«Жизнь лорда Байрона, том 4»

«На эту тему мы будем (если хотите) молчать. Вы могли бы только сказать то, что расстроило бы меня, не достигнув при этом никакой цели; и у меня слишком много обязательств перед вами, чтобы отвечать вам в том же стиле. Так что вы должны помнить, что у вас также есть это преимущество передо мной. Надеюсь скоро вас увидеть.

«Я полагаю, вы знаете, что в Венеции говорили, будто меня арестовали в Болонье как карбонария — история столь же правдивая, как и их обычные разговоры. Мур был здесь — я поселил его в своем доме в Венеции и ходил навещать его ежедневно; но я не мог в то время полностью покинуть Ла-Миру. Мы с вами были недалеко от встречи в Швейцарии. С моими лучшими пожеланиями миссис Хоппнер, верьте мне всегда и искренне, и т. д.

«P.S. Аллегра здесь, в добром здравии и духе — я оставлю ее у себя, пока не поеду в Англию, что, возможно, будет весной. Мне только что пришло в голову, что вам, возможно, не захочется брать на себя роль судьи между мистером Э. и вашим покорным слугой. — Конечно, как говорит мистер Листон (комик, а не посол), "это все по желанию"; но у меня нет другого выхода. Я не хочу считать его негодяем, если этого можно избежать, и предпочел бы думать, что он виновен в небрежности, а не в мошенничестве. Дело вот в чем — могу я или нет дать ему рекомендацию в честности? — В мои намерения не входит оставлять его на своей службе».

ПИСЬМО 342. МИСТЕРУ ХОППНЕРУ.

«25 октября 1819 г.

«Вам не нужно было извиняться за письмо: я никогда не говорил, что у вас не могло, не должно или не будет причин. Я просто описал свое собственное состояние неспособности слушать его в то время и в тех обстоятельствах. Кроме того, вы говорили не от своего собственного имени, а от того, что, как вы сказали, слышали. Теперь моя кровь закипает, когда я слышу, как итальянец плохо отзывается о другом итальянце, потому что, хотя они лгут в частности, они говорят правду в целом, отзываясь плохо обо всех; — и хотя они знают, что пытаются и хотят лгать, у них это не получается просто потому, что они не могут сказать друг о друге ничего настолько плохого, что это не могло бы и не должно было бы быть правдой, в силу жестокости их давно деградировавшего национального характера.

«Что касается Э., вы заметите крайне беспорядочный, экстравагантный счет без надлежащих документов для его подтверждения. Он потребовал повышения жалованья, что заставило меня подозревать его; он поддерживал возмутительную расточительность расходов и не был доволен увольнением повара; он никогда не жаловался на него — как был обязан по долгу службы — во время его краж. Я могу только сказать, что расходы на дом сейчас составляют менее половины того, что было тогда, как он сам признает. Он взял за гребень восемнадцать франков, реальная цена была восемь. Он взял плату за проезд из Фузины за человека по имени Иамбелли, который заплатил сам, как он докажет, если потребуется. Он воображает или утверждает, что является жертвой домашнего заговора против него; — счета есть счета — цены есть цены; — пусть он составит честную детализацию. Я не предубежден против него — напротив, я поддерживал его против жалоб его жены и его бывшего хозяина в то время, когда мог бы раздавить его, как уховертку; и если он негодяй, то он величайший из негодяев, неблагодарный. Правда, вероятно, в том, что он думал, будто я покидаю Венецию, и решил извлечь из этого максимум. В настоящее время он продолжает приносить счет за счетом, хотя у него всегда были деньги на руках — как я полагаю, вы знаете, моя система состояла в том, чтобы никогда не позволять счетам тянуться дольше недели. Пожалуйста, прочтите ему это письмо — я не хочу, чтобы было скрыто что-либо, против чего он может защищаться.

«Как ваш маленький мальчик? И как вы? — Я буду в Венеции очень скоро, и мы будем хандрить вместе. Я ненавижу это место и все, что оно наследует.

«Ваш» и т. д.

ПИСЬМО 343. МИСТЕРУ ХОППНЕРУ.

«28 октября 1819 г.

«Я должен поблагодарить вас за ваше письмо и ваш комплимент «Дон Жуану». Я ничего не сказал вам об этом, понимая, что это больная тема для морального читателя и стала причиной большого шума; но я рад, что вам это нравится. Я ничего не скажу о кораблекрушении, кроме того, что надеюсь, вы считаете его настолько морским и техничным, насколько стихи могли допустить в октаве.

«Поэма продавалась не очень хорошо, так говорит Мюррей — "но лучшие судьи и т. д. говорят и т. д.", так говорит этот достойный человек. Я никогда не видел ее в печати. Третья песнь опережает примерно на сто строф; но провал двух первых ослабил мой эстро, и она не будет ни такой хорошей, как две предыдущие, ни завершенной, если я не стану немного более riscaldato в ее пользу. Я понимаю, что шум был выше всяких мер. — Красивое ханжество для людей, которые читают "Тома Джонса", "Родерика Рэндома", "Путеводитель по Бату", Ариосто, Драйдена и Поупа — не говоря уже о стихах Литтла! Конечно, я имею в виду мораль этих работ, а не какую-либо претензию с моей стороны конкурировать с ними в чем-либо, кроме приличия. Я надеюсь, у вас парижское издание и вы не платили лондонскую цену. Я не видел ни того, ни другого, кроме как в газетах.

«Пожалуйста, передайте мои поклоны миссис Х. и позаботьтесь о своем маленьком мальчике. Все мое домашнее хозяйство болеет лихорадкой и ознобом, кроме Флетчера, Аллегры и моего sen (как мы говорили в Ноттингемшире), и лошадей, и Мутца, и Моретто. В начале ноября, возможно раньше, я надеюсь иметь удовольствие видеть вас. Сегодня я промок под грозой, и моя лошадь, и конюх тоже, и его лошадь — все в грязи по колено на проселочной дороге. В полдень было лето, а в пять мы уже были в зиме; но молния была послана, возможно, чтобы дать нам знать, что лето еще не закончилось. Странная погода для 27 октября.

«Ваш» и т. д.

ПИСЬМО 344. МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

«Венеция, 29 октября 1819 г.

«Ваше от 15-го пришло вчера. Мне жаль, что вы не упоминаете большое письмо, адресованное на ваше имя для леди Байрон, от меня, из Болоньи, два месяца назад. Пожалуйста, скажите мне, было ли это письмо получено и переслано?

«Вы ничего не говорите о вице-консульстве для равеннского патриция, из чего следует сделать вывод, что дело не будет сделано.

«Я написал около сотни строф третьей песни «Дон Жуана», но прием двух первых не является поощрением ни для вас, ни для меня продолжать.

«Я также написал около 600 строк поэмы, «Видение (или Пророчество) Данте», тема — взгляд на Италию в веках вплоть до настоящего времени — предполагая, что Данте говорит от своего собственного лица перед своей смертью и охватывает все темы в манере пророчества, подобно «Кассандре» Ликофрона; но это и другое — все пока стоит на месте.

«Я дал Муру, который уехал в Рим, мою «Жизнь» в рукописи, на семидесяти восьми листах фолио, доведенную до 1816 года. Но это я передал в его руки для его заботы, так как у него есть другие мои рукописи — журнал, который я вел в 1814 году, и т. д. Ни то, ни другое не предназначено для публикации при моей жизни; но когда я остыну, вы можете делать что хотите. Тем временем, если хотите прочитать их, можете, и показать их кому угодно — мне все равно.

