заставлявшие платить дань всю известную вселенную, никогда ваши прославленные банкетные залы не видели появления тех сочных желе, наслаждения праздных, ни тех разнообразных льдов, чей холод бросил бы вызов тропической зоне.

Как я жалею вас!

Непобедимые паладины, воспеваемые льстивыми менестрелями, когда вы рассекали надвое великанов, освобождали дам и истребляли армии, никогда, увы! никогда темноглазая пленница не предлагала вам игристое шампанское, мальвазию с Мадейры, ликеры, создание этого великого века: вы были сведены к элю или какому-то дешевому вину с травами.

Как я жалею вас!

Опоясанные и митроносные аббаты, раздатчики милостей небесных; и вы, ужасные тамплиеры, которые надевали свои доспехи для истребления сарацинов, — вы не знали сладости шоколада, который восстанавливает силы, ни арабского зерна, которое способствует мысли.

Как я жалею вас!

Великолепные шателенки, которые во время одиночества Крестовых походов возводили в высшую степень благосклонности своих капелланов и пажей, вы никогда не могли разделить с ними прелести бисквита и наслаждения макаруна.

Как я жалею вас!

И наконец вы, гастрономы 1825 года, которые уже находят пресыщение в лоне изобилия и мечтают о новых приготовлениях, вы не насладитесь теми открытиями, которые науки припасли для 1900 года, такими как съедобные минералы и ликеры, полученные в результате давления в сто атмосфер; вы не увидите импорта, который путешественники, еще не рожденные, заставят прибыть из той половины земного шара, которая еще остается открытой или исследованной.

Как я жалею вас!

О ЛЮБВИ К ХОРОШЕЙ ЖИЗНИ

Я проконсультировался со словарями по слову gourmandise и ни в коем случае не удовлетворен тем, что нахожу. Любовь к хорошей жизни, кажется, постоянно путают с обжорством и прожорливостью; откуда я делаю вывод, что наши лексикографы, какими бы достойными они ни были в других отношениях, не должны быть причислены к тем добрым малым среди ученых мужей, которые могут изящно управиться с крылышком куропатки, а затем, подняв мизинец, запить его бокалом Лафита или Кло-Вужо.

Они совершенно забыли ту социальную любовь к хорошей еде, которая сочетает в себе афинскую элегантность, римскую роскошь и парижскую утонченность. Она подразумевает осмотрительность в организации, мастерство в приготовлении; она оценивает энергично и судит глубоко. Это драгоценное качество, почти заслуживающее того, чтобы считаться добродетелью, и, безусловно, является источником многих безусловных наслаждений.

Gourmandise, или любовь к хорошей жизни, — это страстное, рациональное и привычное предпочтение всего, что льстит чувству вкуса. Она противостоит излишеству; поэтому каждый человек, который ест до несварения желудка или напивается, рискует быть вычеркнутым из списка ее приверженцев. Gourmandise также включает в себя любовь к деликатесам или лакомствам; что является лишь аналогичным предпочтением, ограниченным легкими, деликатными или маленькими блюдами, выпечкой и так далее. Это модификация, разрешенная в пользу женщин или мужчин с женскими вкусами.

Рассматриваемая с любой точки зрения, любовь к хорошей жизни заслуживает только похвалы и поощрения. Физически это результат и доказательство того, что пищеварительные органы здоровы и совершенны. Морально это показывает неявную покорность велениям Природы, которая, приказывая человеку есть, чтобы он мог жить, дает ему аппетит, чтобы пригласить, аромат, чтобы поощрить, и удовольствие, чтобы вознаградить.

С точки зрения политического экономиста, любовь к хорошей жизни — это связь между нациями, объединяющая их обменом различными продуктами питания, которые находятся в постоянном употреблении. Отсюда путешествие от полюса до полюса вин, сахаров, фруктов и так далее. Что еще поддерживает надежду и соревнование той толпы рыбаков, охотников, садовников и других, кто ежедневно наполняет самые роскошные кладовые результатами своего мастерства и труда? Что еще поддерживает трудолюбивую армию поваров, кондитеров, кондитеров и многих других специалистов по приготовлению пищи со всеми их различными помощниками? Эти различные отрасли промышленности получают свою поддержку в значительной степени от самых больших доходов, но они также полагаются на ежедневные потребности всех классов.

Поскольку общество в настоящее время устроено, почти невозможно представить расу, живущую исключительно на хлебе и овощах. Такая нация неизбежно была бы завоевана армиями какой-нибудь мясоедной расы (как индусы, которые были добычей всех тех, один за другим, кто хотел напасть на них), или же она была бы обращена кулинарией соседних наций, как древняя история свидетельствует о беотийцах, которые приобрели любовь к хорошей жизни после битвы при Левктрах.

Хорошая жизнь открывает большие ресурсы для пополнения государственной казны: она приносит взносы в городские сборы, в таможню и другие косвенные взносы. Все, что мы едим, облагается налогом, и нет такой казны, которая не поддерживалась бы существенно любителями хорошей жизни. Будем ли мы говорить о том рое поваров, которые веками ежегодно покидали Францию, чтобы улучшить иностранные нации в искусстве хорошей жизни? Большинство из них преуспевают; и в послушании инстинкту, который никогда не умирает в сердце француза, привозят обратно в свою страну плоды своей экономии. Сумма, таким образом импортированная, больше, чем можно было бы предположить, и поэтому они, как и другие, будут почитаемы потомками.

Но если бы нации были благодарны, то французы, превыше всех других народов, должны были бы воздвигнуть храм и алтари «чревоугодию». По договору от ноября 1815 года союзники наложили на Францию условие выплатить тридцать миллионов фунтов стерлингов в течение трех лет, помимо требований о компенсации и различных реквизиций, составлявших почти столько же. Стало всеобщим опасение, или, вернее, уверенность в том, что неизбежно последует национальное банкротство, тем более что деньги должны были быть выплачены звонкой монетой.

«Увы! — говорили все, кому было что терять, видя, как мимо по улице Вивьен проезжает роковая телега, чтобы наполниться деньгами, — вот наши деньги уезжают оптом; в будущем году мы будем ползать на коленях перед пятифранковой монетой; мы вот-вот окажемся в положении разоренного человека; спекуляции всякого рода потерпят крах; невозможно будет взять в долг; не будет ничего, кроме слабости, истощения, гражданской смерти».

Эти страхи оказались ложными; и к великому изумлению всех, кто занимался финансовыми делами, платежи были произведены без затруднений, кредит вырос, займы охотно расхватывались, и в течение всего времени, пока длилось это «сверхвыведение», торговый баланс был в пользу Франции. Иными словами, в страну входило больше денег, чем уходило из нее.

Что же это за сила, которая пришла нам на помощь? Кто это божество, совершившее такое чудо? Любовь к хорошей жизни.

