«Жизнь Адама Смита»

Спекуляции Прайса не могут не погрузиться в забвение, которого они всегда заслуживали. Я всегда считал его фракционным гражданином, самым поверхностным философом и отнюдь не способным калькулятором. — Имею честь быть, с величайшим уважением и почтением, милостивый государь, Ваш самый верный покорный слуга,

Адам Смит.

Таможня, Эдинбург, 22 декабря 1785 г.

Я, безусловно, сочту себя очень польщенным любым вниманием, которое Вы сочтете нужным уделить моей книге.

Второе письмо последовало через несколько дней:

Эдинбург, 3 января 1786 г.

Милостивый государь, отчеты об импорте и экспорте Шотландии, которые Вы хотели, отправлены с сегодняшней почтой мистеру Роузу.

С тех пор как я писал вам в последний раз, я беседовал с сэром Генри Монкрифом, преемником доктора Вебстера на посту сборщика фонда для содержания вдов духовенства, а также с его клерком, который был одновременно клерком доктора Вебстера и оказал доктору огромную помощь в составлении той самой книги, о которой я упоминал вам в предыдущем письме. Оба они придерживаются мнения, что разговор, который у меня состоялся с доктором Вебстером за несколько месяцев до его смерти, должно быть, был следствием сиюминутной и внезапной мысли, а не какого-либо серьезного или глубокого размышления или исследования. Это произошло, действительно, за очень веселым столом и в разгар большого оживления и веселья, любителем и зачинщиком которых, среди многих других полезных и приятных качеств, был достопочтенный доктор. Они рассказали мне, что в 1779 году клерк доктора сделал копию его книги для лорда Норта. В конце этой книги доктор добавил примечание следующего содержания: хотя в период между 1755 и 1779 годами численность населения в крупных торговых и промышленных городах и селениях значительно возросла, Хайленд и острова сильно обезлюдели, а в некоторой степени и низменные районы из-за укрупнения ферм; так что общая численность, как он полагал, должна была остаться почти такой же в оба периода. Оба эти джентльмена считают, что это было последнее взвешенное суждение, которое доктор Вебстер когда-либо выносил по данному вопросу. Списки, упомянутые в примечании, — это списки так называемых экзаменуемых лиц, то есть лиц старше семи или восьми лет, которые считаются пригодными для публичного экзамена по религиозным и моральным предметам. Большинство наших сельских священников ведут подобные экзаменационные списки.

Мой лорд Норт, смею сказать, будет рад предоставить вам эту книгу для пользования. Это большая диковинка, хотя разговор, о котором я вам упоминал, немного поколебал мою веру в нее — теперь я рад предположить, что без особых на то оснований. Имею честь быть с глубочайшим уважением, сэр, вашим покорным слугой,

Адам Смит.

Новое издание «Богатства народов» — четвертое — вышло в 1786 году без каких-либо изменений в тексте по сравнению с предыдущим, но автор предпослал ему объявление, в котором выразил огромную признательность г-ну Генри Хоупу, банкиру из Амстердама, за (цитируя слова из объявления) «самую четкую, а также самую исчерпывающую информацию относительно весьма интересного и важного предмета — Амстердамского банка, о котором, как мне кажется, не появлялось ни одного печатного отчета, который был бы удовлетворительным или хотя бы понятным. Имя этого джентльмена столь хорошо известно в Европе, информация, исходящая от него, должна сделать столько чести любому, кто был ею удостоен, и мое тщеславие настолько заинтересовано в том, чтобы сделать это признание, что я больше не могу отказать себе в удовольствии предпослать это объявление данному новому изданию моей книги».

Смит теперь, как он говорит в следующем письме, достиг своего великого климактерического года — своего шестьдесят третьего года жизни, согласно старому поверью, последнего и самого опасного из периодических кризисов, которым, как полагали, подвержена телесная жизнь человека, — и зима 1786–1787 годов настолько подкосила его хронической непроходимостью кишечника, что Робертсон писал Гиббону, что они находятся в большой опасности потерять его. Это была та самая зима, когда Бернс был в Эдинбурге, и, несомненно, именно из-за этой болезни и последовавшей за ней неспособности Смита выходить в свет они с поэтом так и не встретились. Бернс получил рекомендательное письмо к Смиту от их общей подруги миссис Данлоп, но 19 апреля пишет ей, что, когда он зашел, он обнаружил, что Смит уехал в Лондон накануне, оправившись, как мы знаем, достаточно весной, чтобы отправиться туда для консультации с Джоном Хантером. Однако в марте он все еще был в Эдинбурге и написал епископу Дугласу письмо, представляя одного из своих соседей по Файфу, Роберта Битсона, автора известного и очень полезного «Политического указателя». Битсон был офицером инженерных войск, но в 1766 году вышел в отставку на половинное жалованье и стал заниматься сельским хозяйством в своем родном графстве. Находясь там, он составил свой уникальный и ценный труд, который опубликовал в 1786 году и посвятил своему старому другу Адаму Смиту. Менее чем через год потребовалось новое издание, и автор предложил добавить кое-какой новый материал, относительно которого он хотел получить совет епископа Дугласа. Отсюда и это письмо:

Дорогой сэр, это письмо будет доставлено вам г-ном Робертом Битсоном из Викарс-Грейндж в Файфе, моим очень достойным другом и соседом по деревне на протяжении более десяти лет. Недавно он опубликовал очень полезную книгу под названием «Политический указатель», которая имела большой успех и которую он теперь предлагает переиздать с некоторыми дополнениями. Он очень хотел бы получить ваш добрый совет относительно этих дополнений, да и вообще относительно любой другой части его книги. И, право, не льстя вам, я не знаю человека, более подходящего для того, чтобы дать ему хороший совет по этому предмету. Позвольте мне поэтому представить его вашему вниманию и самым настоятельным образом рекомендовать его вашим добрым советам и помощи. Вы найдете его очень добродушным, хорошо информированным, безобидным и любезным компаньоном.

Я был чрезвычайно раздосадован и немало обижен, когда услышал, что вы проезжали через наш город некоторое время назад, не навестив меня и не дав мне знать, что вы находитесь по соседству. Мой гнев, однако, который был очень силен, теперь значительно поутих, и если вы пообещаете вести себя лучше в будущем, то не исключено, что я прощу прошлое.

В этом году у меня великий климактерический год, и состояние моего здоровья было значительно хуже обычного. Однако с каждым днем мне становится все лучше и лучше, и я начинаю тешить себя надеждой, что при хорошем лоцманстве я смогу благополучно миновать этот опасный мыс человеческой жизни, после чего, надеюсь, буду плыть по спокойным водам до конца своих дней. Всегда ваш, мой дорогой сэр, самый преданный и любящий вас,

Адам Смит.

Эдинбург, 6 марта 1787 г.

Сноски:

[339] Оригинал находится у г-на Альфреда Моррисона.

[340] Оригинал в библиотеке Эдинбургского университета.

[341] Рукописи Эгертона, Британский музей, 2181.

