«Литературные очаги Дикси»

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОЧАГИ ДИКСИ

Автор:

ЛА САЛЛЬ КОРБЕЛЛ ПИКЕТТ

АВТОР КНИГ «ПИКЕТТ И ЕГО ЛЮДИ», «ДЖИННИ» И ДР.

С портретами и иллюстрациями

ФИЛАДЕЛЬФИЯ И ЛОНДОН

ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЖ. Б. ЛИППИНКОТТА

1912

АВТОРСКОЕ ПРАВО, 1911, ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЖ. Б. ЛИППИНКОТТА АВТОРСКОЕ ПРАВО, 1912, ИЗДАТЕЛЬСТВО ДЖ. Б. ЛИППИНКОТТА

PUBLISHED SEPTEMBER, 1912

ОТПЕЧАТАНО В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ ДЖ. Б. ЛИППИНКОТТА В ТИПОГРАФИИ «ВАШИНГТОН СКВЕР ПРЕСС» ФИЛАДЕЛЬФИЯ, США.

ДОМ АВГУСТЫ ЭВАНС УИЛСОН, ЭШЛЕНД-ПЛЕЙС. Ныне принадлежит миссис Джордж Ферн-младшей.

Transcriber's Note: There is an inconsistency in the fifth paragraph of the Forword where the author refers to Dr. Bagley's "The Old Fashioned Gentleman," and the reference to Dr. Bagby's "The Old Virginia Gentleman" in the chapter "Bacon and Greens".

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Огни все еще мерцают в очагах, у которых наши южные писатели в былые времена встречали нас дружеским приветствием. Они светят сегодня так же ярко, как и тогда, когда мы, «поставив ноги на каминную решетку», беседовали с одаренным другом, чье перо, окунутое в саму жизнь, давало слово мыслям, что пылали внутри нас и тщетно пытались вырваться за стены нашего естества, чтобы выйти в мир и исполнить свое предназначение. Те, кто воздвиг святилища, перед которыми мы приносим свою дань уважения, ушли из мира людей, но огни, которые они зажгли, до сих пор горят неугасимым светом.

Для нас, живших в той же среде и находивших красоту в тех же сценах, что вдохновляли их на красноречивое выражение мыслей, любви, надежд и стремлений, которые были нашими так же, как и их, эти писатели нашего Юга живы до сих пор и будут жить в долгой череде лет. В саду наших жизней они посадили цветы поэзии, басни и романтики. С течением лет эти цветы, возможно, перешли в разряд старомодных, подобно цветам в саду бабушки, но найдутся ли более нежные или более величественно цветущие, чем они?

Блеск наших дарований не тускнеет с течением времени, но в потоке новых книг, захлестнувшем мир, современные читатели теряют из виду тома, вплетавшие золотые нити в радости и печали поколения, которое сейчас идет по склону жизни вниз. Их звездное сияние порой теряется в электрических вспышках наших дней. Если эти страницы хоть немного помогут сохранить память о них яркой, они достигнут своей высшей цели.

Поэты Дикси в военные годы поддерживали пламя, пылавшее на алтаре патриотизма. Их жизни были отданы своей стране так же верно, как если бы их кровь окрасила в багрянец дерн полей ожесточенных сражений. Они отдали лучшее, что у них было, нашему делу. Звуки их горнов эхом отдаются сквозь годы, а скорбные тона панихид, которые они пели над могилой наших мечтаний, до сих пор волнуют наши сердца. Перед нашими глазами «Покоренное знамя» печально склоняется на своем древке, а «Меч Ли» сверкает в строках нашего Поэта-священника.

Цитатами, иллюстрирующими различные грани его поэтической мысли, я обязана любезности издателей стихов отца Райана, компании «П. Дж. Кеннеди и сыновья». За некоторые отрывки из стихов Хейна я благодарна компании «Лотроп, Ли и Шепард», а за отрывки из книги доктора Бэгби «Старомодный джентльмен» — компании «Чарльз Скрибнерс Санз».

Я выражаю свою признательность компании «Хоутон, Миффлин» за разрешение включить в мой очерк о Маргарет Джанкин Престон два стихотворения и другие цитаты из «Жизни и писем Маргарет Дж. Престон», написанных миссис Аллан, падчерицей миссис Престон.