Когда британцы, немцы, тевтоны, киммерийцы и скифы вторглись во Францию, они принесли с собой редкую прожорливость и желудки необычайной вместимости. Они недолго довольствовались официальным угощением, которое вынуждена была предоставлять им принудительная гостеприимность. Они стремились к более изысканным наслаждениям; и вскоре «Королевский город» превратился в огромную трапезную. Повсюду видели, как эти пришельцы едят — в ресторанах, закусочных, гостиницах, тавернах, лавках и даже на улицах. Они объедались мясом, рыбой, дичью, трюфелями, пирожными и особенно фруктами. Они пили с жадностью, равной их аппетиту, и всегда заказывали самые дорогие вина в надежде найти в них какое-то доселе неведомое наслаждение, и казались весьма удивленными, когда их ждало разочарование. Поверхностные наблюдатели не знали, что и думать об этом зверинце без границ и пределов; но настоящий парижанин смеялся и потирал руки. «Теперь они у нас в руках! — говорил он. — И к вечеру они вернут нам больше, чем было выдано им утром из государственной казны!»

Это было счастливое время для тех, кто обеспечивает наслаждения для чувства вкуса. Вери сколотил состояние; Ашар заложил основу своего; Бовилье составил третье; а мадам Сюлло, чей магазинчик в Пале-Рояле был сущим пустяком, продавала до двенадцати тысяч пирожных в день.

Эффект сохраняется до сих пор. Иностранцы стекаются со всех концов Европы, чтобы возобновить в мирное время восхитительные привычки, приобретенные во время войны. Они должны приехать в Париж, и, оказавшись там, они должны быть накормлены любой ценой. Если наши фонды пользуются спросом, то это объясняется не столько более высоким процентом, который они приносят, сколько инстинктивным доверием, которое иностранцы не могут не питать к народу, среди которого каждый любитель хорошей жизни находит столько счастья.

Любовь к хорошей жизни отнюдь не лишена привлекательности в женщинах. Она согласуется с деликатностью их организма и служит компенсацией за некоторые удовольствия, от которых они вынуждены воздерживаться, и за некоторые лишения, к которым, по-видимому, обрекла их природа. Нет более приятного зрелища, чем хорошенькая гурманка «во всеоружии». Ее салфетка изящно поправлена; одна рука покоится на столе, другая подносит ко рту маленькие кусочки, художественно нарезанные, или крылышко куропатки, которое нужно обглодать. Ее глаза сверкают, губы лоснятся, разговор оживлен, все движения грациозны; и не лишена она некоторой доли кокетства, сопровождающего все, что делают женщины. Обладая столькими преимуществами, она неотразима, и сам Катон Цензор не смог бы не поддаться этому влиянию.

Любовь к хорошей жизни в некотором роде инстинктивна у женщин, потому что она благоприятствует красоте. Рядом строго точных наблюдений доказано, что при сочном, деликатном и отборном режиме внешние признаки возраста долго не проявляются. Это придает больше блеска глазам, больше свежести коже, больше поддержки мышцам; и поскольку в физиологии достоверно известно, что морщины, эти грозные враги красоты, вызываются ослаблением мышц, то столь же верно и то, что при прочих равных условиях те, кто понимает толк в еде, сравнительно на четыре года моложе тех, кто невежествен в этой науке. Художники и скульпторы глубоко прониклись этой истиной; ибо, изображая тех, кто практикует воздержание по выбору или долгу, как скряг или отшельников, они всегда придают им бледность болезни, худобу нищеты и морщины дряхлости.

Хорошая жизнь — одно из главных связующих звеньев общества, постепенно распространяющее дух общительности, благодаря которому разные классы ежедневно сближаются и сплачиваются в одно целое; оживляющее беседу и сглаживающее углы условного неравенства. Той же причине мы можем приписать все усилия, которые делает хозяин, чтобы должным образом принять своих гостей, а также их благодарность за его столь хорошо потраченные усилия. Какой позор должен быть возложен на тех бессмысленных едоков, которые с непростительным безразличием проглатывают кусочки редчайшего качества или поглощают с неправедной небрежностью какое-нибудь изысканное и игристое вино.

Как общая максима: всякий, кто выказывает желание доставить удовольствие, непременно получит изысканный комплимент от каждого воспитанного человека.

Далее, когда любовь к хорошей жизни разделяется, она оказывает самое заметное влияние на счастье супружеской жизни. Супружеская пара с общим вкусом имеет по крайней мере раз в день приятную возможность встретиться. Ибо даже когда они спят раздельно (а очень многие так и делают), они по крайней мере едят за одним столом, у них есть тема для разговора, которая всегда нова, они говорят не только о том, что едят, но и о том, что ели или будут есть, о блюдах, которые в моде, о новинках и т. д. Всем известно, что непринужденная беседа восхитительна.

Музыка, без сомнения, обладает мощной привлекательностью для тех, кто ее любит, но ею нужно заниматься — это усилие. К тому же иногда бывает простуда, ноты потеряны, инструменты расстроены, нападает хандра или день запретный. Тогда как в другом случае общая потребность созывает супругов к столу, та же склонность удерживает их там; они естественно оказывают друг другу эти маленькие знаки внимания как доказательство своего желания угодить, и способ проведения трапез играет большую роль в счастье их жизни.

Это наблюдение, хотя и новое во Франции, не ускользнуло от внимания Ричардсона, английского моралиста. Он разработал эту идею в своем романе «Памела», изобразив различную манеру, в которой две супружеские пары заканчивают свой день. Первый муж — лорд, старший сын и, следовательно, наследник всего семейного имущества; второй — его младший брат, муж Памелы, который был лишен наследства из-за своего брака и живет на половинное жалованье в состоянии, немногим отличающемся от крайней нищеты.

Лорд и леди входят в свою столовую через разные двери и холодно приветствуют друг друга, хотя не виделись весь день до этого. Садясь за великолепно накрытый стол, в окружении лакеев в блестящих ливреях, они молча помогают себе и едят без удовольствия. Однако, как только слуги удаляются, между парой завязывается своего рода разговор, который быстро принимает горький тон, переходя в настоящую ссору, и они встают из-за стола в ярости и уходят в свои отдельные покои, чтобы поразмышлять о прелестях холостяцкой жизни.

Младший брат, напротив, по прибытии в свой скромный дом встречает нежное, любящее радушие и самые ласковые объятия. Он садится за скромную трапезу, но все, что он ест, превосходно; да и как могло быть иначе? Это сама Памела все приготовила. Они едят с удовольствием, обсуждая свои дела, свои планы, свою любовь друг к другу. Полбутылки мадеры служит для того, чтобы продлить их трапезу и беседу, и вскоре после этого они удаляются вместе, чтобы забыть во сне свои нынешние невзгоды и мечтать о лучшем будущем.