ГЛАВА XXIX

ВИЗИТ В ЛОНДОН

1787 г. Возраст 64 года

Return to Table of Contents

В апреле он поправился настолько, что решился на поездку в Лондон для консультации с Хантером, но был истощен до скелета. Уильям Плэйфэр — брат его друга, профессора математики, а впоследствии один из первых редакторов «Богатства народов» — встретил его вскоре после прибытия в Лондон и сказал, что он выглядел очень плохо и был явно в состоянии упадка. В обычное время, хотя он и не был тучным, он был скорее крепким, чем худощавым, но теперь превратился в кожу да кости. Тем не менее он был в состоянии выходить в свет, видеться со старыми друзьями и заводить новых. Уиндхэм в своем дневнике упоминает о встречах с ним в нескольких разных местах, и именно тогда он был впервые представлен молодому государственному деятелю, который был лишь студентом в Темпле, когда Смит в последний раз был в Лондоне в 1777 году, но который уже был одним из самых могущественных министров, когда-либо виденных Англией, и в тот момент реформировал государственные финансы с «Богатством народов» в руках. Питт всегда признавал себя одним из самых убежденных учеников Смита. Первые несколько лет его долгого министерства стали рассветом свободной торговли. Он внес законопроект о коммерческой эмансипации Ирландии; он заключил торговый договор с Францией; он принял, в соответствии с рекомендациями Смита, законы, упрощающие сбор и администрирование доходов. В этом же 1787 году он представил свой великий «Билль о консолидации», который навел порядок в прежнем хаосе таможенных и акцизных сборов и был настолько обширным трудом, что для изложения его положений потребовалось 2537 отдельных резолюций, и эти резолюции были прочитаны лишь 7 марта, за несколько недель до прибытия Смита в Лондон.

Поэтому никто в Лондоне не был более заинтересован во встрече со Смитом, чем молодой министр, который столь широко претворял принципы экономиста в практическое законодательство. Они встречались неоднократно, но однажды, о чем сохранились воспоминания, они встретились в доме Дандаса на Уимблдон-Грин — в компании были также Аддингтон, Уилберфорс и Гренвилл; и говорят, что когда Смит, который был одним из последних прибывших гостей, вошел в комнату, вся компания встала со своих мест, чтобы встретить его, и осталась стоять. «Садитесь, джентльмены», — сказал Смит. «Нет, — ответил Питт, — мы будем стоять, пока вы не сядете первым, ибо все мы — ваши ученики». Эта история, по-видимому, опирается на эдинбургскую традицию и была впервые опубликована, насколько мне известно, в издании «Портретов» Кэя 1838 года, более чем через полвека после даты описываемого события. Большинство биографий, содержащихся в этой работе, были написаны Джеймсом Патерсоном, но несколько самых ранних, включая эту о Смите, — нет. Однако все они были написаны на основе материалов, которые долгое время собирал сам Кэй, скончавшийся лишь в 1832 году, или которые были получены до времени публикации от местных жителей, знавших самих этих людей или общавшихся с теми, кто их знал. Все они были отредактированы известным и ученым антикваром Джеймсом Мейдментом, чье признание этой истории является некоторой гарантией того, что она исходит из авторитетного, хотя и неназванного источника.

Смит был очень впечатлен Питтом, и однажды вечером, обедая с ним, он заметил Аддингтону после обеда: «Какой необыкновенный человек Питт; он понимает мои идеи лучше, чем я сам». [342] Другие государственные деятели были новообращенными в свободную торговлю. У Питта никогда не было другого кредо; это была его первая вера. Он формировал свои взгляды, будучи молодым человеком, когда появилось «Богатство народов», и он сформировал их на основе этого труда. Смит много общался с этой группой государственных деятелей во время своего визита в столицу в том году. [343] Мы находим, что Уилберфорс советуется с ним по поводу некоторых своих филантропических схем, Аддингтон пишет ему оду после встречи с ним у Питта, а сам Питт ищет его советов относительно некоторого задуманного законодательства и, возможно, поручает ему какую-то исследовательскую работу для помощи. Бентэм в начале 1787 года прислал из России рукопись своей «Защиты ростовщичества», написанную в противовес доктрине Смита по этому вопросу, своему другу Джорджу Уилсону, барристеру, и Уилсон месяц или два спустя — 14 июля — пишет о «докторе Смите», который, я думаю, не может быть никем иным, как экономистом: «Доктор Смит был здесь очень болен воспалением шейки мочевого пузыря, которое усугубилось очень плохим геморроем. Его прооперировали по поводу геморроя, и другая жалоба с тех пор значительно уменьшилась. Врачи говорят, что он может прожить еще некоторое время. Он много общается с министерством, и клерки государственных ведомств имеют приказ предоставлять ему все бумаги и при необходимости нанимать дополнительных людей для копирования для него. Я раздосадован тем, что Питт должен был сделать столь правильную вещь, как посоветоваться со Смитом, но если какие-либо из его схем будут осуществлены, я буду утешен». [344] Может быть, конечно, что Смит изучал бумаги в государственных ведомствах в связи со своей собственной работой о правительстве, но утверждение Уилсона скорее оставляет впечатление, что исследования были начаты в соответствии с какой-то идеей Питта, вероятно, связанной с реформой финансов. Если доктор Смит из письма Уилсона — это экономист, то он, по-видимому, пробыл в Лондоне довольно долго по этому случаю и перенес серьезный рецидив болезни во время своего пребывания там.

Уилберфорс не был столь высокого мнения о Смите, как Питт, будучи разочарованным тем, что нашел его слишком рассудительным, чтобы разделить его собственный энтузиазм по поводу великой филантропической авантюры того времени, которая, по мнению весьма практичного ума экономиста, была полностью лишена обычных условий успеха. В отношении некоторых других филантропических движений, которыми интересовался Уилберфорс — например, его агитации против рабства, начатой в том же 1787 году, — он не нашел бы более сердечного сторонника, чем Смит, который так решительно осудил рабство в своей книге. Движение воскресных школ, начатое Томасом Рейксом двумя или тремя годами ранее, также заслужило высочайшую похвалу Смита; ибо Рейкс пишет Уильяму Фоксу 27 июля того же года, и пишет так, будто замечание было сделано в разговоре с ним самим: «Доктор Адам Смит, который очень талантливо писал о «Богатстве народов», говорит: «Ни один план не обещал произвести перемену в нравах с такой же легкостью и простотой со времен Апостолов»». Эти школы были созданы с целью бесплатного обучения всех желающих в течение четырех или пяти часов каждое воскресенье обычным предметам начального образования, и им противостояли некоторые ведущие церковники — среди прочих, такой либеральный богослов, как епископ Хорсли, — на том основании, что они могут стать подспорьем для целей политической пропаганды. Церковный ум слишком часто подозрителен к последствиям умственного совершенствования и независимости, но для Смита это были лишь первые широкие условия любого народного прогресса.