Отрывки в статье о дважды одаренном сыне Джорджии, Сидни Ланье, поэте и музыканте, приведены с любезного разрешения профессора Эдвина Мимса и компании «Даблдэй, Пейдж и Компани», издателей книги миссис Клей «Красавица пятидесятых».

CONTENTS

СТРАНИЦА

«Поэт ночи»

Эдгар Аллан По

«Поэт рассвета»

Сидни Ланье

«Поэт сосен»

Пол Гамильтон Хейн

«Рожденный пламенем поэт»

Генри Тимрод

«Отец-настоятель»

Уильям Гилмор Симмс

«Дядюшка Римус»

Джоэль Чандлер Харрис

«Поэт флага»

Фрэнсис Скотт Ки

«Поэт-священник»

Отец Райан

«Бекон и зелень»

Д-р Джордж Уильям Бэгби

«Женщина и поэт»

Маргарет Джанкин Престон

«Мать» «Сент-Эльмо»

Августа Эванс Уилсон

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Дом Августы Эванс Уилсон, Эшленд-Плейс Фронтиспис

Эдгар Аллан По 20

Сидни Ланье 58

Дом, где Тимрод жил в свои последние годы 116

Вудлендс, дом Уильяма Гилмора Симмса 126

Джоэль Чандлер Харрис 156

Ферма Снэп-Бин, Атланта, Джорджия 166

Фрэнсис Скотт Ки 194

Отец Райан 204

Церковь Святой Марии, Мобил. Примыкающая к ней последняя резиденция отца Райана 216

Д-р Джордж У. Бэгби 236

«Авенел» 240

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОЧАГИ ДИКСИ

«ПОЭТ НОЧИ»

ЭДГАР АЛЛАН ПО

«Я вирджинец; по крайней мере, я называю себя таковым, ибо всю свою жизнь, за исключением последних нескольких лет, я прожил в Ричмонде».

Так писал Эдгар А. По своему другу. Тот факт, что он родился в Бостоне, он считал лишь досадной случайностью или, возможно, происками того злобного «Беса противоречия», который, по-видимому, управлял его жизнью. Он никогда не признавал, что это обстоятельство связывало его с «Центром Вселенной», разве что в обратном смысле — как узы противостояния. Любовь, которую его очаровательная мать-актриса питала к городу, где она одержала свои величайшие триумфы, в сердце ее блестящего и непредсказуемого сына, казалось, превратилась в ненависть. Вряд ли во время своего короткого и катастрофического пребывания в Бостоне, когда его дела были в самом плачевном состоянии, он хоть раз вспоминал о старом доме на Хаскинс-стрит (ныне Карвер-стрит), где началась его злополучная жизнь.

Причина, названная По: «Я прожил там всю свою жизнь, за исключением последних нескольких лет», — дает лишь слабое объяснение его любви к Ричмонду, дому его детства, чьи сгущающиеся тучи, видимые сквозь смягчающую линзу лет, возможно, окрасились в более светлые тона, подобно тому как неровности ландшафта исчезают и растворяются в мистической, мечтательной красоте, когда мы уезжаем далеко от этих мест.

Три женщины, бывшие звездами на тревожном небосклоне его юности, озаряли его память о Королевском городе Юга. На церковном кладбище исторической старой церкви Святого Иоанна, которая когда-то оглашалась словами Патрика Генри: «Дайте мне свободу или дайте мне смерть!», — в безымянной могиле покоилась мать По. В Голливуде спала его вторая мать, окружившая его детство материнской любовью, которая, подобно нераскрывшемуся бутону в ее сердце, ждала появления маленького ребенка, призванного стать тем солнечным лучом, что превратит ее в совершенный цветок. На холме Шоко находилась гробница «Елены», матери его товарища, чья красота лица и сердца привела мальчишескую душу

К славе, что была Грецией,

И величию, что было Римом.

Через тройное освящение жрицами-близнецами, Любовью и Скорбью, Ричмонд стал его домом.

Так Вирджиния называет своим сыном поэта, трагедия жизни которого — мрачная, хотя и блестящая страница в истории американской литературы.