Вся честь любви к хорошей жизни, такой, какой ее описывает эта книга, до тех пор, пока она не встает между людьми и их занятиями или обязанностями! Ибо, как все распутство Сарданапала не может навлечь неуважение на женский пол в целом, так и излишества Вителлия не должны заставлять нас отворачиваться от хорошо сервированного банкета. Если любовь к хорошей жизни переходит в чревоугодие, прожорливость, невоздержанность, она теряет свое название и преимущества, ускользает из нашей юрисдикции и попадает в ведение моралиста, чтобы тот вразумил ее добрым советом, или врача, который вылечит ее своими средствами.

О ЛЮДЯХ, ЛЮБЯЩИХ ХОРОШУЮ ЖИЗНЬ

Есть люди, которым природа отказала в утонченности органов или в непрерывности внимания, без которых самые сочные блюда остаются незамеченными. Физиология уже распознала первую из этих разновидностей, показав нам язык этих несчастных, плохо снабженный нервами для вдыхания и оценки ароматов. Они вызывают в них лишь тупое чувство; такие люди в отношении объектов вкуса — то же, что слепые в отношении света. Вторая категория — это рассеянные, болтуны, люди, поглощенные делами или амбициями, и другие, которые стремятся заниматься двумя вещами сразу и едят только для того, чтобы насытиться. Таким, например, был Наполеон; он был нерегулярен в еде, ел быстро и плохо. Но и здесь прослеживалась та абсолютная воля, которую он привносил во все, что делал. Как только возникал аппетит, его нужно было удовлетворить; и его хозяйство было устроено так, что в любом месте и в любой час по первому слову могли быть поданы цыпленок, котлеты и кофе.

Существует привилегированный класс людей, которые призваны к наслаждениям вкуса в силу физической и органической предрасположенности. Я всегда верил в физиогномику и френологию. У людей есть врожденные склонности; и раз есть те, кто приходит в мир, плохо видя, слыша и ходя, потому что они близоруки, глухи или калеки, почему бы не быть другим, которые специально предрасположены испытывать определенный ряд ощущений? Более того, даже обычный наблюдатель постоянно будет обнаруживать лица, которые несут безошибочный отпечаток господствующей страсти — такой как высокомерие, самодовольство, мизантропия, чувственность и многие другие. Иногда, конечно, мы встречаем лицо, которое ничего не выражает; но когда физиогномика имеет заметный отпечаток, это почти всегда верный показатель. Страсти воздействуют на мышцы, и часто, хотя человек ничего не говорит, различные чувства, которыми он движим, можно прочитать на его лице. От этого напряжения, если оно в малейшей степени привычно, в конце концов остаются заметные следы, и физиогномика таким образом приобретает свои постоянные и узнаваемые характеристики.

Те, кто предрасположен к эпикурейству, по большей части среднего роста. У них широкое лицо, яркие глаза, маленький лоб, короткий нос, мясистые губы и округлый подбородок. Женщины полноваты, круглолицы, скорее миловидны, чем красивы, с легкой склонностью к полноте фигуры. Именно под такой внешностью мы должны искать приятных гостей. Они принимают все, что им предлагают, едят без спешки и пробуют с разбором. Они никогда не торопятся уйти из домов, где их хорошо угощали, а остаются на вечер, потому что знают все игры и другие послеобеденные развлечения.

Те, напротив, кому природа отказала в способности к наслаждениям вкуса, имеют длинное лицо, длинный нос и длинные глаза: какого бы роста они ни были, в них есть что-то долговязое. У них темные, редкие волосы, и они никогда не бывают в хорошей форме. Именно один из них изобрел брюки. Женщины, которых природа поразила тем же несчастьем, угловаты, чувствуют скуку за столом и живут картами и сплетнями.

Эта моя теория может быть проверена каждым читателем на основе его собственных личных наблюдений. Я приведу пример из собственного опыта:—

Сидя однажды на большом банкете, я имел напротив себя очень хорошенькую соседку, чье лицо выражало предрасположенность, которую я описал. Наклонившись к гостю рядом со мной, я тихо сказал, что, судя по ее физиогномике, молодая леди на другой стороне стола должна любить вкусно поесть. «Вы, должно быть, сумасшедший! — ответил он. — Ей от силы пятнадцать, что, безусловно, не возраст для такого дела. Впрочем, давайте понаблюдаем».

Поначалу дела шли отнюдь не в мою пользу, и я немного боялся, что скомпрометировал себя, ибо в течение первых двух блюд молодая леди весьма удивила меня своей сдержанностью, и я заподозрил, что мы наткнулись на исключение, помня, что они есть для каждого правила. Но наконец пришел десерт — десерт великолепный и обильный — и мои надежды снова ожили. И не напрасно я надеялся: она не только ела все, что ей предлагали, но даже заставляла приносить себе блюда с самых дальних концов стола. Одним словом, она попробовала все, и мой сосед наконец выразил свое изумление тем, что маленький желудок может вместить столько вещей. Так мой диагноз подтвердился, и наука снова восторжествовала.

Пока я писал вышесказанное, прекрасным зимним вечером меня навестил г-н Картье, бывший первый скрипач Оперы, и сел у камина. Будучи полон своей темы, я сказал, внимательно посмотрев на него некоторое время: «Как же так, мой дорогой профессор, что вы не эпикуреец, когда у вас все черты такового?» «Я был им, — ответил он, — и одним из первых; но теперь я воздерживаюсь». «Из принципа, полагаю?» — сказал я; но единственным ответом был вздох, похожий на вздох одного из героев сэра Вальтера Скотта — то есть почти стон.

Как одни являются гурманами по предопределению, так другие становятся ими в силу своего положения в обществе или своего призвания. Есть четыре класса, которые я должен выделить как выдающиеся: денежный класс, врачи, литераторы и набожные люди.

Неравенство условий подразумевает неравенство богатства, но неравенство богатства не подразумевает неравенства потребностей; и тот, кто может позволить себе каждый день обед, достаточный для ста человек, часто довольствуется тем, что съедает куриное бедро. Отсюда необходимость во многих ухищрениях искусства, чтобы оживить этот призрак аппетита блюдами, которые поддерживают его без вреда и ласкают, не подавляя.

Причины, действующие на врачей, очень разные, хотя и не менее мощные. Они становятся эпикурейцами вопреки самим себе и должны быть сделаны из бронзы, чтобы противостоять соблазнительной силе обстоятельств. «Дорогого доктора» тем радушнее приветствуют, что здоровье — самое драгоценное из благ; и поэтому их всегда ждут с нетерпением и принимают с жадностью. Одни добры к ним из надежды, другие из благодарности. Их кормят, как домашних голубей. Они позволяют вещам идти своим чередом, и через шесть месяцев привычка закрепляется, и они становятся гурманами безвозвратно.