Никого нельзя было меньше обвинить в безразличии к честным и практичным схемам филантропии, но конкретная схема, по отношению к которой Уилберфорс нашел его «характерно холодным», была той, которая, по его мнению, подавала экстравагантные ожидания, которые невозможно было реализовать. Это был проект — впервые предложенный, я полагаю, сэром Джеймсом Стюартом, экономистом, и горячо подхваченный после него доктором Джеймсом Андерсоном, и особенно тем самым первым и самым настойчивым из друзей крофтеров, Джоном Ноксом, книготорговцем со Стрэндом, — по сдерживанию депопуляции и бедствия шотландского Хайленда путем создания серии рыболовецких деревень вдоль всего побережья Хайленда. Идея Нокса заключалась в том, чтобы основать сорок рыболовецких деревень в местах на расстоянии двадцати пяти миль друг от друга между Малл-оф-Кинтайр и Дорнох-Ферт по цене 2000 фунтов стерлингов каждая, или, по крайней мере, столько из них, на сколько можно было получить деньги для начала; и схема стала пользоваться большой популярностью, когда парламентский комитет по шотландскому рыболовству дал ей общую рекомендацию в 1785 году и предложил создание компании с ограниченной ответственностью актом парламента для ее осуществления.

Шотландская знать приняла это предложение с большим воодушевлением, и в 1786 году Британское общество по расширению рыболовства было зарегистрировано для этой цели королевской хартией с капиталом в 150 000 фунтов стерлингов, с герцогом Аргайлом в качестве губернатора и многими ведущими лицами, одним из которых был Уилберфорс, в качестве директоров. Это была, действительно, великая филантропическая схема того времени. Акции были быстро раскуплены в количестве, достаточном для начала, и когда Смит был в Лондоне в 1787 году, общество только что начало операции с оплаченным капиталом в 35 000 фунтов стерлингов. Один из директоров, Исаак Хокинс Браун, член парламента, фактически находился в Шотландии, выбирая места для деревень; и Уилберфорс уже почти слышал «оживленный гул» маленьких ульев рыбаков, бондарей, лодочников и канатчиков, которых они расселяли вдоль пустынных берегов.

Он, естественно, говорил со Смитом об этом масштабном и щедром проекте на благо своих соотечественников, но был разочарован, обнаружив его весьма скептически настроенным относительно его практических результатов. «Доктор Смит, — пишет Уилберфорс Хокинсу Брауну, — с некоторой характерной холодностью заметил мне, что не ожидает от этой схемы иных последствий, кроме полной потери каждого шиллинга, который будет на нее потрачен, признавая, однако, с необычайной откровенностью, что публика не сильно пострадает, поскольку он полагал, что частные лица намерены запустить руки только в свои собственные карманы». [345]

События, однако, оправдали проницательность прогноза Смита. Общество начало с покупки земли для трех рыболовецких поселений на западном побережье — одно в Аллапуле, в Россшире; второе в Лохбеге, в Инвернессшире; и третье в Тобермори, в Аргайле. Они подготовили свои планы застройки, построили несколько домов за свой счет, пытались привлечь поселенцев, предлагая строительные участки по низкой арендной плате и рыболовецкие лодки в кредит по низким ставкам, но, за исключением незначительной степени в Аллапуле, их предложения не были приняты; ни одна лодка никогда не выходила из Тобермори под их эгидой, и спустя несколько лет общество покинуло эти три первоначальные станции на западном побережье и продало свою долю в них с убытком в 2000 фунтов стерлингов. Но тем временем директора в 1803 году купили землю в небольшом порту на восточном побережье, Уике, где процветающий промысел с 400 лодками был уже налажен местным предпринимательством без их помощи, и они основали там поселение Палтнитаун (названное ими в честь друга Смита, сэра Уильяма Палтни), которое выросло вместе с промышленностью порта. Общество больше никогда не пыталось возобновить свою первоначальную цель создания новых рыболовецких центров, и здесь, в Палтнитауне, оно, очевидно, лишь играло роль проницательного строительного спекулянта, инвестируя в земельную ренту растущего сообщества и благоразумно помогая в его развитии. Благодаря этой смене целей ему удалось сохранить часть своего капитала, и, недавно решив ликвидироваться, оно продало все свое имущество в 1893 году за 20 000 фунтов стерлингов, и после удовлетворения всех требований у него, вероятно, останется 15 000 фунтов стерлингов от первоначального капитала в 35 000 фунтов стерлингов для распределения. Чистый результат схемы, таким образом, для развития рыболовства в Хайленде был почти равен нулю, как и предвидел Смит; и если акционеры и не потеряли, как он предсказывал, каждый шиллинг своих денег, то они потеряли половину, а вторую половину спасли, лишь отказавшись от схемы, на которую они были подписаны. За весь период своего стовосьмилетнего существования общество никогда не выплачивало более одиннадцати ежегодных дивидендов, потому что в течение многих лет оно откладывало свой доход на строительство расширения своей гавани, а в конечном итоге потеряло все эти сбережения и еще 100 000 фунтов стерлингов государственных денег на великом волноломе, который оказался неисправимым инженерным провалом и лежит теперь на дне моря.

Смит вернулся в Эдинбург глубоко довольный приемом, который он встретил у министров, и прогрессом, который, как он видел, делали его принципы. Он вернулся, говорит граф Бьюкен, «тори и питтитом, вместо вига и фоксита, каким он был, когда уезжал. Постепенно впечатление стерлось, и его прежние настроения вернулись, но уже не связанные ни с Питтом, ни с Фоксом, ни с кем-либо еще». [346] Если бы это впечатление сохранилось до его смерти, это не было бы поводом для удивления. Либерал не получает особого удовлетворения, созерцая конфликт партий в первые годы долгого правления Питта и видя, как молодой министр-тори вводит одну великую меру коммерческой реформы за другой, в то время как его собственный лидер-виг, Чарльз Фокс, предлагает каждой из них самую фракционную и беспринципную оппозицию.

Вскоре после возвращения Смит получил еще одно, и для него очень трогательное, признание своих заслуг, будучи избранным в ноябре лордом-ректором своей старой альма-матер, Университета Глазго. Назначение зависело от всего университета, профессоров и студентов вместе, но поскольку студенты имели преимущество в численности, решение было фактически в их руках, и их единогласный выбор пришел к Смиту (как сказал Карлайл, подобный выбор пришел к нему) в конце его трудов, как голос «Хорошо сделано» от университета, который отправил его совершать их, и от грядущего поколения, которое должно было воспользоваться их плодами. Сначала были некоторые разговоры об оппозиции его кандидатуре, на старом добром предвыборном доводе, что он был ставленником профессоров и что для студентов было важно возмутиться диктатом и заявить о своей независимости. Одним из самых ярых противников Смита среди студентов был Фрэнсис Джеффри, который тогда был тори. Директор Холдейн, который в то время также был студентом в Глазго, любил рассказывать, как видел Джеффри — маленькое, черное, быстро двигающееся существо с быстрой речью и преждевременно развитыми усами, за которые его аудитория безжалостно дразнила, — выступающим перед толпой мальчишек на лужайке и пытающимся побудить их к их очевидному долгу организовать оппозицию ставленнику профессоров. Его усилия, однако, провалились, и Смит был избран без конкурса.