Существуют разные истории о ричмондском доме По. Впечатление, будто он был обитателем величественного особняка, где его приучили к расточительности, приведшей к катастрофе в последующие годы, не подтверждается фактами. Когда любящее сердце и настойчивая воля миссис Аллан открыли неохотно распахнутую дверь ее мужа осиротевшему сыну несчастных актеров, эта дверь вела на второй этаж здания на углу Четырнадцатой улицы и Тобакко-аллеи, где фирма «Эллис и Аллан» зарабатывала на комфортную, но не роскошную жизнь продажей товара, давшего аллее ее название. Поскольку в те времена купцы обычно жили в том же здании, где вели дела, тот факт, что он жил там, не доказывает, что мистеру Аллан не везло, но и не предполагает, что он был богат. Однако для маленького Эдгара это был дом в самом истинном смысле слова, ибо он был озарен любовью нежносердечной женщины, которая ввела его в свои гостеприимные стены.

Из этого дома мистер Аллан отправился в Лондон, чтобы открыть филиал компании. Его сопровождали миссис Аллан и Эдгар, и мальчика поместили в школу в Сток-Ньюингтоне, окутанную смутными тенями веков и омраченную памятью об Юджине Араме. Изображение главы школы Мэнор, доктора Брэнсби, свидетельствует о том, что у несчастных мальчиков, находившихся под его опекой, были более веские, чем исторические, причины для уныния в этом древнем заведении.

Англия была взбудоражена триумфом при Ватерлоо, и даже Сток-Ньюингтон должен был пробудиться от пульсации атмосферы. Неподалеку находились Байрон, Шелли и Китс, в начале своих коротких и блестящих карьер, слава и трагедия которых, возможно, бросили пророческую тень на американского мальчика, которому предстояло пройти еще более темный путь, чем любому из них.

Под вязами, окаймлявшими старую римскую дорогу, какие образы античной романтики подстерегали мечтательного подростка, присоединяясь к нему во время субботних прогулок и рассказывая истории своей юности в древние времена, чтобы смешаться с юностью в сердце этого двойственного мальчика. Зеленые аллеи были полны воспоминаний о разбитых сердцах влюбленных: графа Перси, скорбящего по прекрасной и ветреной Анне; Эссекса, тщетно взывающего о королевском кольце, которое должно было спасти его; Лестера Счастливчика, более довольного призрака, возвращающегося в приятных воспоминаниях к местам своих земных триумфов, удобно забыв о своих земных преступлениях. Какой мальчик не нашел бы вдохновения, глядя на массивные стены, пусть и запертые и забаррикадированные от него, внутри которых возник бессмертный Робинзон Крузо и нашел тот остров очарования, излюбленное место юношеского воображения во всех последующих поколениях?

В Сток-Ньюингтоне интроспективный мальчик нашел мало такого, что могло бы отвлечь его от того самоанализа, который позже позволил ему мистифицировать мир, редко останавливающийся, чтобы прислушаться к древнему призыву: «Познай самого себя». В глубинах своего собственного существа он нашел историю «Вильяма Вильсона» с ее атмосферой странной романтики и сердцем торжественной истины.

Кстати, он поднял репутацию американского мальчика, насколько это касалось мнения Сток-Ньюингтона, уверяя своих товарищей, когда они изумлялись его атлетическим триумфам и подвигам ловкости, что все мальчики в Америке могут делать подобные вещи.

В конце года, когда семья вернулась из Сток-Ньюингтона, мистер Аллан переехал в простой маленький коттедж в полтора этажа с пятью комнатами на первом этаже, на углу Клей-стрит и Пятой улицы. Здесь они жили до тех пор, пока в 1825 году мистер Аллан не унаследовал значительную сумму денег и не купил красивый кирпичный дом на углу Мэйн-стрит и Пятой улицы, известный с тех пор как Дом Аллана. За исключением двух очень коротких интервалов, с июня этого года до следующего февраля — это все время, которое По провел в особняке Аллана.

Дом Аллана в свои лучшие дни мог неотразимо воздействовать на ум поэта, настроенного на гармонию художественного замысла и отзывчивого к красотам романтического окружения. Это было двухэтажное здание с просторными комнатами и обстановкой, которая свидетельствовала о вкусе культурной хозяйки величественного жилища. На втором этаже была «комната Эдди», как она любовно называла ее, где ее любящее воображение, а также ее мастерство щедро тратились на удовольствие сына ее сердца.