Я рискнул однажды высказать это мнение на банкете, в котором, вместе с восемью другими, принимал участие, с доктором Корвизаром во главе стола. Это было около 1806 года.

«Вы! — воскликнул я с вдохновенным тоном пуританского проповедника. — Вы — последний остаток тела, которое некогда покрывало всю Францию. Увы! его члены уничтожены или широко разбросаны. Больше нет откупщиков, ни аббатов, ни рыцарей, ни монахов в белых рясах. Члены вашей профессии составляют все гастрономическое тело. Поддерживайте с твердостью эту великую ответственность, даже если вам придется разделить судьбу трехсот спартанцев в Фермопильском проходе».

На том же обеде я наблюдал следующий примечательный факт. Доктор, который в настроении был самым приятным собеседником, пил только ледяное шампанское; и поэтому в начале обеда, пока другие были заняты едой, он продолжал громко разговаривать и рассказывать истории. Но за десертом, напротив, и когда общая беседа начала оживляться, он стал серьезным, молчаливым и иногда подавленным.

Из этого наблюдения, подтвержденного многими другими, я вывел следующую теорему: «Шампанское, хотя поначалу и бодрит, в конечном итоге производит одурманивающий эффект»; результат, который, более того, является хорошо известной характеристикой углекислого газа, который оно содержит.

Пока я держу в руках университетских врачей, я должен, прежде чем умру, упрекнуть их в крайней суровости, которую они проявляют по отношению к своим пациентам. Как только кому-то выпадает несчастье попасть в их руки, он должен пройти через целую литанию запретов и отказаться от всего, что он привык считать приятным. Я восстаю против таких запретов, как по большей части бесполезных. Я говорю бесполезных, потому что пациент никогда не жаждет того, что вредно. Врач с суждением никогда не упустит из виду инстинктивную тенденцию наших склонностей и не забудет, что если болезненные ощущения естественно чреваты опасностью, то приятные имеют здоровое направление. Мы видели, как капля вина, чашка кофе или наперсток ликера вызывают улыбку на самом гиппократовском лице.

Те суровые прописыватели должны, более того, очень хорошо знать, что их предписания почти всегда остаются без результата. Пациент пытается уклониться от обязанности их принимать; окружающие легко находят хорошее оправдание, чтобы потакать ему, и таким образом его смерть не ускоряется и не замедляется. В 1815 году медицинская норма больного русского могла бы напоить возчика, а норма англичанина была достаточна для лимузинца. И никакое уменьшение было невозможно, ибо по нашим госпиталям постоянно ходили военные инспекторы, чтобы проверять снабжение и потребление.

Я тем более уверен в объявлении своего мнения, что оно основано на многочисленных фактах, и самые успешные практики использовали систему, близко напоминающую ее.

Каноник Ролле, умерший лет пятьдесят назад, был крепким пьяницей, согласно обычаям тех дней. Он заболел, и первыми словами врача был запрет на вино в любом виде. Однако уже при следующем посещении наш врач обнаружил рядом с кроватью своего пациента сам corpus delicti, а именно: стол, покрытый белоснежной скатертью, хрустальный кубок, красивую бутылку и салфетку, чтобы вытирать губы. При этом зрелище он пришел в ярость и заговорил об уходе из дома, когда несчастный каноник закричал ему тоном плача: «Ах, доктор, помните, что, запретив мне пить, вы не запретили мне удовольствие смотреть на бутылку!»

Врач, лечивший Монлюзена из Пон-де-Вейля, был еще суровее, ибо не только запретил своему пациенту употребление вина, но и прописал большие дозы воды. Вскоре после ухода врача мадам Монлюзен, желая придать полный эффект медицинским предписаниям и способствовать выздоровлению мужа, предложила ему большой стакан самой лучшей и чистой воды. Пациент принял его с покорностью и начал пить с безропотностью; но, остановившись на первом глотке, он вернул стакан жене. «Возьми его, дорогая, — сказал он, — и прибереги на другой раз; я всегда слышал, что с лекарствами не следует шутить».

В области гастрономии литераторы — близкие соседи врачей. Сто лет назад литераторы были сплошь крепкими пьяницами. Они следовали моде, и мемуары того периода весьма поучительны на этот счет. В наши дни они гастрономы, и это шаг в правильном направлении. Я отнюдь не согласен с циничным Жоффруа, который говаривал, что если наши современные сочинения слабы, то это потому, что литераторы теперь не пьют ничего крепче лимонада. Нынешний век богат талантами, и само количество книг, вероятно, мешает их должной оценке; но потомство, будучи более спокойным и рассудительным, увидит среди них много достойного восхищения, точно так же, как мы сами воздали должное шедеврам Расина и Мольера, которые были встречены их современниками с холодностью.

Никогда социальное положение литераторов не было более приятным, чем сейчас. Они больше не живут на жалких чердаках; поля литературы стали более плодородными, и даже изучение Муз стало продуктивным. Принимаемые на равных в любом ранге жизни, они больше не ждут покровительства; и чтобы наполнить чашу их счастья, хорошая жизнь дарует им свои самые дорогие милости. Литераторов приглашают из-за хорошего мнения, которое люди имеют об их талантах; потому что их беседа, как правило, имеет в себе что-то пикантное, а также потому, что теперь каждый званый обед должен, как само собой разумеющееся, иметь своего литератора.

Эти господа всегда приходят немного с опозданием, но их приветствуют, потому что ждут. С ними обращаются как с фаворитами, чтобы они пришли снова, и угощают, чтобы они блистали; и поскольку они находят все это очень естественным, привыкнув к этому, они становятся, есть и остаются гастрономами.

Наконец, среди самых верных в рядах гастрономии мы должны числить многих набожных — т. е. тех, о ком говорили Людовик XIV и Мольер, чья религия состоит во внешнем показе; — ничего общего с теми, кто действительно благочестив и милосерден.

Давайте рассмотрим, как это происходит. Из тех, кто хочет обеспечить свое спасение, большинство пытается найти самый приятный путь. Люди, которые бегут от общества, спят на земле и носят власяницу на теле, всегда были и должны оставаться исключениями. Теперь есть определенные вещи, которые, несомненно, следует осуждать и ни в коем случае не потворствовать им — такие как балы, театры, азартные игры и другие подобные развлечения; и пока они и все, кто ими занимается, должны быть ненавидимы, хорошая жизнь вкрадчиво преподносит себя в совершенно ортодоксальном обличье.

Божественным правом человек является царем природы, и все, что производит земля, было создано для него. Это для него откармливается перепел, для него Мокко обладает столь приятным ароматом, для него сахар имеет столь полезные свойства. Как же тогда пренебрегать использованием, в разумных пределах, благ, которые предоставляет нам Провидение; особенно если мы продолжаем рассматривать их как вещи, которые исчезают при использовании, особенно если они вызывают нашу благодарность к Автору всего!