Получив извещение о своем назначении, Смит написал директору Дэвидсону следующий ответ:

Преподобный и дорогой сэр, я только что получил честь вашего письма от 15-го числа. Я с благодарностью и удовольствием принимаю величайшую честь, которую Университет Глазго оказал мне, избрав меня на предстоящий год ректором этого прославленного органа. Никакое назначение не могло доставить мне столько реального удовлетворения. Ни один человек не может иметь больших обязательств перед обществом, чем я перед Университетом Глазго. Они дали мне образование, они отправили меня в Оксфорд, вскоре после моего возвращения в Шотландию они избрали меня одним из своих членов, а впоследствии повысили меня до другой должности, которой способности и добродетели незабвенного доктора Хатчесона придали высшую степень блеска. Период из тринадцати лет, который я провел в качестве члена этого общества, я помню как, безусловно, самый полезный и, следовательно, как, безусловно, самый счастливый и самый почетный период моей жизни; и теперь, после двадцатитрехлетнего отсутствия, быть вспомненным столь приятным образом моими старыми друзьями и покровителями доставляет мне сердечную радость, которую я не могу легко выразить вам.

Я буду рад получить распоряжения моих коллег относительно времени, когда им будет удобно оказать мне честь принять меня в эту должность. Г-н Миллар упоминает Рождество. У нас в Таможенном совете обычно отпуск пять или шесть дней в это время. Но я настолько регулярный посетитель, что считаю себя вправе взять отдых на неделю в любое время. Поэтому мне не составит неудобства ждать вас в любое время, какое вы пожелаете. Прошу передать мой самый почтительный и самый сердечный привет моим коллегам; и верьте мне, с большой искренностью, преподобный и дорогой сэр, ваш и их самый обязанный, самый послушный и самый покорный слуга,

Адам Смит.

Эдинбург, 16 ноября 1787 г.

Преподобному доктору Арчибальду Дэвидсону, директору колледжа, Глазго. [347]

Он был установлен в должности ректора 12 декабря 1787 года с обычными церемониями. Он не произнес инаугурационной речи, и, по-видимому, даже формального слова благодарности. По крайней мере, Джеффри, который мог присутствовать, хотя, кажется, не говорит по личным воспоминаниям, сказал, что он оставался совершенно молчаливым. Его предшественник, Грэм из Гартмора, занимал кресло ректора только один год, но Смит, как Бёрк и Дандас, был переизбран на второй срок и, следовательно, был ректором с ноября 1787 по ноябрь 1789 года.

Одним из новых друзей, которых Смит завел во время своего последнего визита в Лондон, был сэр Джозеф Бэнкс, президент Королевского общества, который, по-видимому, оказывал ему особое внимание; и вскоре после своего возвращения он дал молодому шотландскому ученому письмо с очень теплой рекомендацией к сэру Джозефу. Молодым ученым был Джон Лесли, впоследствии сэр Джон, знаменитый профессор натурфилософии в Эдинбургском университете. Лесли, который принадлежал к окрестностям родного города Смита Керколди, был нанят им в течение предыдущих двух лет в качестве наставника для его кузена и наследника, Дэвида Дугласа, и, будучи таким образом ежедневным посетителем дома Смита, завоевал высокое место в его привязанностях и уважении. Соответственно, когда Лесли в 1787 году отказался от своей первоначальной идеи поступления в церковь и решил переехать в Лондон с целью литературной или научной работы, Смит снабдил его рядом рекомендательных писем и, как Лесли сообщил автору своей биографии в «Биографическом словаре» Чемберса, посоветовал ему, когда письмо адресовано автору, всегда быть уверенным, что прочитал книгу этого автора перед тем, как представить его, чтобы иметь возможность говорить о книге, если представится подходящая возможность. Письмо к сэру Джозефу Бэнксу гласит следующее:

Сэр, та величайшая вежливость и внимание, которыми вы были так добры почтить меня, когда я был в последний раз в Лондоне, придали мне смелости воспользоваться свободой, на которую, боюсь, я не имею права, и представить вашему вниманию молодого джентльмена, обладающего большими достоинствами и очень амбициозного быть известным вам. Г-н Лесли, податель этого письма, известен мне уже несколько лет. У него есть совершенно особая счастливая склонность к математическим наукам. Прошло не более двух с половиной лет с тех пор, как он взял на себя обучение молодого джентльмена, моего ближайшего родственника, некоторым из высших разделов этих наук, и проявил себя самым совершенным образом как к моему удовлетворению, так и к удовлетворению молодого джентльмена. Он предлагает продолжать те же занятия в Лондоне и был бы рад принять работу в некоторых математических академиях. Помимо своих знаний в математике, он, я уверен, сносный ботаник и химик. Ваше покровительство и доброе мнение, при условии, что вы найдете, что он их заслуживает, могут иметь для него величайшее значение. Позвольте мне, при этом условии, рекомендовать его самым настойчивым и искренним образом вашей защите. Имею честь быть с высочайшим уважением и почтением, сэр, вашим самым обязанным и самым послушным покорным слугой,

Адам Смит. [348]

Эдинбург, 18 декабря 178 (sic). Сэру Джозефу Бэнксу.

Почему такая большая доля сохранившихся писем Смита состоит из рекомендательных писем? Есть ли у них лучший принцип жизнеспособности, чем у других, что они чаще сохраняются? Конечно, кажется, меньше причин сохранять их, но тогда есть и меньше причин уничтожать их.

Здоровье Смита, по-видимому, улучшилось настолько в течение весны 1788 года, что его друзья, которые, как мы знаем из письма Робертсона к Гиббону, были серьезно встревожены его состоянием, теперь снова были свободны от беспокойства. Он казался им «полностью восстановившимся». Но осенью он понес еще одну большую личную утрату — смерть своей кузины, мисс Джин Дуглас, которая жила под его крышей столько лет. Его дом теперь был опустошен. Его мать и его кузина — две пожизненные спутницы его очага — обе ушли; его молодой наследник был с ним только во время каникул из колледжа Глазго, где он теперь жил с профессором Джоном Милларом, и, будучи человеком, для которого семейные привязанности значили так много, казалось, среди всей чести, любви, послушания, толп друзей, которые обогащают конец важной карьеры, оставалась пустота в его жизни, которую нельзя было заполнить.

Гиббон прислал ему в подарок три заключительных тома «Упадка и падения», и Смит пишет ему в ноябре краткое письмо с благодарностью, в котором ставит английского историка туда, куда он обычно ставил Вольтера, во главе всех ныне живущих литераторов.

Эдинбург, 18 декабря 1788 г.

Мой дорогой друг, у меня десять тысяч извинений за то, что я не поблагодарил вас давным-давно за очень приятный подарок, который вы сделали мне из трех последних томов вашей Истории. Я не могу выразить вам удовольствие, которое доставляет мне обнаружение того, что по всеобщему согласию каждого человека вкуса и учености, которого я либо знаю, либо с которым переписываюсь, это ставит вас во главе всего литературного племени, существующего в настоящее время в Европе. Всегда ваш, мой дорогой друг, с любовью,

Адам Смит. [349]

В этом письме Смит не жалуется на состояние своего здоровья, но, по-видимому, ему снова стало хуже в течение зимы, ибо мы находим, что Гиббон пишет Каделлу, книготорговцу, с некоторой явной тревогой 11 февраля 1789 года: «Если вы можете прислать мне хорошие новости об Адаме Смите, нет человека, более искренне заинтересованного в его благополучии, чем я». Если, однако, он был болен тогда, он поправился летом и был в отличном настроении в июле, когда Сэмюэл Роджерс часто видел его в течение недели, которую он провел в Эдинбурге.