«Жизнь» — это мемуары, а не исповедь. Я опустил все свои увлечения (кроме как в общем смысле) и многие другие из самых важных вещей (потому что я не должен компрометировать других людей), так что это похоже на пьесу «Гамлет» — «роль Гамлета опущена по особому желанию». Но вы найдете много мнений и немного веселья, с подробным описанием моего брака и его последствий, настолько правдивым, насколько заинтересованная сторона может сделать такой отчет, ибо я полагаю, что мы все предубеждены.

«Я никогда не перечитывал эту «Жизнь» с тех пор, как она была написана, так что не знаю точно, что она может повторять или содержать. Мы с Муром провели несколько веселых дней вместе.

«Мне, вероятно, придется вернуться по делам или по пути в Америку. Скажите, получили ли вы письмо для Хобхауса, который должен был рассказать вам содержание? Я понимаю, что у венесуэльских комиссаров были приказы вести переговоры с эмигрантами; теперь я хочу поехать туда. Я бы не стал плохим южноамериканским плантатором, и я бы взял свою внебрачную дочь Аллегру с собой и обосновался там. Я подробно написал Хобхаусу, чтобы получить информацию от Перри, который, я полагаю, лучший топограф и трубач новых республиканцев. Пожалуйста, напишите.

«Ваш всегда.

«P.S. Мы с Муром только и делали, что смеялись. Он расскажет вам о моем «местопребывании» и всех моих действиях в настоящее время; они как обычно. Вы не должны позволять этим парням публиковать фальшивых «Дон Жуанов»; но не ставьте мое имя, потому что я намерен разделать Р. как тыкву в предисловии, если продолжу поэму».

ПИСЬМО 345. МИСТЕРУ ХОППНЕРУ.

«29 октября 1819 г.

«Феррарская история — под стать всему остальному венецианскому производству, вы можете судить. Я только менял там лошадей с тех пор, как писал вам после своего визита в июне прошлого года. «Монастырь» и «похитить», мол! И «девушка». Я хотел бы знать, кого похитили, кроме бедного дорогого меня. Я был более изнасилован сам, чем кто-либо со времен Троянской войны; но что касается ареста и его причин, одно так же правдиво, как и другое, и я не могу объяснить изобретение ни того, ни другого. Я полагаю, это какая-то путаница с историей Ф. и мадам Гвиччиоли, и еще полдюжины других; но бесполезно распутывать паутину, когда нужно просто смахнуть ее. Я разберусь с мастером Э., который выглядит очень мрачно из-за вашей нерешительности и клянется, что он лучший арифметик в Европе; и так я тоже думаю, ибо он выводит, что дважды два — пять.

«Вы можете увидеть меня на следующей неделе. У меня есть еще одна или две лошади (всего пять), и я снова завладею Лидо, и я буду вставать раньше, и мы пойдем и потрясем наши печени на пляже, как прежде, если хотите — и мы снова заставим Адриатику реветь от нашей ненависти к этой теперь пустой устричной раковине без жемчужины, городу Венеции.

«Мюррей прислал мне письмо вчера: самозванцы опубликовали две новые третьи песни «Дон Жуана»; — дьявол возьми наглость какого-нибудь негодяя-книготорговца за это! Возможно, я не выразился ясно; он сказал мне, что продажа была большой, 1200 из 1500 в кварто, я полагаю (что ничто после продажи 13 000 «Корсара» за один день); но что «лучшие судьи» и т. д. сказали, что это очень тонко, и умно, и особенно хороший английский, и поэзия, и все те утешительные вещи, которые, однако, не стоят ни одного экземпляра для книготорговца: и что касается автора, конечно, я в чертовом бешенстве от плохого вкуса времен и клянусь, что нет ничего подобного потомству, которое, конечно, должно знать больше об этом деле, чем их деды. Была одиннадцатая заповедь женщинам не читать это, и, что еще более удивительно, они, кажется, не нарушили ее. Но это может иметь мало значения для них, бедняжек, ибо чтение или нечтение книги никогда * * * *.

«Граф Г. приезжает в Венецию на следующей неделе, и меня просят передать ему его жену, что и будет сделано. То, что вы говорите о долгих вечерах в Мире или Венеции, напоминает мне то, что Карран сказал Муру: — «Итак, я слышал, вы женились на красивой женщине, и очень хорошем существе, тоже — отличное существо. Скажите — гм! как вы проводите свои вечера?» Это чертовски сложный вопрос, и, возможно, так же легко ответить с женой, как и с любовницей.

«Если вы поедете в Милан, пожалуйста, оставьте хотя бы вице-консула — единственный порок, который когда-либо будет отсутствовать в Венеции. Д'Орвиль — хороший парень. Но вы поедете в Англию весной со мной и поселите миссис Хоппнер в Берне с ее родственниками на несколько месяцев. Жаль, что вас не было здесь (в Венеции, я имею в виду, а не в Мире), когда Мур был здесь — мы были очень веселы и пьяны. Он ненавидел Венецию, кстати, и клялся, что это печальное место.

«Так смерть мадам Альбрицци под угрозой — бедная женщина! Мур сказал мне, что в Женеве они сочинили чертову историю о Форнаретте: — «Юная леди соблазнена! — последующее оставление! — прыжок в Большой канал!» — и ее нахождение в «больнице сумасшедших» в результате! Я хотел бы знать, кто был ближе к тому, чтобы стать «сумасшедшим», и будь они прокляты! Разве вы не находите меня в интересном образе очень плохо обошедшегося с собой джентльмена? Надеюсь, ваш маленький мальчик здоров. Аллегра цветет, как цветок граната. Ваш» и т. д.

ПИСЬМО 346. МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

«Венеция, 8 ноября 1819 г.

«Мистер Хоппнер одолжил мне экземпляр «Дон Жуана», парижское издание, который, как он говорит, читают в Швейцарии священники и дамы с значительным одобрением. Во второй песни вы должны изменить 49-ю строфу на

"'Twas twilight, and the sunless day went down

Over the waste of waters, like a veil

Which if withdrawn would but disclose the frown

Of one whose hate is mask'd but to assail;

Thus to their hopeless eyes the night was shown,

And grimly darkled o'er their faces pale

And the dim desolate deep; twelve days had Fear

Been their familiar, and now Death was here.

«Я болен эти восемь дней перемежающейся лихорадкой, подхваченной в деревне верхом в грозу. Вчера у меня был четвертый приступ: два последних были очень сильными, первый день, как и последний, сопровождался рвотой. Это лихорадка места и сезона. Я чувствую слабость, но не нездоровье в промежутках, за исключением головной боли и вялости.

«Граф Гвиччиоли прибыл в Венецию и представил своей супруге (которая опередила его на два месяца ради своего здоровья и предписаний доктора Аглиетти) бумагу с условиями, правилами часов и поведения, и морали и т. д. и т. д. и т. д., которые он настаивает, чтобы она приняла, а она упорствует в отказе. Я, по-видимому, прямо исключен этим договором как обязательное предварительное условие; так что они находятся в сильной ссоре, и каков может быть результат, я не знаю, особенно потому, что они советуются с друзьями.