Другие столь же веские причины приходят на подкрепление этим. Можем ли мы быть слишком гостеприимными в приеме тех, кто заботится о наших душах и удерживает нас на пути спасения? Не должны ли те встречи с столь превосходной целью быть приятными, а значит, и частыми?

Иногда также дары Кома прибывают непрошенными — возможно, сувенир студенческих дней, подарок от старого друга, примирительное подношение от кающегося или товарища по колледжу, напоминающего о себе. Как отказаться принять такие подношения или систематически использовать их? Это просто необходимость.

Монастыри были настоящими складами очаровательных лакомств, что является одной из причин, почему некоторые ценители так горько сожалеют о них. Несколько монашеских орденов, особенно орден Св. Бернарда, сделали профессией хорошее угощение. Пределы гастрономического искусства были расширены поварами духовенства, и когда г-н де Прессиньи (впоследствии архиепископ Безансона) вернулся с Конклава по выборам Пия VI, он сказал, что лучший обед, который он имел в Риме, был за столом главы капуцинов.

Мы не можем закончить эту статью лучше, чем почетным упоминанием двух классов людей, которых мы видели во всей их славе и которых затмила Революция — шевалье и аббатов. Как они наслаждались хорошей жизнью, эти милые старые ребята! Это можно было сказать с первого взгляда по их нервным ноздрям, их ясным глазам, их влажным губам и подвижным языкам. Каждый класс имел в то же время свою собственную особую манеру еды: шевалье имел что-то военное и достойное в своем виде и осанке; в то время как аббат собирался, так сказать, чтобы быть ближе к своей тарелке, с правой рукой, изогнутой внутрь, как лапа кошки, вытаскивающей каштаны из огня, в то время как в каждой черте было видно наслаждение и неопределенный взгляд пристального внимания.

Так далеко от того, что хорошая жизнь вредна для здоровья, арифметически доказано доктором Виллерме в способной статье, прочитанной перед Академией наук, что при прочих равных условиях гурманы живут дольше, чем обычные люди.

ШАРЛОТТА БРОНТЕ И ЕЕ СЕСТРЫ

(1816-1855)

Меньшее, что можно сказать о Шарлотте Бронте, — это то, что она является уникальной фигурой в литературе. Нигде больше мы не находим другой личности, сочетающей такие необычайные качества ума и сердца — качества странно контрастирующие, но еще более странно гармонизированные. Временами они сбивают с толку, но всегда очаровывают. Нигде больше мы не находим столь тесной связи личности автора с произведением, столь полного отождествления с ним жизни автора, вплоть до мельчайших деталей. Это настолько верно в случае с Шарлоттой Бронте, что четыре романа «Джейн Эйр», «Шерли», «Вильетт» и «Учитель» могли бы с некоторой справедливостью называться «Шарлотта Бронте; ее жизнь и ее друзья». Ее произведения были в значительной степени выражением ее самой; временами лучшим выражением ее самой — ее реального «я» в опыте и ее духовного «я» в муках и стремлениях. Поэтому явно невозможно рассматривать произведения Шарлотты Бронте справедливо в отрыве от нее самой. Правильное понимание ее книг может быть получено только из изучения ее замечательной личности и печальных обстоятельств ее жизни.

Общественный интерес к Шарлотте Бронте впервые был пробужден в 1847 году. В октябре того же года в Лондоне появился роман, который произвел сенсацию, подобной которой не знали со времени публикации «Уэверли». Его суровое и парадоксальное пренебрежение условностями, его мужская энергия и его интенсивный реализм поразили публику и провозгласили всем безошибочными акцентами, что в литературу пришла новая, странная и великолепная сила, «но все же женщина».

И с успехом «Джейн Эйр» пришло живое любопытство узнать что-то о личности автора. Это не удовлетворялось некоторое время. Было много догадок, все они были далеки от истины. Большинство читателей уверенно утверждали, что работа должна быть мужской; прикосновение было безошибочно мужским. В некоторых кругах она встретила сердечное оскорбление. «Квортерли Ревью» в статье, до сих пор печально известной своей жестокостью, осудил книгу как грубую и заявил, что если «Джейн Эйр» действительно написана женщиной, то она должна быть непристойной женщиной, которая лишилась общества своего пола. Это было сказано в декабре 1848 года об одной из самых благородных и чистых женщин. Не является предметом удивления, что личность этого дерзкого спекулянта не была раскрыта. Недавнее исследование темы г-ном Клементом Шортером, однако, по-видимому, закрепляет авторство заметки за леди Истлейк, в то время мисс Дриггс.

Но враждебная критика книги и ее таинственного автора не могла повредить ее популярности. История смела все на своем пути — прессу и публику. Каким бы ни был источник, произведение стояло там и говорило само за себя властными терминами. Наконец тайна была раскрыта. Проницательный йоркширец угадал и опубликовал правду, и любопытный мир узнал, что автором «Джейн Эйр» была дочь священника в маленькой деревне Хауорт, и что литературная сенсация дня нашла свой источник в нервном, застенчивом, неловком, простом, хрупком молодом существе тридцати одного года от роду, чья жизнь, за исключением двух лет, была проведена на мрачных и унылых пустошах Йоркшира, и по большей части в узких пределах мрачного серого каменного пастората. Там она прожила сжатую и скудную маленькую жизнь, полную печали и самоотречения, с двумя сестрами, более хрупкими, чем она сама, распутным братом и отцом, ее единственным родителем — суровым и запрещающим отцом. Это была не гениальная среда для автора, даже если она была полезна для ее яркого воображения. Это было и не временное состояние; это было постоянное состояние. Почти все влияния в жизни Шарлотты Бронте были такими, которые, казалось бы, стесняли, если не подавляли чувствительный талант. Ее брат Брэнуэлл (физически более слабый, чем она, хотя несомненно талантливый, и одно время идол и надежда семьи) стал распутным, безответственным, неправдивым и неудачником, и, наконец, уступив обстоятельствам, жалко закончил жизнь неудач.

Но натура Шарлотты Бронте была натурой несгибаемого мужества, которое обстоятельства могли омрачить, но не могли затмить. Из скудных элементов своей узкой жизни она развила произведения, которые стоят среди нетленных вещей английской литературы. Это парадокс, который находит свое объяснение только в утверждении природных источников, примитивных, бардических, источников ранних эпосов, источников, которые несли такие эпосы, как Кэдмон и Беовульф. Она писала из своего рода необходимости; это было в повиновении властной власти необычайного гения — творческой силы, которая боролась за выражение — и большая часть ее работы заслуживает в лучшем и полнейшем смысле термина «вдохновенная».