Сноски:

[342] Пелью, «Жизнь Сидмута», i. 151.

[343] «Переписка Уилберфорса», i. 40.

[344] Боуринг, «Мемуары Бентэма», «Работы Бентэма», x. 173.

[345] «Переписка Уилберфорса», i. 40.

[346] «Пчела», том iii. стр. 165.

[347] Протоколы колледжа Глазго.

[348] Рукописи Моррисона.

[349] «Разные работы Гиббона», ii. 429.

ГЛАВА XXX

ВИЗИТ СЭМЮЭЛА РОДЖЕРСА

1789

Return to Table of Contents

Автор «Удовольствий памяти», отправляясь в Шотландию, чтобы совершить тур по стране, как это называлось, тогда очень модный, привез с собой рекомендательные письма к Смиту от доктора Прайса и доктора Кипписа, редактора «Британской биографии». Поэт был тогда молодым человеком двадцати трех лет, который не опубликовал ничего, кроме своей «Оды суеверию», и эти старые друзья-унитарии его отца были пока его главными знакомыми в мире литературы. Их имена, несмотря на пренебрежительное упоминание, которое Смит делает о Прайсе в письме, приведенном ранее, обеспечили Роджерсу самый любезный прием и даже непрерывную череду любезностей, о которых он оставил благодарную запись в журнале, который вел во время своего тура. Этот журнал был опубликован в книге г-на Клейдена «Ранние годы Сэмюэла Роджерса», а несколько дополнительных подробностей, опущенных в нем, найдены в опубликованных воспоминаниях Дайса и неопубликованных воспоминаниях Митфорда о застольных беседах Роджерса.

Роджерс прибыл в Эдинбург, по-видимому, 14 июля — того знаменательного 14 июля 1789 года, которое подожгло мир, хотя ни одна искра информации об этом не достигла Эдинбурга до того, как он покинул город 21-го; и утром 15-го числа он спустился по Панмюр-Клоуз и нанес свой первый визит экономисту. Он застал Смита за завтраком в полном одиночестве, с блюдом клубники перед ним, и он сохранил некоторые обрывки разговора, ни один из которых не был сколько-нибудь примечательным. Начав с дел, Смит сказал, что фрукты — его любимая еда в это время года и что Шотландия производит отличную клубнику, ибо клубника — северный фрукт, и она лучше всего удается на Оркнейских островах или в Швеции. Переходя к теме тура Роджерса, он сказал, что Эдинбург заслуживает мало внимания, что старый город дал Шотландии дурную славу (вероятно, из-за своей грязи) и что он сам стремится переехать в новые кварталы города и положил глаз на Джордж-сквер (место, где вырос Вальтер Скотт и умер Генри Дандас). Он объяснил, что Эдинбург полностью поддерживается тремя судами: сессионным, казначейским и юстициарием (возможно, чтобы объяснить грязь этого места, в соответствии со своей теорией о том, что в жилом городе всегда больше убогости и нищеты, чем в промышленном). Хотя он, по-видимому, пренебрегал или игнорировал красоты Эдинбурга, которые были там тогда, как и сейчас, он высоко хвалил озеро Лох-Ломонд. Это было самое прекрасное озеро в Великобритании, острова были очень красивы и составляли очень поразительный контраст с берегами. Разговор перешел от пейзажей Шотландии к почве, и Смит сказал, что в Шотландии отличная почва, но климат настолько суров, что ее урожаи слишком часто застигаются зимой, прежде чем их успевают собрать. Следствием этого было то, что шотландцы на границе все еще находились в крайней нищете, точно так же, как он заметил полвека назад, когда ехал через границу студентом в Оксфорд и был поражен разным состоянием дел, которое он увидел, приближаясь к Карлайлу. От сельского хозяйства они перешли к обсуждению торговли зерном, и Смит осудил недавний отказ правительства в зерне Франции, сказав, что это должно вызывать негодование и презрение, поскольку требуемое количество было настолько ничтожным, что не прокормило бы население Эдинбурга и одного дня. Население Эдинбурга навело их на мысль об их домах, и Смит сказал, что дома были нагромождены высоко друг на друга в Париже, как и в Эдинбурге. Затем они коснулись сэра Джона Синклера, о котором Смит отзывался пренебрежительно в некоторых аспектах, но сказал, что никогда не знал человека, который был бы серьезен и не сделал бы чего-то в конце концов. Перед тем как уйти в свой отель, Роджерс, кажется, спросил Смита, знает ли он миссис Пиоцци, которая тогда жила там и заходила к Роджерсу, узнав от хозяина, что Смит и Робертсон оставили для него визитные карточки, и Смит сказал, что не знает ее, но полагает, что она испорчена общением со странными людьми. Затем Смит пригласил своего посетителя пообедать с ним на следующий день на обычном пятничном обеде Клуба устриц, и Роджерс ушел, восхищенный встречей и искренней добротой сердца прославленного философа.

В пятницу, как и было назначено, Роджерс обедал в Клубе устриц в качестве гостя Смита, но он не сделал никакой конкретной записи об этом событии в своем журнале, и нет никакой записи разговора. Блэк и Плэйфэр, по-видимому, были там, и, возможно, другие выдающиеся люди; но весь разговор был узурпирован заурядным членом, и Смит чувствовал — и, возможно, Роджерс тоже, — что день был потерян. Ибо в следующий раз, когда они встретились, Смит спросил Роджерса, как ему понравился клуб, и сказал: «Этот Богл, я сожалею, что он так много говорил; он испортил нам вечер». Тот Богл был лэрдом Далдоуи на Клайде. Его отец был ректором Университета Глазго в профессорские дни Смита, и один из его братьев, Джордж Богл, достиг некоторой известности благодаря посольству, с которым он был отправлен Уорреном Гастингсом к ламе Тибета, отчет о котором был опубликован совсем недавно; и сам нарушитель был человеком способным и знающим, который много лет был вест-индским купцом, хорошо разбирался в экономических и коммерческих вопросах и очень любил писать правительству того времени длинные сообщения по этим вопросам, которые, по-видимому, обычно читались, а иногда даже принимались к исполнению. В обществе, как нам рассказывает один из его родственников, г-н Морхед, его обычно считали очень «утомительным из-за длинных лекций по меркантильным и политическим вопросам (ибо он не беседовал, когда вступал в них, а скорее декламировал), которые он имел обыкновение произносить самым нудным и монотонным образом». [350] Его утомительные лекции, однако, должны были содержать больше, чем ценили обычные слушатели, ибо Смит был настолько высокого мнения о разговоре Богла, что, когда он пригласил Роджерса в клуб по этому конкретному случаю, он упомянул, что там будет Богл, очень умный человек, и сказал: «Я должен пойти и послушать, как говорит Богл». [351]