«Сегодня вечером, когда графиня Гвиччиоли заметила, что я корплю над «Дон Жуаном», она случайно наткнулась на 137-ю строфу первой песни и спросила меня, что это значит. Я сказал ей: «Ничего — но "твой муж идет"». Поскольку я сказал это по-итальянски, с некоторым акцентом, она вздрогнула от испуга и сказала: «О, Боже, он идет?», думая, что это ее собственный, который либо был, либо должен был быть в театре. Вы можете предположить, что мы смеялись, когда она обнаружила ошибку. Вы будете удивлены, как и я; — это случилось не три часа назад.

«Я писал вам на прошлой неделе, но не добавил ничего к третьей песни после моей лихорадки, ни к «Пророчеству Данте». Из первой готово около 100 октав; из второй около 500 строк — возможно, больше. Мур видел третьего Жуана, насколько он тогда продвинулся. Я не знаю, позволит ли мне моя лихорадка продолжать что-либо из этого, а перемежающаяся лихорадка длится, говорят, довольно долго. У меня она была на Мальте по пути домой, а малярийная лихорадка в Греции годом ранее. Венецианская не очень свирепая, но я бредил одну из ночей с ней, час или два, и, когда чувства вернулись, обнаружил Флетчера, рыдающего с одной стороны кровати, и Ла Контессу Гвиччиоли, плачущую с другой; так что у меня не было недостатка в уходе. Я еще не брал никакого врача, потому что, хотя я думаю, что они могут облегчить хронические расстройства, такие как подагра и тому подобное и т. д. и т. д. (хотя они не могут их вылечить) — так же, как хирурги необходимы, чтобы вправлять кости и лечить раны — все же я думаю, что лихорадки совершенно вне их досягаемости и излечимы только диетой и природой.

«Мне не нравится вкус коры, но я полагаю, что должен принять ее скоро.

«Скажите Роузу, что кто-то в Милане (австриец, говорит мистер Хоппнер) отвечает на его книгу. Уильям Бэнкс на карантине в Триесте. Я давно не слышал от вас. Извините эту бумагу: это длинная бумага, укороченная для случая. Что это за глупость с судом Карлайла? Зачем позволять ему иметь почести мученика? Это только прорекламирует книги, о которых идет речь. Ваш и т. д.

«P.S. Поскольку я говорю вам, что дело Гвиччиоли на грани взрыва тем или иным образом, я просто добавлю, что, не пытаясь повлиять на решение графини, многое зависит от этого. Если она и ее муж помирятся, вы, возможно, увидите меня в Англии раньше, чем ожидаете. Если нет, я удалюсь с ней во Францию или Америку, сменю имя и буду вести тихую провинциальную жизнь. Все это может показаться странным, но я втянул бедную девушку в переделку; и поскольку ни ее рождение, ни ее ранг, ни ее связи по рождению или браку не уступают моим собственным, я по чести обязан поддержать ее до конца. К тому же она очень красивая женщина — спросите Мура — и ей еще нет двадцати одного года.

«Если она переживет это, а я переживу свою перемежающуюся лихорадку, я, возможно, загляну на Албемарл-стрит в один из этих дней, en passant к Боливару».

ПИСЬМО 347. МИСТЕРУ БЭНКСУ.

«Венеция, 20 ноября 1819 г.

«Перемежающаяся лихорадка, которая беспокоит меня некоторое время, и недомогание моей дочери помешали мне ответить раньше на ваше приятное письмо. Я не был в неведении о вашем прогрессе, ни о ваших открытиях, и я верю, что вы не стали хуже здоровьем от своих трудов. Вы можете рассчитывать на то, что найдете всех в Англии жаждущими пожинать их плоды; и поскольку вы сделали больше, чем другие люди, я надеюсь, вы не ограничитесь тем, что скажете меньше, чем может воздать должное талантам и времени, которые вы посвятили своим опасным исследованиям. Первое предложение моего письма объяснило вам, почему я не могу присоединиться к вам в Триесте. Я был на грани отъезда в Англию (до того, как узнал о вашем прибытии), когда болезнь моего ребенка сделала ее и меня зависимыми от венецианского протомедика.

«Прошло семь лет с тех пор, как мы с вами встретились; — время, которое вы использовали лучше для других и более почетно для себя, чем я.

«В Англии вы найдете значительные изменения, общественные и частные, — вы увидите некоторых наших старых университетских современников, превратившихся в лордов Казначейства, Адмиралтейства и тому подобное, — других, ставших реформаторами и ораторами, — многих устроившихся в жизни, как это называется, — и других устроившихся в смерти; среди последних (кстати, не наших сокурсников) Шеридан, Карран, леди Мельбурн, Монк Льюис, Фредерик Дуглас и т. д. и т. д. и т. д.; но вы все еще найдете мистера * * живым и всю его семью, как и * * * * *.

«Если вы приедете в эту сторону, и я все еще буду здесь, вам не нужно уверять, как я буду рад видеть вас; я жажду услышать от вас часть того, что ожидаю увидеть в скором времени. Наконец, вам повезло больше, чем любому путешественнику равной предприимчивости (кроме Гумбольдта), в том, что вы вернулись в целости; и после судьбы Браунов, Парков и Буркхардтов, получить вас обратно — это не меньший сюрприз, чем удовлетворение.

«Верьте мне всегда

«И очень преданно ваш,

«БАЙРОН».

ПИСЬМО 348. МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

«Венеция, 4 декабря 1819 г.

«Вы можете делать что хотите, но вы затеваете безнадежный эксперимент. Элдон решит против вас, хотя бы потому, что мое имя есть в протоколе. Вы также вспомните, что если публикация будет признана незаконной на основаниях, которые вы упоминаете, как непристойная и богохульная, то я теряю все права на опеку и образование моей дочери, короче говоря, всю отцовскую власть и все, что касается ее, кроме * * * * * * * * Это было так решено в случае Шелли, потому что он написал «Королеву Маб» и т. д. и т. д. Однако вы можете спросить юристов и делать как хотите: я не запрещаю вам пробовать этот вопрос; я просто заявляю об одном из последствий для меня. Что касается авторского права, то трудно, чтобы вы платили за небытие: поэтому я верну его, что я вполне могу сделать, не потратив его и не начав; и так мы будем в расчете по этому счету. Оно лежит у моего банкира.

«О законе Канцлера я не судья; но возьмите «Тома Джонса» и прочтите его миссис Уотерс и Молли Сигрим; или «Ганса Карвела» и «Пауло Пурганти» Прайора; «Родерика Рэндома» Смоллетта, главу о лорде Стратвелле и многие другие; «Перегрина Пикля», сцену с нищей девушкой; «Лондон» Джонсона, для грубых выражений; например, слова «* *» и «* *»; «Путеводитель по Бату» Ансти, «Слушай, леди Бетти, слушай»; — возьмите, короче говоря, Поупа, Прайора, Конгрива, Драйдена, Филдинга, Смоллетта, и пусть адвокаты выберут отрывки, и что станет с их авторским правом, если его решение по «Уоту Тайлеру» должно стать прецедентом? Мне больше нечего сказать: вы должны судить сами.