Факты ее жизни немногочисленны, но они имеют прямое и значительное отношение к ее работе. Она родилась в Торнтоне, в приходе Брэдфорд, в 1816 году. Четыре года спустя ее отец переехал в Хауорт, в пасторат, ныне неразрывно связанный с ее именем, и там г-н Бронте вступил в долгий период пасторского служения, который закончился только с его смертью. Мать Шарлотты была мертва. В 1824 году Шарлотта и две старшие сестры, Мария и Элизабет, пошли в школу в Коуэн-Бридж. Это было учреждение для детей священников, яркая картина которого появляется в «Джейн Эйр». Оно было так плохо управляемо, и еда была так бедна, что многие дети заболели, среди них Мария Бронте, которая умерла в 1825 году. Элизабет последовала за ней несколько месяцев спустя, и Шарлотта вернулась в Хауорт, где оставалась шесть лет, затем пошла в школу в Ро-Хед на период трех лет. Ей была предложена должность учителя мисс Вуллер, директором в Ро-Хед, но, считая себя непригодной к преподаванию, она решила поехать в Брюссель изучать французский. Она провела там два года, и именно там развилась ее интимная и неверно истолкованная дружба с г-ном Эже. Инциденты того периода сформировали материал большей части ее романа «Вильетт», заполнили двадцать два тома от шестидесяти до ста страниц мелкого письма и состояли из около сорока законченных новелл или других историй и детских «журналов».

Вернувшись в Хауорт, она попыталась вместе со своей сестрой Эмили основать школу у себя дома. Но учеников не было, и перспектива была обескураживающей. Два периода службы гувернанткой и плохое здоровье, которое последовало, научили Шарлотту опасности, которая угрожала ей. Ее опыт в качестве гувернантки в семье Седжвик был изображен со временем в «Джейн Эйр». В письме к мисс Эллен Насси, написанном в это время, она дает темную виньетку своей ситуации.

Со своими двумя сестрами Эмили и Энн она жила тихой и уединенной жизнью. Суровые реалии вокруг них, грубые натуры йоркширских людей побудили трех сестер построить в своем доме идеальный мир своего собственного, и в этом их подавленные натуры нашли выражение. Их дом был одиноким и мрачным. Г-н Клемент К. Шортер в своем недавнем исследовании романистки и ее семьи говорит, что дом во многом такой же сегодня, хотя его непосредственное окружение стало ярче. Он пишет:

«Однажды Эмили доверилась Шарлотте, что она написала несколько стихов. Шарлотта ответила подобным доверием, а затем Энн призналась, что она тоже тайно писала. Это взаимное признание привело к полному пониманию и симпатии, и с того времени сестры работали вместе — читая свои литературные произведения друг другу и подчиняясь критике друг друга».

Это было, однако, отнюдь не первой литературной работой Шарлотты. Она оставила каталог книг, написанных ею между 1829 и 1830 годами. Ее первая печатная работа, однако, появилась в томе «Стихов» Эктона, Эллиса и Каррера Белла, опубликованном в 1846 году за счет авторов. Под этими именами маленькая книга сестер Бронте вышла в мир, была встречена с мягким одобрением в некоторых немногих периодических изданиях и была потеряна из виду.

Затем наступил период написания романов. В результате «Грозовой перевал» Эмили Бронте, «Агнес Грей» Энн Бронте и «Учитель» Шарлотты Бронте отправились вместе искать издателя. Последний был неудачным; но в день, когда он был возвращен ей, Шарлотта Бронте начала писать «Джейн Эйр». Тот первый шедевр был сформирован в период печали и обескураженности. Ее отец был болен и в опасности потерять зрение. Ее брат Брэнуэлл погружался в трясину позора. Неудивительно, что «Джейн Эйр» — это не история о солнце и розах. Она закончила историю в 1847 году, и она была принята издателями быстро после рассмотрения.

После ее публикации и произведенной сенсации Шарлотта Бронте продолжала свою литературную работу тихо и не затронутая фурором, который она вызвала. Несколько коротких визитов в Лондон, где предпринимались попытки сделать из нее львицу — очень к ее неудовольствию — несколько литературных дружеских отношений, особенно с Теккереем, Джорджем Генри Льюисом, миссис Гаскелл и Харриет Мартино, были единственными чертами, которые отличали ее литературную жизнь от простой жизни, которую она всегда вела и продолжала вести в Хауорте. Она была всегда занята, если не всегда за своим столом. Успех пришел; она была в здравом уме посреди него. Она писала медленно и только тогда, когда чувствовала импульс, и когда знала, что нашла правильное впечатление. В 1849 году была опубликована «Шерли». В 1853 году появилась «Вильетт», ее последняя законченная работа, и та, которую она сама считала лучшей.

В 1854 году она вышла замуж за курата своего отца, г-на А.Б. Николлса. Она потеряла своего брата Брэнуэлла и своих двух сестер Эмили и Энн. Печаль на печали закрылась, как углубляющиеся тени вокруг нее. Все счастье в жизни для нее, по-видимому, закончилось, когда этот брак принес короткий луч солнца. Это был счастливый союз и, казалось, обеспечивал период мира и покоя для тяжело испытанной души. Только несколько коротких месяцев, однако, и судьба, как будто жалея ей даже кусочка счастья, оборвала тонкие нити ее жизни, и весь печальный эпизод ее существования был закончен. Она умерла 31 марта 1855 года, оставив мужа и отца скорбеть вместе в одиноком пасторате. Она оставила литературный фрагмент — историю под названием «Эмма», которая была опубликована с введением Теккерея.

Таковы основные факты этой сдержанной жизни Шарлотты Бронте. Скучны ли они и банальны? Некоторые из них действительно невыразимо печальны. Трагедия лежит под всей горькой хроникой. Печаль ее дней может быть оценена всеми, кто читает ее книги. Через все ее истории проходит интенсивная нота, особенно в лечении пафоса существования, которая безошибочно субъективна. Существует острое восприятие более темных глубин человеческой природы, которые могли быть открыты человеческому сердцу только страданием и печалью.

Она не позволила печали, однако, сокрушить свой дух. Она не была ни болезненной, ни меланхоличной, но, напротив, Шарлотта была веселой и приятной по характеру и манерам. Она была любящей сестрой и преданной дочерью, терпеливой и послушной родителю, который впоследствии сделал послушание суровым лишением. Были и другие стороны ее характера. Она не всегда была спокойной. Она не всегда была нежной и делающей скидки. Но кто таков? И у нее была веская причина быть нетерпеливой с миром, каким она его нашла.