Роджерс был со Смитом снова в воскресенье 19-го и с тех пор всегда говорил об этом конкретном воскресенье как о самом памятном в своей жизни, ибо он завтракал с Робертсоном, слушал его проповедь в Старой Грейфрайарс до полудня, слушал проповедь Блэра в Высокой церкви после полудня, пил кофе после этого с миссис Пиоцци и закончил день ужином с Адамом Смитом. Он зашел к Смиту «между проповедями», как говорят в Шотландии, и, по-видимому, близко к часу службы, так как «все колокола кирх» звонили. Но Смит собирался на прогулку, и его кресло было у двери. Седан был очень популярен в Эдинбурге в тот период, потому что он проезжал по узким переулкам и аллеям лучше, чем любой другой вид экипажа. Смит встретил Роджерса у двери и, обменявшись несколькими замечаниями о Богле и клубе, о которых я уже упоминал, пригласил своего молодого друга вернуться на ужин вечером, а также на обед в понедельник, потому что он попросил Генри Маккензи, автора «Человека чувства», встретиться с ним. «Кто мог отказаться?» — пишет Роджерс. Смит затем отправился в своем седане, а Роджерс пошел в Высокую церковь, чтобы послушать Блэра. Вернувшись в Панмюр-хаус в девять, он обнаружил там, говорит он, всю компанию, которая была в клубе в пятницу, за исключением Богла и Маколея, и с добавлением г-на Мьюра из Геттингена. (Я не знаю, кто были Маколей и Мьюр.) Они говорили о Юниусе, и Смит подозревал в авторстве Гамильтона «одной речи» на основании известной истории, которая, кажется, была тогда новой для Роджерса и которую Смит слышал от Гиббона, что однажды, когда Гамильтон был в гостях в Гудвуде, он сообщил герцогу Ричмонду, что в «Public Advertiser» того дня было чертовски острое письмо от Юниуса, и упомянул даже некоторые из пунктов, которые оно затрагивало; но когда герцог получил газету, он обнаружил, что самого письма там не было, а только извинение за его отсутствие. Из этого обстоятельства имя Гамильтона стали упоминать в связи с авторством писем, и они перестали появляться. Аргумент Смита заключался в том, что до тех пор, пока письма приписывались людям, которые не были их авторами, таким как лорд Лэнсдаун или Бёрк, они продолжали выходить, но как только был назван истинный автор, они прекратились. Разговор перешел к Тюрго, Вольтеру и герцогу Ришелье, и его подробности уже были изложены в предыдущих частях этой работы. [352]

В понедельник Роджерс обедал у Смита, чтобы встретиться с Генри Маккензи, как было условлено, и другими гостями, по-видимому, были г-н Мьюр с вечера накануне и г-н Макгоуэн — Джон Макгоуэн, писарь Синета, о котором уже упоминалось. Доктор Хаттон пришел позже и присоединился к ним за чаем. Основная часть разговора, по-видимому, была взята на себя Маккензи, который, как мы знаем из Скотта, всегда был «душой компании с анекдотами и весельем» и рассказал по этому случаю много историй о втором зрении в Хайленде, и особенно об эксцентричном лэрде из Кейтнесса, который использовал эту претензию как очень эффективный инструмент для поддержания авторитета и дисциплины среди своих арендаторов. Они много говорили также о поэтессах — Ханне Мор, миссис Шарлотте Смит и миссис Джон Хантер, жене великого хирурга; но, кажется, все еще Маккензи нес бремя разговора. Единственное, что Роджерс сообщает, что сказал Смит, — это очень обычное замечание о докторе Блэре. Они говорили, как было естественно, о проповеди, которую Роджерс — и Маккензи тоже — слышали накануне днем на тему «Любопытство относительно дел других», и один отрывок в которой, хотя он читается теперь довольно обыденно на печатной странице, Роджерс, кажется, очень восхищался. Смит заметил, что Блэр слишком напыщен, и достойный богослов был бы более или менее чем человеком, если бы избежал необходимых последствий чрезмерной популярности, которой он так долго наслаждался одновременно как проповедник и как критик. Будет помниться, как Бернс ненавидел абсурдное снисхождение и напыщенность Блэра.

От Смита компания, по-видимому, направилась в полном составе на заседание Королевского общества, членами которого были все, кроме Мьюра и самого Роджерса. Перед уходом Маккензи повторил эпиграмму, которая была написана на Смита, спящего на заседаниях этого общества, но эпиграмма не сохранилась. Присутствовало всего семь человек — Смит и его гости и докладчик дня, которым оказался экономист, доктор Джеймс Андерсон, уже неоднократно упоминавшийся в этой книге как первоначальный автор теории ренты Рикардо. Его доклад был на тему «Должники и пересмотр законов, которые их касаются», и Роджерс говорит, что он был «очень длинным и скучным», и, как естественное следствие, «комиссар Смит заснул, а Маккензи коснулся моего локтя и улыбнулся», [353] — любопытное зрелище. Когда заседание закончилось, Роджерс попрощался со своим хозяином, пошел в театр с миссис Пиоцци и, хотя он, несомненно, видел Смита снова, прежде чем окончательно покинуть Эдинбург, больше не упоминает его.

Поскольку Роджерс так много общался со Смитом в течение тех нескольких дней, его впечатления в некоторых отношениях представляют значительную ценность. Он был глубоко впечатлен теплотой доброты Смита. «Он очень дружелюбный, приятный человек, и я обедал бы и ужинал бы с ним каждый день, если бы принял все его приглашения». [354] Он был очень общительным, [355] и к удивлению Роджерса, учитывая разницу в их годах и величие его репутации, Смит был «совершенно фамильярен». «Кого мы пригласим на обед?» — спрашивал он. Роджерс не заметил в нем никаких признаков рассеянности [356] и чувствовал, что по сравнению с Робертсоном Смит был гораздо больше человеком, который много видел мир. Его общительность запечатлелась также в других случайных посетителях, потому что его первое появление иногда давало им противоположное предположение о сдержанности. «Он был чрезвычайно общителен, — говорит анонимный автор, который прислал первое письмо с воспоминаниями редактору «Пчелы», — и высказывался по любому предмету со свободой и смелостью, совершенно противоположными кажущейся сдержанности его внешности».

Другим посетителем Шотландии в том году, который наслаждался разговором со Смитом и имеет что-то интересное сообщить о разговоре, является Уильям Адам, барристер и член парламента, впоследствии главный комиссар суда присяжных в Шотландии, который был племянником школьного товарища и пожизненного друга Смита, Роберта Адама, архитектора. Уильям Адам был близким личным другом Бентэма с тех пор, как они вместе прокладывали себе путь к адвокатуре и проводили ночи в бесконечных дискуссиях о философии Юма и других острых предметах, и когда в Шотландии летом 1789 года он встретил Смита, он перевел разговор на недавно опубликованную «Защиту ростовщичества» своего друга Бентэма. Эта книга, как помнится, была написана специально для того, чтобы опровергнуть рекомендацию Смита о законном ограничении процентной ставки, и из этого разговора с Адамом, кажется, есть некоторые основания полагать, что книга имела очень необычный полемический эффект — обращение антагониста, против которого она была написана. Причина Смита для желания установить законную процентную ставку на максимуме чуть выше обычной рыночной ставки заключалась в том, чтобы предотвратить чрезмерные возможности, предоставляемые расточителям и прожектерам; но Бентэм ответил очень справедливо, что, что бы ни говорили о расточителях, прожектеры, по крайней мере, были одним из самых полезных классов, которыми могло обладать сообщество, что мудрое правительство должно делать все возможное, чтобы поощрять их предпринимательство, а не препятствовать ему, и что лучшей политикой, следовательно, было оставить процентную ставку в покое. Ведя свою полемику, Бентэм писал как восхищенный ученик по отношению к почитаемому мастеру, которому, по его словам, он был обязан всем и над которым он не мог получить никакого преимущества, кроме, чтобы использовать его собственные слова, «с оружием, которым вы научили меня владеть и которым вы снабдили меня; ибо, поскольку все великие стандарты истины, к которым можно апеллировать в этой области, обязаны, насколько я могу понять, своим установлением вам, я вижу едва ли какой-либо другой способ уличить вас в ошибке или недосмотре, кроме как судя вас из ваших собственных уст». [357]