«Я писал вам некоторое время назад. У меня была перемежающаяся лихорадка; моя дочь Аллегра тоже болела, и я был почти вынужден сбежать с замужней женщиной; но с некоторым трудом и многими внутренними борьбами я примирил леди с ее лордом и вылечил лихорадку ребенка корой, а свою — холодной водой. Я думаю о том, чтобы отправиться в Англию через Тироль через несколько дней, так что я хотел бы, чтобы вы направили свое следующее письмо в Кале. Извините, что пишу в большой спешке и поздно утром или ночью, как хотите это называйте. Третья песнь «Дон Жуана» завершена, около двухсот строф; очень приличная, я полагаю, но не знаю, и бесполезно обсуждать, пока не будет установлено, может она быть собственностью или нет.

«Мое нынешнее решение покинуть Италию было неожиданным; но я объяснил причины в письмах моей сестре и Дугласу Киннэрду неделю или две назад. Мой прогресс будет зависеть от снегов Тироля и здоровья моего ребенка, который в настоящее время полностью выздоровел; но я надеюсь добраться хорошо, и я

«Ваш всегда и искренне.

«P.S. Большое спасибо за ваши письма, на которые вы не должны рассматривать это как ответ, а как подтверждение».

Борьба, которую во время моего визита к нему я нашел лорда Байрона столь хорошо расположенным предпринять, чтобы предотвратить, насколько это было в его силах, некоторые из вредных последствий, которые как для объекта его привязанности, так и для него самого, вероятно, могли возникнуть из их связи, была доведена, как показывают предыдущие письма, до кризиса вскоре после того, как я покинул его. Граф Гвиччиоли по прибытии в Венецию настаивал, как мы видели, чтобы его жена вернулась с ним; и после некоторых супружеских переговоров, в которые лорд Байрон, по-видимому, не вмешивался, молодая графиня неохотно согласилась сопровождать своего лорда в Равенну, при условии, что в будущем всякое общение между ней и ее любовником должно прекратиться.

«Через несколько дней после этого, — говорит мистер Хоппнер в некоторых заметках о своем благородном друге, которыми он меня одарил, — он вернулся в Венецию, очень подавленный из-за отъезда мадам Гвиччиоли и не в духе со всеми и всем вокруг него. Мы возобновили наши прогулки на Лидо; и я делал все возможное не только чтобы поднять его дух, но и заставить его забыть свою отсутствующую любовницу и придерживаться своего намерения вернуться в Англию. Он не бывал в обществе; и больше не имея вкуса к своим прежним занятиям, его время, когда он не писал, тянулось довольно тяжело».

Обещание, данное любовниками не переписываться, было, как все стороны должны были предвидеть, вскоре нарушено; и письма, которые лорд Байрон адресовал леди в это время, хотя и написаны на языке, не являющемся его родным, часто становятся даже красноречивыми благодаря одной лишь силе чувства, которое управляло им, — чувства, которое не могло быть обязано своим топливом одной лишь фантазии, поскольку теперь, когда реальность так долго была заменена, оно все еще продолжало гореть. Из одного из этих писем, датированного 25 ноября, я позволю себе воспользоваться дискреционной властью, возложенной на меня, чтобы представить читателю короткий отрывок или два — не просто как предмет любопытства, но из-за сильного доказательства, которое они дают о борьбе между страстью и чувством долга, которые теперь волновали его.

«Вы, — говорит он, — и всегда будете моей первой мыслью. Но в этот момент я нахожусь в состоянии самом ужасном, не зная, какое решение принять; — с одной стороны, боясь, что я навсегда скомпрометирую вас своим возвращением в Равенну и последствиями такого шага, а с другой — страшась, что я потеряю и вас, и себя, и все, что я когда-либо знал или вкусил счастья, никогда больше не увидев вас. Я молю вас, я умоляю вас утешиться и поверить, что я не могу перестать любить вас, кроме как с моей жизнью». В другой части он говорит: «Я уезжаю, чтобы спасти вас, и покидаю страну, невыносимую для меня без вас. Ваши письма к Ф. и мне несправедливы к моим мотивам — но вы еще увидите свою несправедливость. Недостаточно того, что я должен оставить вас — по мотивам, в которых вскоре вы убедитесь — недостаточно того, что я должен бежать из Италии с глубоко раненным сердцем, проведя все свои дни в одиночестве после вашего отъезда, больной и телом, и душой — но я должен также терпеть ваши упреки, не отвечая и не заслуживая их. Прощайте! В этом одном слове заключена смерть моего счастья».

Он уже подготовил всё к своему отъезду в Англию и даже назначил день, когда из Равенны до него дошли известия, что графиня опасно больна; её горе от разлуки с ним так сильно подействовало на её душевное состояние, что даже её собственная семья, опасаясь последствий, отказалась от всякого противодействия её желаниям и теперь, с одобрения самого графа Гвиччиоли, умоляла её возлюбленного поспешить в Равенну. Что ему было делать в этой затруднительной ситуации? Он уже объявил о своём приезде разным друзьям в Англии, и, как он чувствовал, все веления благоразумия и мужской стойкости побуждали его к отъезду. Пока он таким образом колебался между долгом и склонностью, настал день, назначенный для его отъезда; и следующая зарисовка с натуры, передающая его нерешительность в тот момент, взята из письма подруги мадам Гвиччиоли, которая присутствовала при этой сцене: «Он был уже одет для путешествия, в перчатках и фуражке, и даже с маленькой тростью в руке. Оставалось только дождаться, когда он спустится вниз, — его сундуки уже были погружены в гондолу. В этот момент мой лорд в качестве предлога заявляет, что если пробьёт час, прежде чем всё будет готово (его оружие было единственным, что ещё не совсем готово), он в этот день не поедет. Час бьёт, а он остаётся!»

Автор письма добавляет: «очевидно, у него не хватает духу уехать»; и результат показал, что она судила о нём верно. Известия из Равенны, пришедшие на следующий же день, решили его судьбу, и он сам в письме к графине так объявляет о триумфе, которого она добилась: «Ф*** уже, должно быть, сообщила вам со свойственной ей возвышенностью, что Любовь одержала победу. У меня не хватило решимости покинуть страну, где находитесь вы, не увидев вас хотя бы ещё раз. От вас, возможно, будет зависеть, покину ли я вас когда-нибудь снова. Об остальном мы поговорим, когда встретимся. Вы должны к этому времени знать, что больше способствует вашему благополучию — моё присутствие или моё отсутствие. Что касается меня, я гражданин мира — все страны для меня одинаковы. С момента нашего первого знакомства вы всегда были единственным предметом моих мыслей. Я полагал, что лучший путь, который я мог бы избрать как для вашего спокойствия, так и для спокойствия всей вашей семьи, — это уехать и отправиться далеко, далеко от вас; ибо быть рядом и не приближаться к вам было бы для меня невозможно. Вы, однако, решили, что я должен вернуться в Равенну. Я, соответственно, вернусь — и сделаю, и буду всем, что вы пожелаете. Больше мне сказать нечего».

Покидая Венецию, он попрощался с мистером Хопнером в коротком, но сердечном письме, которое я не могу представить лучше, чем предпослав ему несколько слов комментария, которыми сам этот превосходный друг благородного поэта сопроводил его: «Мне нет нужды говорить, с каким тяжёлым чувством я наблюдал отъезд человека, который с первого дня нашего знакомства относился ко мне с неизменной добротой, оказывая мне доверие, которого я был не в силах заслужить, несмотря на все свои старания; допуская меня к близости, на которую я не имел права претендовать, и выслушивая с терпением и величайшим добродушием те увещевания, которые я осмеливался делать по поводу его поведения».