Ее характер и нрав частично отражены в «Джейн Эйр». Спокойный, ясный ум, храбрый, независимый дух — там. Но более полная и точная картина ее характера может быть найдена в Люси Сноу, героине «Вильетт». Здесь мы находим особенно ту ноту безнадежности, которая преобладала в характере Шарлотты. Миссис Гаскелл в своей замечательной биографии Шарлотты Бронте обратила внимание на это отсутствие надежды в ее натуре. Шарлотта, действительно, никогда не позволяла себе смотреть вперед на счастливые исходы. У нее не было уверенности в будущем. Давление горя, по-видимому, сокрушило всю плавучесть ожидания. Именно в этом отношении, когда литературный успех приветствовал ее, она мало придавала ему значения, едва позволяя себе верить, что мир действительно высоко ценит ее работу. На протяжении всего волнения, которое произвели ее книги, она была почти безразлична. Воспитанная, как она была, рассматривать литературную работу как нечто за пределами надлежащих пределов своего пола, она никогда не могла совсем избавиться от веры, что, успешно написав, она сделала из себя не столько литературную фигуру, сколько своего рода социальную диковинку. И эта идея не была полностью чужда ее времени.

Лично Шарлотта Бронте не была непривлекательной. Хотя несколько слишком стройная и бледная, и простая чертами, она имела приятное выражение, и ее более простые черты были искуплены сильным массивным лбом, роскошными блестящими волосами и красивыми глазами. Хотя у нее было мало веры в свои способности внушать привязанность, она сильно привлекала людей и была любима своими друзьями. То, что она могла возбудить романтическое чувство тоже, было засвидетельствовано фактом, что она получила и отвергла три предложения брака от стольких же поклонников, до своего принятия г-на Николлса.

Было сделано упоминание о работе двух сестер Шарлотты, Эмили и Энн. Из двух Эмили — гораздо более замечательная, раскрывающая в единственном романе, который мы имеем из-под ее пера, гений столь же отчетливый и индивидуальный, как у ее более знаменитой сестры. Если бы она жила, более чем вероятно, что ее литературные достижения соперничали бы с достижениями Шарлотты.

Эмили Бронте всегда была своего рода загадкой для биографов. Она была эксцентричной, странной смесью застенчивой сдержанности и неожиданных приступов откровенности, милой, нежной и уединенной по характеру, но обладавшей большим мужеством. Она была на два года моложе Шарлотты, но выше. Она была стройной, хотя хорошо сложенной, и была бледной по цвету лица, с большими серыми глазами замечательной красоты. Литературная работа Эмили должна быть найдена в томе «Стихов» ее сестер, ее доля в этой работе считается превосходящей по качеству воображения и по отделке, чем у других; и в романе «Грозовой перевал», странной, ужасной истории удивительной силы, написанной, когда ей было двадцать восемь лет. Рассматриваемый чисто как произведение воображения, «Грозовой перевал» — одна из самых замечательных историй в английской литературе и достойна быть поставленной в один ряд с произведениями Эдгара А. По. Многие скажут, что лучше бы она не была написана, настолько она совершенно отталкивающая, но другие оценят ее как поразительное, хотя и искаженное, выражение несомненного гения. Это ужасное и жуткое творение. Ни один яркий луч не искупает его. Она имеет дело с самыми злыми персонажами и самыми злыми фазами человеческого опыта. Но она очаровывает. Хитклифф, главная фигура в книге, — один из величайших злодеев в художественной литературе — отвратительное существо — странное, чудовищное, франкенштейновское.

Энн Бронте известна своей долей в книге «Стихов» и двумя романами, «Агнес Грей» и «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла», оба из которых разочаровывают. Первый основан на опыте автора в качестве гувернантки и написан в обычном спокойном стиле романов того времени. «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» нашла свое предложение в несчастной карьере Брэнуэлла Бронте и представляет печальную и угнетающую картину жизни деградации. Книга не была успехом и, несомненно, погрузилась бы давно в забвение, если бы не ее связь с романами Эмили и Шарлотты.

Изучая работу Шарлотты Бронте, одаренной старшей сестры группы, одним из первых качеств, которые впечатляют читателя, является ее актуальная творческая сила. Для одной с ее силой воображения простейшая жизнь была достаточной, мельчайшие детали — фондом материала. Г-н Суинберн обратил внимание на факт, что персонажи Шарлотты Бронте — индивидуальные творения, а не типы, сконструированные из элементов, собранных из широкого наблюдения человеческой природы, и что они реальные творения; что они принуждают наш интерес и командуют нашим согласием, потому что они истинны, неизбежно истинны. Возможно, никакой лучший пример этого индивидуализма не мог быть процитирован, чем Рочестер. Персонаж уникален. Это не тип, и у него даже нет прототипа, как у столь многих персонажей Шарлотты Бронте. Сплетни настаивали одно время, что автор намеревалась изобразить Теккерея в Рочестере, но это беспочвенно. Рочестер — оригинальное творение. Персонаж Джейн Эйр, тоже, хотя отражающий что-то от натуры автора, был отчетливо индивидуальным; и интересно отметить здесь, что с Джейн Эйр пришла новая героиня в художественную литературу, женщина спокойного, ясного разума, твердого позитивного характера, и что было самым новым, простая женщина, домашняя героиня.

«Почему это, — сказала однажды Шарлотта, — что героини всегда должны быть красивыми?» Герой романа был всегда благородным и красивым, героиня прекрасной и часто безвкусной, а сцены установлены в атмосфере преувеличенного идеализма. Против этого идеализма Шарлотта Бронте восстала. Ее усилие было всегда направлено к реализму.

В своем реализме она раскрывает вторую характеристику, едва ли менее заметную, чем ее творческие силы — необычайную способность наблюдения. Она видела сущность, дух вещей, и простейшие детали жизни раскрывали ей секреты человеческой природы. То, что она сама видела и чувствовала — простые суровые типы йоркширского характера, дикие пейзажи пустошей — она отражала с живой правдой. Она извлекала реальный факт из каждого кусочка материала в человечестве и природе, который предоставляла ей ее простая жизнь. И где ее опыт не мог предоставить ей необходимый материал, она черпала из каких-то таинственных ресурсов в своей натуре, которые были, по-видимому, не менее надежными, чем актуальный опыт. Будучи спрошенной однажды, как она могла описать так точно эффекты опиума, как она делает это в «Вильетт», она ответила, что ничего не знает об опиуме, но что она следовала процессу, который всегда принимала в случаях этого рода. Она думала интенсивно о деле много ночей перед засыпанием; пока наконец, спустя некоторое время, она проснулась утром со всем ясным перед ней, точно так же, как если бы она актуально прошла через опыт, и тогда могла описать это слово в слово, как это случилось.

Ее восприимчивость к впечатлениям от природы была чрезвычайно острой. Она обладала тем, что Суинберн называет «инстинктом трагического восприятия пейзажа». Благодаря постоянным и внимательным наблюдениям во время прогулок она установила духовную связь с природой во всех ее проявлениях, постигая ее тайны из ночных голосов, шепота деревьев и жуткого стона вересковых ветров. Она изучала холодное небо и наблюдала за тем, как «грядущие ночные облака тянутся низко, словно опущенные знамена».