Смита тронул благородный дух, в котором писал его оппонент, и он чистосердечно признал перед Адамом силу его доводов. Этот разговор сохранился в письме, написанном Бентаму 4 декабря 1789 года другим другом и коллегой-адвокатом, Джорджем Уилсоном, который, по-видимому, узнал эту историю из уст самого Адама.

«Рассказывали ли мы тебе, — пишет Уилсон, — что доктор Адам Смит сказал мистеру Уильяму Адаму, члену парламента от Совета, прошлым летом в Шотландии? Доктор выразился так: "Защита ростовщичества" — это работа очень выдающегося человека, и хотя он нанес мне несколько сильных ударов, сделано это было столь благородно, что я не могу жаловаться", — и, по-видимому, признал, что вы были правы». Это признание, хотя, по всей видимости, и не было сделано Смитом дословно, а скорее выведено Адамом из общего смысла беседы, все же недалеко ушло от признания, о котором определенно сообщалось, что его позиция пострадала от нападок Бентама. После этого признания разумно предположить, что если бы Смит дожил до публикации нового издания своего труда, он бы изменил свою позицию относительно процентной ставки.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[350] Morehead's Life of the Rev. R. Morehead, стр. 43.

[351] Add. MSS., 32, 566.

[352] См. выше, стр. 189, 190, 205.

[353] Clayden's Early Life of Samuel Rogers, стр. 96.

[354] Clayden's Early Life of Samuel Rogers, стр. 90.

[355] Dyce's Recollections of the Table-talk of Samuel Rogers, стр. 45.

[356] Add. MSS., 32, 566.

[357] Bentham's Works, iii. 21.

[358] Bentham MSS., Британский музей.

ГЛАВА XXXI

ПЕРЕСМОТР «ТЕОРИИ»

Return to Table of Contents

Пересмотр «Теории нравственных чувств» был задачей, которую Смит давно обдумывал. Книга находилась на виду у публики тридцать лет и выдержала пять изданий, но никогда не подвергалась какому-либо пересмотру или изменению. Это стало задачей последнего года жизни автора. Он внес значительные изменения, особенно в виде дополнений, и хотя, как сообщает нам Стюарт, он писал их, страдая от тяжелой болезни, по своему литературному стилю он никогда не писал ничего лучше. Перед выходом нового издания возникли предварительные разногласия между автором и издателем относительно целесообразности выпуска дополнений в отдельном виде, как это было сделано с дополнениями к «Богатству народов», для тех, кто уже владел экземплярами предыдущих изданий книги. Каделл склонялся к такому решению, несмотря на то, что это явно помешало бы продаже новой книги, поскольку не хотел прослыть нещедрым в своих отношениях с публикой. Но Смит отказался дать на это согласие по причинам, совершенно не связанным с продажами, но, каковы бы они ни были, связанным с «природой работы». Он сообщил о своем решении через Дугалда Стюарта, который был в Лондоне в мае 1789 года по пути в Париж, и Стюарт сообщает о результате своей встречи с Каделлом в следующем письме, датированном почтовым штемпелем 6 мая 1789 года:—

Дорогой сэр, — я был настолько крайне занят во время своего очень короткого пребывания в Лондоне, что у меня не было ни минуты времени написать вам до сих пор. На следующий день после моего приезда я зашел к Каделлу и, к счастью, застал у него Стрэкана (sic). Они оба заверили меня в самых решительных выражениях, что не публиковали ни одного издания «Теории» после пятого, которое было напечатано в 1781 году, и что если шестое и упоминалось в каких-либо газетах, то это должно было произойти из-за опечатки. Для вашего дальнейшего удовлетворения Каделл изложил этот факт собственноручно на маленьком листке бумаги, который я посылаю вам во вложении.

Я также упомянул Каделлу о вашем решении не позволять печатать дополнения к «Теории» отдельно, что, по его словам, очень его смутило, так как он уже не раз в подобных обстоятельствах сталкивался с обвинениями в нещедрости по отношению к публике. Однако, когда я сказал ему, что вы приняли решение по этому вопросу и что писать вам совершенно нет необходимости, поскольку природа работы делает невозможным для вас согласиться с его предложением, он попросил меня представить на ваше рассмотрение, не было бы уместным для вас упомянуть об этом обстоятельстве, для его оправдания, в объявлении, предпосланном книге. Это все, я думаю, что произошло в ходе нашего разговора. Я пишу это из Дувра, который только что покидаю при попутном ветре, так что надеюсь быть в Париже в четверг. Мне будет очень приятно получить ваши распоряжения, если я могу быть вам полезен в выполнении каких-либо ваших поручений. — Всегда ваш, дорогой сэр, ваш весьма обязанный и покорный слуга,

Дугалд Стюарт. [359]

В предисловии к изданию 1790 года автор ссылается на обещание, данное им в издании 1759 года, рассмотреть в будущей работе общие принципы права и государственного управления, а также различные изменения, которые они претерпели в разные эпохи и периоды развития общества, не только в том, что касается правосудия, но и в том, что касается политики, доходов и вооруженных сил, и всего остального, что является предметом права; и он говорит, что в «Богатстве народов» он выполнил это обещание в той части, которая касалась политики, доходов и вооруженных сил, но что оставшуюся часть задачи, теорию юриспруденции, он не смог выполнить из-за тех же занятий, которые до тех пор мешали ему пересмотреть «Теорию». Он добавляет: «Хотя мой весьма преклонный возраст, признаюсь, оставляет мне очень мало надежды на то, что я когда-либо смогу выполнить этот великий труд к собственному удовлетворению, все же, поскольку я не совсем отказался от этого замысла и поскольку я желаю по-прежнему оставаться под обязательством делать то, что могу, я позволил этому параграфу остаться таким, каким он был опубликован более тридцати лет назад, когда я не сомневался в своей способности выполнить все, о чем в нем объявлялось».