ПИСЬМО 349. МИСТЕРУ ХОПНЕРУ.

«Мой дорогой Хопнер,

Расставания в лучшем случае — горькое дело, так что я не рискну на второе с вами. Пожалуйста, передайте мои поклоны миссис Хопнер и заверьте её в моём неизменном почтении к исключительной доброте её нрава, которая не остаётся без награды даже в этом мире, — ибо те, кто не слишком верит в человеческие добродетели, обнаружили бы в ней достаточно, чтобы составить себе лучшее мнение о своих ближних и — что ещё труднее — о самих себе как о представителях того же вида, пусть и гораздо менее совершенных в приближении к его благороднейшим образцам. Принесите также, пожалуйста, все возможные извинения за то, что я пропустил церемонию прощания. Если мы все встретимся снова, я принесу свои нижайшие извинения; если нет, помните, что я желал вам всего хорошего; и, если сможете, забудьте, что я доставил вам массу хлопот.

«Ваш» и т. д.

ПИСЬМО 350. МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

«Венеция, 10 декабря 1819 г.

С тех пор как я писал в последний раз, я передумал и не поеду в Англию. Чем больше я размышляю, тем меньше мне нравится это место и перспективы. Поэтому вы можете, как обычно, писать мне сюда, хотя я намерен отправиться в другой город. Я закончил третью песнь «Дон Жуана», но то, что я читал и слышал, отбивает охоту к дальнейшей публикации — по крайней мере, на данный момент. Вы можете попробовать судиться по поводу авторских прав, но проиграете: поднялся шум, и поднялось ханжество. Я не возражал бы вернуть стоимость авторского права и написал по этому поводу мистеру Киннэрду с этой почтой. Поговорите с ним.

У меня нет терпения, да и интереса к этому вопросу, чтобы спорить с этими ребятами на их собственном жаргоне; но я замечаю, что журнал мистера Блэквуда и ещё один или два ваших послания были гиперболически хвалебны в своей похвале и дьявольски злобны в своей брани. Мне нравится и я восхищаюсь У***, и ему не следовало позволять себе такую возмутительную вольность. Это перебор, и это работает против него самого. Что бы он сказал о грубости без страсти и мизантропии без чувств в «Путешествиях Гулливера»? Когда он рассуждает о деле леди Байрон, он рассуждает о том, о чём не имеет ни малейшего представления; и вы можете сказать ему, что никто не желает публичного расследования этого дела больше, чем я.

Я отправил домой с Муром (только для Мура, у которого также есть мой дневник) свои мемуары, написанные до 1816 года, и дал ему разрешение показывать их кому угодно, но ни в коем случае не публиковать. Вы можете прочитать их, и можете дать прочитать У***, если он хочет — не ради его публичного мнения, а ради частного; ибо человек мне нравится, а до его журнала мне нет никакого дела. И я хотел бы, чтобы леди Б. сама прочитала их, чтобы у неё была возможность отметить всё ошибочное или неверно изложенное; поскольку они, вероятно, появятся после моей кончины, и было бы справедливо, если бы она их увидела — то есть, если она сама того пожелает.

Возможно, я совершу поездку к вам весной; но я был болен, а теперь ленив и нерешителен, потому что мало что меня интересует. Эти ребята сначала ругали меня за мрачность, а теперь они в ярости от того, что я шутлив или пытаюсь быть таковым. У меня такой насморк и головная боль, что я едва вижу, что нацарапал: зимы здесь остры, как иглы. Некоторое время назад я писал вам довольно подробно о своих итальянских делах; в настоящее время я не могу сказать больше, кроме того, что вы услышите подробности позже.

Ваш Блэквуд обвиняет меня в суровом обращении с женщинами: может быть, и так, но я был их мучеником; вся моя жизнь была принесена им в жертву и ими же погублена. Я намерен покинуть Венецию через несколько дней, но вы будете адресовать свои письма сюда, как обычно. Когда я устроюсь где-нибудь в другом месте, я дам вам знать».

Вскоре после этого письма мистеру Мюррею он отправился в Равенну, откуда, как мы увидим, датирована его переписка в течение следующих полутора лет. Некоторое время после прибытия он жил в гостинице; но так как граф Гвиччиоли позволил ему снять апартаменты в самом Палаццо Гвиччиоли, он снова поселился под одной крышей с графиней Гвиччиоли.

ПИСЬМО 351. МИСТЕРУ ХОПНЕРУ.

«Равенна, 31 декабря 1819 г.

Я здесь уже неделю и был вынужден надеть свои доспехи и отправиться на следующий же вечер после приезда к маркизу Кавалли, где было от двухсот до трёхсот человек из лучшего общества, которое я видел в Италии, — больше красоты, больше молодости и больше бриллиантов на женщинах, чем видели за последние пятьдесят лет в этом Морском Содоме. Я никогда не видел такой разницы между двумя местами одной широты (или плоскоты, это всё одно) — музыка, танцы и игра, всё в одном зале. Целью Г. было, по-видимому, как можно больше выставить напоказ своего иностранного друга, и, право, если она, казалось, гордилась этим, то не мне было стыдиться. Никто не казался удивлённым; все женщины, напротив, были, так сказать, в восторге от этого прекрасного примера. Вице-легат и все прочие «вице» были любезны, насколько это возможно; а я, который вёл себя сдержанно, был вынужден взять даму под руку и выглядеть как можно больше похожим на чичисбея, насколько это было возможно при столь коротком уведомлении, — не говоря уже о неловкости от треуголки и шпаги, которые для меня гораздо более грозны, чем когда-либо будут для врага.

Пишу в большой спешке — отвечайте так же поспешно. Я ничего не могу понять во всём этом; но кажется, будто предполагалось, что Г. «бросили», и она была полна решимости показать, что это не так, — ибо «брошенность» в этом полушарии — величайшее моральное несчастье. Но это лишь догадки, ибо я ничего об этом не знаю — кроме того, что все очень добры к ней и не невежливы ко мне. Отцы и все родственники вполне любезны.

«Всегда ваш,

Б.

P.S. Лучшие пожелания миссис Х.

Я бы послал поздравления с праздниками, но сама погода настолько «поздравительна» со снегом и дождём, что я жду солнечного света».

ПИСЬМО 352. МИСТЕРУ МУРУ.

«2 января 1820 г.

«Мой дорогой Мур,

"'To-day it is my wedding day;

And all the folks would stare,

If wife should dine at Edmonton,

And I should dine at Ware.'

Или так:

"Here's a happy new year! but with reason,

I beg you'll permit me to say—

Wish me many returns of the season,

But as few as you please of the day.

«Настоящим письмом я даю вам указание, что, если она пожелает, она может увидеть рукописные мемуары, находящиеся у вас. Я хочу, чтобы с ней поступили справедливо во всех случаях, даже если они не будут опубликованы до моей кончины. Для этой цели было бы справедливо, чтобы леди Б. знала, что там сказано о ней и её близких, чтобы она имела полное право прокомментировать или ответить на любую часть или части, как ей покажется уместным. Это, я полагаю, честный подход при любых обстоятельствах.