Другие качества, отличающие ее творчество, — это чистота, глубина и пылкость страсти, а также духовная сила и воодушевление. Ее гений был возвышенным и благородным, и в ее рассказах преобладает высокое нравственное начало. Она была столь же искренна в своей этике, сколь и в своих чувствах.

Нам остается лишь рассмотреть ее технику, в которой она характерно оригинальна. Эта оригинальность заметна прежде всего в ее словоупотреблении. В ее выборе слов есть чувство меры, которое часто удивляет читателя. В ее руках слова порой обретают новую силу и значимость. В выборе слов Шарлотта Бронте была щепетильна. Она верила, что существует лишь одно слово, подходящее для выражения идеи или оттенка смысла, который она хотела передать, и никогда не допускала замен, иногда ожидая днями, пока не придет нужное слово. Поэтому ее выражения так точны и выразительны. Хотя преобладающий тон ее произведений серьезен, в них тем не менее немало юмора. Особенно в «Ширли» мы находим множество удачных сцен и остроумных реплик. И все же, при всех этих достоинствах, порой можно заметить, что ее стиль бывает тяжеловесным, скованным и грубоватым, а иногда, даже в своих самых сильных проявлениях, — резким. Нередко она бывает мелодраматичной и сенсационной. Но сквозь все это проступает то всепроникающее чувство реальности, которое искупает эти недостатки.

О необычном, невероятном, ярко окрашенном в книгах Шарлотты Бронте мы скажем немного. Критикуя произведения, столь правдивые по отношению к жизни и природе, не следует торопиться. Мы чувствуем присутствие провидца. Кто-то однажды в присутствии Шарлотты Бронте возразил против той части «Джейн Эйр», где она слышит голос Рочестера, зовущий ее в критический момент жизни, когда он находился за много миль от нее. Шарлотта перевела дыхание и ответила тихим голосом: «Но это правда; это действительно случилось». И так можно сказать о творчестве Шарлотты Бронте в целом: «Это правда; это действительно случилось».

ДЕНЬ СВАДЬБЫ ДЖЕЙН ЭЙР

From 'Jane Eyre'

Софи пришла в семь часов, чтобы одеть меня. Она очень долго возилась с этим делом; так долго, что мистер Рочестер — ставший, полагаю, нетерпеливым из-за моей задержки, — прислал спросить, почему я не иду. Она как раз прикалывала брошью к моим волосам фату (в конце концов, простой квадрат из блонды); я поспешила вырваться из ее рук, как только смогла.

— Стойте! — крикнула она по-французски. — Посмотрите на себя в зеркало; вы даже не взглянули.

Я обернулась у двери. Я увидела фигуру в наряде и фате, настолько непохожую на меня обычную, что она казалась почти образом незнакомки.

— Джейн! — позвал голос, и я поспешила вниз. У подножия лестницы меня встретил мистер Рочестер. — Медлительница, — сказал он, — мой мозг горит от нетерпения, а вы так долго задерживаетесь!

Он отвел меня в столовую, внимательно оглядел с ног до головы, объявил меня «прекрасной, как лилия, и не только гордостью его жизни, но и усладой его глаз»; а затем, сказав, что дает мне всего десять минут на завтрак, позвонил в колокольчик. Один из его недавно нанятых слуг, лакей, отозвался на звонок.

— Джон готовит экипаж?

— Да, сэр.

— Багаж спущен вниз?

— Его спускают, сэр.

— Ступайте в церковь; посмотрите, там ли мистер Вуд (священник) и клерк; вернитесь и доложите мне.

Церковь, как известно читателю, находилась сразу за воротами; лакей вскоре вернулся.

— Мистер Вуд в ризнице, сэр, надевает стихарь.

— А экипаж?

— Лошадей запрягают.

— Он не понадобится нам, чтобы доехать до церкви; но он должен быть готов в тот же миг, как мы вернемся, — все сундуки и багаж уложены и пристегнуты, а кучер на своем месте.

— Да, сэр.

— Джейн, вы готовы?

Я встала. Не было ни шаферов, ни подружек невесты, ни родственников, которых нужно было ждать или рассаживать; никого, кроме мистера Рочестера и меня. Миссис Фэрфакс стояла в холле, когда мы проходили мимо. Я хотела бы поговорить с ней, но мою руку сжимала железная хватка; меня торопили шагом, за которым я едва могла поспевать; и стоило взглянуть на лицо мистера Рочестера, как становилось ясно, что ни секунды промедления не будет допущено ни по какой причине. Я удивлялась, какой еще жених выглядел так, как он, — так сосредоточенно, так сурово и решительно; или у кого под такими непоколебимыми бровями когда-либо сверкали такие пылающие глаза.

Не знаю, был ли день ясным или пасмурным; спускаясь по подъездной аллее, я не смотрела ни на небо, ни на землю; мое сердце было с моими глазами, и казалось, что оба они переселились в тело мистера Рочестера. Я хотела увидеть ту невидимую вещь, на которую он, по мере нашего движения, казалось, устремлял свирепый и мрачный взгляд. Я хотела почувствовать мысли, силу которых он, по-видимому, встречал и которым сопротивлялся.

У калитки церковного двора он остановился; он заметил, что я совсем запыхалась.

— Жесток ли я в своей любви? — сказал он. — Повремените мгновение; обопритесь на меня, Джейн.

И теперь я могу вспомнить картину серого старого дома Божьего, спокойно возвышающегося передо мной, грача, кружащего вокруг шпиля, и румяное утреннее небо позади. Я помню также что-то о зеленых могильных холмиках; и не забыла двух фигур незнакомцев, бродящих среди низких холмиков и читающих памятные надписи, высеченные на немногих замшелых надгробиях. Я заметила их, потому что, увидев нас, они обошли церковь сзади; и я не сомневалась, что они собираются войти через боковую дверь и стать свидетелями церемонии. Мистер Рочестер их не заметил; он пристально смотрел на мое лицо, с которого, смею сказать, на мгновение отхлынула кровь; ибо я чувствовала, как мой лоб покрылся испариной, а щеки и губы похолодели. Когда я пришла в себя, что вскоре и произошло, он мягко повел меня по дорожке к паперти.

Мы вошли в тихий и скромный храм; священник ждал в своем белом стихаре у смиренного алтаря, клерк рядом с ним. Все было тихо; лишь две тени двигались в дальнем углу. Мое предположение оказалось верным; незнакомцы проскользнули внутрь раньше нас, и теперь они стояли у склепа Рочестеров, спиной к нам, разглядывая сквозь решетку старую, тронутую временем мраморную гробницу, где коленопреклоненный ангел охранял останки Дамера де Рочестера, павшего при Марстон-Муре во времена гражданских войн, и его жены Элизабет.