Самым важным из новых вкладов в это последнее издание «Теории» является глава «О развращении наших нравственных чувств, которое вызывается нашей склонностью восхищаться богатыми и знатными и презирать или игнорировать людей бедного и низкого положения». Несмотря на свой предполагаемый республиканизм, он все еще был своего рода сторонником принципа происхождения. В его представлении это был не рациональный принцип, а естественное и полезное заблуждение. В свете разума вульгарное почтение к рангу и состоянию выше мудрости и добродетели было совершенно неоправданным, но оно имело определенное преимущество как практическое подспорье для хорошего управления. Поддержание общественного порядка требовало установления народного почтения к некоторому виду превосходства, а превосходство по рождению и состоянию было, по крайней мере, ясным и осязаемым для толпы человечества, которой нужно управлять, тогда как превосходство мудрости и добродетели часто было невидимым и сомнительным даже для проницательных людей. Но как бы ни было полезно это восхищение не тем, чем следует, для установления прочной власти, он считал его «в то же время великой и самой универсальной причиной развращения наших нравственных чувств». [360]

Но дополнения привлекли мало внимания по сравнению с исключениями — исключением упоминания Ларошфуко, связывающего этого писателя в одном осуждении с Мандевилем, и исключением отрывка, в котором утверждалось, что открытое учение об искуплении совпадает с естественным чувством кающегося грешника о необходимости иного заступничества и жертвы, кроме его собственных. Опущение ссылки на Ларошфуко критиковали как уступку чувствам личной дружбы вопреки требованиям истины; но Стюарт, который знал все обстоятельства, говорит, что Смит пришел к убеждению, что истина, как и дружба, требует этого исправления, и, безусловно, между Ларошфуко и Мандевилем достаточно различий, чтобы поддержать такую точку зрения.

Удаление отрывка об искуплении оставалось незамеченным в течение двадцати лет, пока известный богослов, архиепископ Мэги, в полном неведении об этом удалении, не процитировал этот отрывок из одного из ранних изданий как сильное свидетельство разумности библейского учения об искуплении от человека, чьи интеллектуальные способности и независимость были вне всякого спора. «Таковы, — говорит он, — размышления человека, чьи способности мыслить и рассуждать, безусловно, не будут признаны уступающими способностям любого, даже самого выдающегося поборника унитарианской школы, и чьи богословские взгляды нельзя обвинить в каком-либо предполагаемом налете профессиональных привычек или интересов. Светский человек (и к тому же близкий друг Дэвида Юма), чья жизнь была посвящена научным, политическим и философским исследованиям, представил миру эти чувства как естественные внушения разума. И все же это те самые чувства, которые являются предметом насмешек софистов и острословов». [361]

Софисты и острословы не замедлили ответить насмешкой, указав, что, хотя Смит, несомненно, был интеллектуальным авторитетом, каким его считал архиепископ, его авторитет на самом деле противоречил взглядам архиепископа, а не поддерживал их, поскольку он изъял отрывок, на который тот опирался, из последнего издания своей работы. Доктор Мэги мгновенно сменил тон и, не задумываясь о том, есть ли у него основания для такого утверждения, приписал это упущение пагубному влиянию на ум Смита агрессивного неверия Юма. «Это добавляет еще одно доказательство, — говорит его светлость, который, потерпев неудачу в попытке сделать Смита свидетелем христианства, теперь хочет превратить его в предостережение против неверия, — это добавляет еще одно доказательство к тем многим, что уже существовали, об опасности, даже для самых просвещенных, от близкого контакта с неверием». Его общение с Юмом было наиболее тесным, когда он впервые опубликовал этот отрывок в 1759 году, тогда как Юм уже четырнадцать лет как был в могиле, когда отрывок был исключен; кроме того, в контексте, вероятно, осталось столько же того, против чего Юм возражал бы, сколько было удалено, и в любом случае нет оснований полагать, что мнение Смита об искуплении было хоть сколько-нибудь иным в 1790 году, чем в 1759 году, или сомневаться в его собственном объяснении этого упущения, которое, как говорят, он дал некоторым эдинбургским друзьям, что он счел этот отрывок ненужным и неуместным. [362] Как будто в отместку за его подавление, оригинальная рукопись этого конкретного отрывка, по-видимому, вновь появилась между страницами тома Аристотеля в 1831 году, когда все остальные рукописи книги и других работ Смита уже давно были уничтожены. [363] Можно добавить, поскольку так много внимания уделялось религиозным взглядам Смита, что он дает новое выражение своей вере в будущую жизнь и всевидящего Судью в одном из новых отрывков, которые он написал для этого же издания своей «Теории». Это связано с его замечаниями по делу Каласа. Он говорит, что людям в обстоятельствах Каласа, приговоренным к несправедливой смерти, «Религия одна может дать всякое действенное утешение. Она также может сказать им, что не имеет большого значения, что люди могут думать об их поведении, пока всевидящий Судья мира одобряет его. Она одна может представить им вид другого мира — мира большей искренности, человечности и справедливости, чем нынешний, где их невиновность должна быть в свое время провозглашена, а их добродетель — окончательно вознаграждена, и тот же великий принцип, который один может вселить ужас в торжествующий порок, дает единственное действенное утешение опозоренной и оскорбленной невиновности». [364] Каким бы ни было его отношение к историческому христианству, эти слова, написанные накануне его собственной смерти, показывают, что он умер так же, как и жил, в полной вере в те доктрины естественной религии, которым он публично учил.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[359] Оригинал находится у профессора Каннингема, Белфаст.

[360] «Теория», изд. 1790 г., i. 146.

[361] «Работы» Мэги, стр. 138.

[362] Синклер, «Жизнь сэра Джона Синклера», i. 40.

[363] Add. MSS., 32, 574.

[364] «Теория», изд. 1790 г., i. 303, 304.

ГЛАВА XXXII

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ

Return to Table of Contents

Новое издание «Теории» было последней работой, которую опубликовал Смит. Французская газета «Moniteur Universelle» в Париже объявила 11 марта 1790 года, что из-под пера знаменитого автора «Богатства народов» вскоре выйдет критический разбор «О духе законов» Монтескье, и рискнула предсказать, что эта работа станет эпохальной в истории политики и философии. По крайней мере, добавила она, таково суждение хорошо информированных людей, которые видели части этой работы и говорят о них с энтузиазмом, являющимся счастливым предзнаменованием. Но, несмотря на это последнее утверждение, объявление не было сделано на каком-либо авторитетном основании. Смит, вероятно, вполне мог заниматься Монтескье, как он занимался многими другими темами в бумагах, которые он подготовил для своей планируемой работы о правительстве, но нет никаких доказательств того, что он когда-либо намеревался опубликовать отдельную работу об этом выдающемся писателе, а к марту 1790 года его силы, по-видимому, были сильно истощены. Граф Бьюкен, который некоторое время назад уехал жить в деревню, был в городе в феврале и нанес визит своему старому профессору и другу. Прощаясь с ним, граф сказал: «Мой дорогой доктор, я надеюсь видеть вас чаще, когда приеду в город в следующем феврале», но Смит сжал руку его светлости и ответил: «Мой дорогой лорд Бьюкен, [365] я, может быть, буду жив тогда, а может быть, и через полдюжины февралей, но вы больше никогда не увидите своего старого друга. Я чувствую, что машина ломается, так что я буду немногим лучше мумии» — с побочной мыслью, возможно, о мумиях Тулузы. «Я чувствовал большое желание, — добавляет граф, — навестить доктора во время его последней болезни, но мумия уставилась мне в лицо, и я был запуган». [366]