Меняя тему, вы в Англии? Посылаю вам эпитафию на Каслри. * * * * * Ещё одну на Питта:

"With death doom'd to grapple

Beneath this cold slab, he

Who lied in the Chapel

Now lies in the Abbey.

«Боги, кажется, сделали меня поэтичным в этот день:

"In digging up your bones, Tom Paine,

Will. Cobbett has done well:

You visit him on earth again,

He'll visit you in hell.

Или,

"You come to him on earth again,

He'll go with you to hell.

Пожалуйста, пусть эти стишки не выходят с моим именем, кроме как среди посвящённых, потому что мой друг Х. вспенился в реформатора и, я очень боюсь, осядет в Ньюгейте; поскольку Достопочтенная палата, согласно отчётам о парламентских дебатах в «Галиньяни», угрожает судебным преследованием его памфлету. Мне будет очень жаль слышать о чём-либо, кроме хорошего для него, особенно в этих жалких дрязгах; но это естественные последствия участия в них.

Что касается меня, то у меня была печальная сцена с тех пор, как вы уехали. Граф Г. приехал за своей женой, и никаких тех последствий, которые предсказывал Скотт, не последовало. Не было никаких денежных взысканий, как в Англии, так что Скотт проиграл своё пари. Но была большая сцена, ибо она сначала не хотела возвращаться с ним — по крайней мере, она вернулась с ним; но он настаивал, вполне разумно, чтобы всякое общение между ней и мной было прекращено. Итак, найдя Италию очень скучной и имея перемежающуюся лихорадку, я упаковал свой чемодан и приготовился пересечь Альпы; но моя дочь заболела и задержала меня.

После её прибытия в Равенну Гвиччиоли тоже снова заболела; и, наконец, её отец (который всё это время яростно противился этой связи до сих пор) написал мне, чтобы сказать, что она в таком состоянии, что он умоляет меня приехать и навестить её, — и что её муж согласился вследствие её рецидива, и что он (её отец) гарантирует всё это, и что никаких дальнейших сцен между ними в результате не будет, и что я ни в коем случае не буду скомпрометирован. Я отправился вскоре после этого и с тех пор здесь. Я нашёл её сильно изменившейся, но идущей на поправку: всё это от чтения «Коринны».

Карнавал вот-вот начнётся, и на днях я видел около двух-трёх сотен человек у маркиза Кавалли, с таким количеством молодости, красоты и бриллиантов среди женщин, какое обычно бывает в таком числе. Моё появление в свите Гвиччиоли было воспринято как нечто само собой разумеющееся. Маркиз — её дядя, и, естественно, считал меня её родственником.

Бумага кончилась, как и письмо. Пожалуйста, пишите. Адресуйте в Венецию, откуда письма будут пересланы. Ваш и т. д. Б.»

ПИСЬМО 353. МИСТЕРУ ХОПНЕРУ.

«Равенна, 20 января 1820 г.

Я ещё ничего не решил насчёт того, чтобы остаться в Равенне. Я могу остаться на день, на неделю, на год, на всю жизнь; но всё это зависит от того, чего я не могу ни видеть, ни предвидеть. Я приехал, потому что меня позвали, и уеду в тот момент, когда пойму, что может сделать мой отъезд уместным. Моя привязанность не имеет ни слепоты начала, ни микроскопической точности конца таких связей; но «время и час» должны решить, что мне делать. Я пока ничего не могу сказать, потому что едва ли знаю что-либо, кроме того, что уже сказал вам.

Я писал вам с прошлой почтой насчёт моих вещей, так как здесь невозможно найти жильё со стулом или столом; и так как у меня уже есть кое-что из этого в Болонье, что я держал там прошлым летом для своей дочери, я распорядился их перевезти; и хочу, чтобы то же самое было сделано с вещами из Венеции, чтобы я мог хотя бы выбраться из «Albergo Imperiale», который является «имперским» во всех истинных смыслах этого эпитета. Буффини можно заплатить за его яд. Я забыл поблагодарить вас и миссис Хопнер за целое сокровище игрушек для Аллегры перед нашим отъездом; это было очень любезно, и мы очень благодарны.

Ваш рассказ о прополке партии губернатора очень занимателен. Если вы не понимаете консульских исключений, то я понимаю; и правильно, что человек чести и женщина добропорядочности должны находить это так, особенно в месте, где нет «десяти праведников». Что касается знатности — в Англии никто не является строго знатным, кроме пэров, даже сыновья пэров, хотя они и носят титулы по вежливости; ни рыцари Подвязки, если они не принадлежат к пэрству, так что даже сам Каслри вряд ли прошёл бы испытание иностранного герольда до смерти своего отца.

Снег здесь глубиной в фут. Есть театр, опера — «Севильский цирюльник». Балы начинаются в следующий понедельник. Заплатите швейцару за то, что он никогда не следит за воротами, и отправьте мои пожитки, и дайте мне знать, или пусть Кастелли даст мне знать, как идут мои судебные дела — но платите ему только пропорционально его успеху. Возможно, мы ещё встретимся весной, если вы собираетесь в Англию. Я вижу, Х*** попал в переделку, что меня не радует; ему не следовало заходить так далеко среди этих людей, не просчитав последствий. Я привык считать себя самым неосторожным среди всех моих друзей и знакомых, но почти начинаю в этом сомневаться.

«Ваш» и т. д.

ПИСЬМО 354. МИСТЕРУ ХОПНЕРУ.

«Равенна, 31 января 1820 г.

Вас вряд ли побеспокоили бы перевозкой моей мебели, но ближе Болоньи её не достать, и я был вынужден перевезти сюда ту, что была в комнатах, которые я оборудовал там летом для своей дочери. Расходы на наземную перевозку будут по крайней мере такими же, так что вы видите, что это была необходимость, а не выбор. Здесь всё получают из Болоньи, за исключением некоторых более лёгких предметов из Форли или Фаэнцы.

Если Скотт вернулся, пожалуйста, передайте ему мой привет и сошлитесь на лень как на единственную и главную причину моего неответа: ужасное это занятие — написание писем. Карнавал здесь менее шумный, но у нас есть балы и театр. Я водил Бэнкса на оба, и он, я полагаю, унёс гораздо более благоприятное впечатление об обществе здесь, чем о венецианском, — помните, что я говорю только о местном обществе.

Я усердно тренируюсь, чтобы научиться накидывать шаль, и преуспел бы на диво, если бы не накидывал её вечно наизнанку; а потом я иногда путаю и уношу две, так что все сервенте остаются в недоумении, не говоря уже о том, что их «сервите» остаются на холоде, пока все не смогут вернуть свою собственность. Но это ужасно моральное место, ибо нельзя смотреть ни на чью жену, кроме жены соседа, — если вы пойдёте через дом, вас отругают и сочтут вероломным. А потом «relazione» или «amicizia» кажется регулярным делом на срок от пяти до пятнадцати лет, по истечении которого, если случается вдовство, оно заканчивается «sposalizio»; а тем временем у него так много своих собственных правил, что это не намного лучше. Мужчина фактически становится женской собственностью — они не позволяют своим сервенте жениться, пока для них самих не появится вакансия. Я знаю два таких примера в одной семье здесь.

Сегодня вечером после оперы была лотерея; это странная церемония. Бэнкс и я купили билеты и очень весело шутили вместе. Он уехал во Флоренцию. Миссис Дж.*** должна была отправить вам мой постскриптум; не было нужды беспокоить вас лично. Я никогда не вмешиваюсь в чужие дрязги — она может сама расцарапать вам лицо.

Погода здесь была ужасная — снег в несколько футов — «fiume» разрушила мост и затопила бог знает сколько «campi»; потом пошёл дождь — и всё ещё тает — так что мои верховые лошади бездельничают, пока дороги не станут более проходимыми. Почему Лега отдал козу? Болван — я должен вернуть её.

Не заплатите ли вы Миссиалье и «Buffo Buffini» из «Gran Bretagna»? Я получил известие от Мура, который в Париже; я ранее писал ему в Лондон, но он, по-видимому, ещё не получил моё письмо.

«Верьте мне» и т. д.

ПИСЬМО 355. МИСТЕРУ МУРРЕЮ.

«Равенна, 7 февраля 1820 г.

Я не получал от вас писем уже два месяца; но с тех пор как я приехал сюда в декабре 1819 года, я отправил вам письмо для Мура, который бог знает где — в Париже или Лондоне, полагаю. Я скопировал и разрезал третью песнь «Дон Жуана» на две, потому что она была слишком длинной; и я говорю вам это заранее, потому что в случае каких-либо расчётов между вами и мной, эти две должны идти за одну, так как это была первоначальная форма, и, по сути, две вместе не длиннее одной из первых: так что помните, что я сделал это разделение не для того, чтобы «удвоить» вас, а просто чтобы подавить некоторую утомительность в облике вещи. Я сыграл бы с вами злую шутку, если бы прислал вам, например, песни по 50 строф каждая.

Я перевожу первую песнь «Морганте Маджоре» Пульчи и наполовину закончил её; но эти последние дни карнавала сбивают с толку и прерывают всё.

Я ещё не отправил песни и сомневаюсь, стоит ли их публиковать, ибо в них нет духа первой. Общественный крик не испугал, но задел меня, и в этот раз я писал не «con amore». Это очень пристойно, однако, и так же скучно, как «последняя новая комедия».

Думаю, мои переводы Пульчи заставят вас изумиться. Они должны быть помещены рядом с оригиналом, строфа за строфой и стих за стихом; и вы увидите, что было позволено в католической стране и ханжескую эпоху церковнику в отношении религии — и так скажите тем шутам, которые обвиняют меня в нападках на Литургию.

Пишу в величайшей спешке, так как это час Корсо, и я должен идти и шутить с остальными. Моя дочь Аллегра только что уехала с графиней Г. в карете графа Г., запряжённой шестеркой, чтобы присоединиться к кавалькаде, и я должен следовать за всем равеннским миром. Наш старый кардинал умер, а новый ещё не назначен; но маскарад продолжается, вице-легат — хороший правитель. У нас были ужасные морозы и снег, но всё снова стало мягким.

«Ваш» и т. д.

ПИСЬМО 356. МИСТЕРУ БЭНКСУ.

«Равенна, 19 февраля 1820 г.

У меня есть для вас место в доме здесь, как было в Венеции, если вы сочтёте нужным им воспользоваться; но не ожидайте найти тот же великолепный набор залов с гобеленами. Ни опасности, ни тропическая жара никогда не мешали вам проникать туда, куда вы хотели, так почему же снег должен мешать сейчас? — Итальянский снег — тьфу на него! — так что, пожалуйста, приезжайте. Сердце Титы тоскует по вас, а может, и по вашим серебряным монетам; и ваш товарищ по играм, обезьяна, одинок и безутешен.

Я забыл, восхищаетесь ли вы или терпите рыжие волосы, так что я скорее боюсь показывать вам всё, что у меня есть вокруг меня в этом городе. Приезжайте, тем не менее, — вы можете нанести утренний визит Данте, и я ручаюсь, что Теодор и Гонория будут очень рады видеть вас в лесу неподалёку. Мы, готы Равенны, также надеемся, что вы не будете презирать нашего архигота Теодориха. Я должен предоставить этим достойным людям развлекать вас всю первую половину дня, видя, что у меня самого её нет — жаворонок, который будит меня от сна, является дневной птицей. Но тогда все ваши вечера и столько, сколько вы сможете уделить мне своих ночей, будут моими. Да! И вы обнаружите, что я тоже ем мясо, как вы или любой другой каннибал, за исключением пятниц. Затем, в моём ящике есть ещё песни (и будь они прокляты) того, что любезный читатель, мистер С.***, называет «Граб-стрит», которые у меня есть небольшой план поручить вам для Англии; только я должен сначала разрезать (или сократить) две вышеупомянутые песни на три, потому что я стал низким и корыстным, и это плохой прецедент — позволять моему Меценату, Мюррею, получать слишком много за свои деньги. Я также занят Пульчи — перевожу — рабски перевожу, строфа за строфой и строка за строкой — по две октавы каждую ночь, — то же количество, что и в Венеции.

Не зайдёте ли вы к своему банкиру в Болонье и не попросите ли у него письма, лежащие там для меня, и не сожжёте ли их? — или я сам это сделаю — так что не сжигайте их, а привозите, — и верьте мне всегда и очень нежно ваш,

БАЙРОН.

P.S. У меня есть особое желание услышать от вас лично что-нибудь о Кипре, так что, пожалуйста, вспомните всё, что сможете. — Спокойной ночи.

ПИСЬМО 357. МИСТЕРУ МУРРЕЮ.

«Равенна, 21 февраля 1820 г.

Бульдоги будут очень кстати. У меня есть только собаки этой страны, которые, хотя и хороши, не обладают цепкостью зубов и стоицизмом в выносливости моих собачьих соотечественников: так что, пожалуйста, пришлите их самым быстрым транспортом — возможно, лучше всего морем. Мистер Киннэрд оплатит их и вычтет из суммы по вашему запросу или запросу капитана Тайлера.

Я вижу, добрый старый король отправился к праотцам. Нельзя не посочувствовать, хотя слепота, старость и безумие считаются помехами человеческому счастью; но я совсем не уверен, что последнее, по крайней мере, не могло бы сделать его счастливее, чем любого из его подданных.

У меня нет мыслей ехать на коронацию, хотя я хотел бы её увидеть, и хотя я имею право быть марионеткой в ней; но мой разрыв с леди Байрон, который провёл равноденственную линию между мной и моими во всём остальном, будет действовать и здесь, чтобы предотвратить моё участие в той же процессии.

С субботней почтой я отправил вам четыре пакета, содержащие третью и четвёртую песни. Помните, что эти две песни считаются только за одну у вас и у меня, будучи, по сути, третьей песнью, разрезанной на две, потому что я нашёл её слишком длинной. Помните об этом и не воображайте, что мог быть какой-то другой мотив. Всё вместе составляет около 225 строф, более или менее, и лирическое стихотворение из 96 строк, так что они не длиннее первых отдельных песен: но правда в том, что я сделал первую слишком длинной и должен был сократить и её, если бы подумал лучше. Вместо того чтобы в будущем говорить «за столько-то песен», говорите «за столько-то строф или страниц»: это был способ Джейкоба Тонсона и, безусловно, лучший; это предотвращает ошибки. Я мог бы прислать вам дюжину песен по 40 строф каждая — те, что в «Менестреле» (Битти), не длиннее — и разорить вас сразу, если вы не страдаете уже сейчас. Но помните, что вы не связаны ничем, что говорите в письме, и что, рассчитывая даже эти две песни как одну (чем они были и должны считаться), вы не связаны своим предложением. Поступайте так, как кажется справедливым для всех сторон.

Я закончил свой перевод первой песни «Морганте Маджоре» Пульчи, которую я перепишу и пришлю. Это родитель не только «Уистлкрафта», но и всей шутливой итальянской поэзии. Вы должны напечатать её бок о бок с оригинальным итальянским текстом, потому что я хочу, чтобы читатель судил о верности: это строфа за строфой, и часто строка за строкой, если не слово за слово.

Вы просите меня о томе нравов и т. д. об Италии. Возможно, я в состоянии знать о них больше, чем большинство англичан, потому что я жил среди местных жителей и в тех частях страны, где англичане никогда раньше не жили (я говорю о Романье и этом месте в частности); но есть много причин, по которым я не хочу писать на такую тему в печати. Я жил в их домах и в сердце их семей, иногда просто как «amico di casa», а иногда как «amico di cuore» дамы, и ни в том, ни в другом случае я не чувствую себя уполномоченным писать о них книгу. Их мораль — не ваша мораль; их жизнь — не ваша жизнь; вы бы её не поняли; это не английская, не французская и не немецкая, которые вы бы все поняли. Монастырское воспитание, кавалерское служение, привычки мышления и жизни настолько совершенно другие, и разница становится тем более поразительной, чем больше вы живёте с ними в близости, что я не знаю, как заставить вас понять народ, который одновременно умерен и распутен, серьёзен в своём характере и шутлив в своих развлечениях, способен на впечатления и страсти, которые одновременно внезапны и долговечны (чего вы не найдёте ни в одной другой нации), и у которых фактически нет общества (того, что мы бы так назвали), как вы можете видеть по их комедиям; у них нет настоящей комедии, даже у Гольдони, и это потому, что у них нет общества, из которого её можно было бы почерпнуть.

Их «conversazioni» — это вовсе не общество. Они ходят в театр, чтобы поговорить, а в компанию — чтобы молчать. Женщины сидят кружком, а мужчины собираются в группы, или они играют в унылое фарао, или «lotto reale» на мелкие суммы. Их академические вечера — это концерты, подобные нашим, с лучшей музыкой и большей формальностью. Их лучшие вещи — это карнавальные балы и маскарады, когда все сходят с ума в течение шести недель. После обедов и ужинов они сочиняют экспромты и подшучивают друг над другом; но это в таком юморе, который вы бы не поняли, о вы, жители севера.

В их домах лучше. Я должен что-то знать об этом деле, имея довольно общий опыт среди их женщин, от жены рыбака до «Nobil Dama», которой я служу. У их системы есть свои правила, и свои приличия, и свои декорумы, так что она сводится к своего рода дисциплине или игре в сердца, которая допускает мало отклонений, если только вы не хотите проиграть. Они чрезвычайно цепкие и ревнивые, как фурии, не позволяя своим любовникам даже жениться, если могут этому помешать, и держа их всегда рядом с собой на публике, как и в частной жизни, когда только могут. Короче говоря, они переносят брак на прелюбодеяние и вычёркивают «не» из этой заповеди. Причина в том, что они выходят замуж ради своих родителей, а любят ради себя. Они требуют верности от любовника как долга чести, в то время как мужу платят как торговцу, то есть никак. Вы слышите, как характер человека, мужской или женский, обсуждается не в зависимости от их поведения по отношению к своим мужьям или жёнам, а по отношению к своей любовнице или любовнику. Если бы я написал кварто, я не знаю, мог бы я сделать больше, чем расширить то, что я здесь отметил. Следует заметить, что пока они делают всё это, величайшее внешнее уважение должно оказываться мужьям, не только дамами, но и их «Serventi» — особенно если муж сам никому не служит (что, однако, бывает нечасто); так что вы часто принимали бы их за родственников — «Servente» выглядит как усыновлённый в семью. Иногда дамы становятся немного строптивыми и сбегают, или расходятся, или устраивают сцену: но это обычно в начале, когда они не знают лучшего, или когда они влюбляются в иностранца, или какую-то подобную аномалию — и это всегда считается ненужным и экстравагантным.

Вы спрашиваете о «Пророчестве Данте»: я сделал не более шестисот строк, но буду пророчествовать на досуге.

О бюсте я ничего не знаю. Никакие камеи или печати не должны вырезаться здесь или где-либо ещё, насколько я знаю, в каком-либо хорошем стиле. Хобхаус должен сам написать Торвальдсену: бюст был сделан и оплачен три года назад.

Пожалуйста, скажите миссис Ли попросить леди Байрон ускорить перевод средств. Я писал леди Байрон по делу с этой почтой, адресовав на попечение мистера Д. Киннэрда.

ПИСЬМО 358. МИСТЕРУ БЭНКСУ.

«Равенна, 26 февраля 1820 г.

Пульчи и я ждём вас с нетерпением; но я полагаю, мы должны на время уступить притяжению болонских галерей. Я сам ничего не знаю о картинах и забочусь о них почти так же мало: но для меня нет подобных венецианским — прежде всего, Джорджоне. Я хорошо помню его «Суд Соломона» в Марискальки в Болонье. Настоящая мать прекрасна, изысканно прекрасна. Купите её, во что бы то ни стало, если сможете, и заберите её домой с собой: поместите её в безопасность: ибо будьте уверены, для Италии назревают тревожные времена; и так как я никогда не мог удержаться от ссоры в своей жизни, это будет моей судьбой, смею сказать, быть по уши в ней; но неважно, это более веские причины приехать навестить меня в ближайшее время.

У меня появилось больше романов Скотта (ибо, несомненно, это Скотт) с тех пор, как мы встретились, и я всё больше и больше восхищён. Я думаю, что даже предпочитаю их его поэзии, которую (кстати) я прочёл впервые в жизни в ваших комнатах в Тринити-колледже.

Здесь сохранились любопытные комментарии к Данте, которые вам следует увидеть. Верьте мне всегда, преданно и с величайшей нежностью, ваш» и т. д.

ПИСЬМО 359. МИСТЕРУ МУРРЕЮ.

«Равенна, 1 марта 1820 г.

Я отправил вам с прошлой почтой перевод первой песни «Морганте Маджоре» и хочу, чтобы вы спросили Роуза о слове «sbergo», т. е. «usbergo», которое я перевёл как «кираса». Я подозреваю, что оно означает также «шлем». Теперь, если так, какой из смыслов лучше согласуется с текстом? Я принял «кирасу», но буду восприимчив к доводам. Из местных жителей некоторые говорят одно, а некоторые другое: но они не великие тосканцы в Романье. Однако я спрошу завтра Сгриччи (знаменитого импровизатора), который является уроженцем Ареццо. Графиня Гвиччиоли, которая считается очень образованной молодой леди, и словарь говорят «кираса». Я написал «кираса», но «шлем» тем не менее вертится у меня в голове — и будет очень хорошо звучать в стихах, что является главным пунктом. Я спрошу также «Sposa Spina Spinelli», флорентийскую невесту графа Габриэля Руспони, только что привезённую из Флоренции, и узнаю смысл у кого-нибудь.