Несколько лет спустя, после его внезапного возвращения после долгого отсутствия, именно его порывистый вопрос второй миссис Аллан о том, почему эта комната была разобрана, привел к его поспешному уходу из дома — инцидент, на котором его ранние биографы во главе с доктором Гризвольдом основали вымысел о том, что мистер Аллан нежно заботился о По в своем доме, пока его поведение по отношению к «молодой и красивой жене» не вынудило изгнать поэта из дома Аллана. Дело в том, что По видел вторую миссис Аллан только один раз, в момент, отмеченный с его стороны пылким негодованием, а с ее стороны — холодным раздражением, от которого несчастный гость бежал, как от северного ветра; сильной стороной второй миссис Аллан была суровая и зрелая решимость, а не «молодость и красота». Не то чтобы тридцать календарных лет этой дамы обязательно перевели бы ее через неопределенные границы той сомнительной области, известной как «средний возраст», но вторая миссис Аллан родилась уже в среднем возрасте, и календарь тут был ни при чем.

Именно в лучах юности, в тепле любви и аромате только что распускающихся цветов поэзии Эдгар По жил в новом доме Алланов и с балкона второго этажа смотрел на разнообразные сцены реки, усеянной зелеными островками, деревню за водой и вдалеке — на зеленые склоны и лесистые холмы, в глубины которых он смотрел восторженными глазами, видя видения, которые этот лес никогда не открывал ни одному другому взору. Возможно, в тех тусклых зеленых аллеях он предвидел «усеянный упырями лес Вейра» с гробницей Улалюм в конце призрачной тропы через лес — дороги через жизнь, которая вела к могиле, где было похоронено его сердце. Через телескоп на этом балконе он, возможно, впервые проследил за странствиями Аль Араафа, звезды, которая светила только для него. В тусклых дорожках залитого лунным светом сада перед его глазами пролетали мечтательные образы, которые позже были заключены в золотую сеть его чудесной поэзии.

ЭДГАР АЛЛАН ПО С дагерротипа, ранее принадлежавшего Эдмунду Кларенсу Стедману

С этими поэтическими сценами он вскоре простился и в день Святого Валентина 1826 года поступил в Вирджинский университет, где номер 13 в Западном корпусе до сих пор указывают как старинное пристанище величайшего поэта Вирджинии, чей гений породил больше язвительных споров, чем когда-либо собиралось вокруг имени любого другого американского литератора. Настоящим домом По в то время была гряда холмов, известная как Рэггед-Маунтинс, ибо именно среди их пиков, ущелий, пещер, лесных троп и журчащих ручьев он бродил в поисках странных историй и мистических стихов, которые ослепят его читателей в последующие дни. Его прогулки по холмам университетского городка вскоре подошли к концу. Мистер Аллан, столкнувшись с игровым долгом, который он счел слишком большим для спортивных потребностей семнадцатилетнего юноши, забрал его из колледжа и поместил в контору «Эллис и Аллан» — должность, далекую от приятной для того, кто привык считать только поэтические стопы.

Неизбежный разрыв вскоре произошел, и По отправился в Бостон, город своего физического рождения, которому суждено было стать местом его рождения в бурный мир писательства. Сорок экземпляров «Тамерлана и других стихотворений» появились на полке печатника — и больше нигде. Говорят, что семьдесят три года спустя один экземпляр был продан за 2250 долларов. Если бы этот урожай был собран автором в те ранние дни, кто может оценить выгоду для литературы?

Поскольку Бостон оказался негостеприимным к первенцу воображения своего одаренного сына, на Коммоне вскоре перестали видеть одинокую, меланхоличную фигуру, которая месяцами бродила по старым историческим аллеям. Эдгар А. По исчез из мира, или, возможно, из иллюзии воображения себя в мире, и появился Эдгар А. «Перри», зачисленный солдатом в Первую артиллерию в Форт-Индепенденс. В течение двух лет «Перри» служил своей стране при солнечном свете, а По, под звездным покровом ночи, бродил по небесным аллеям на службе у Музы и исследовал «Аль Арааф», обитель тех вулканических душ, которые в роковой спешке устремляются к земному раю, на который они безрассудно обменивают рай духа, который мог бы достичь бессмертия.

Тяжелая болезнь привела к раскрытию личности молодого солдата, и мистеру Аллану было отправлено сообщение, после чего он добился его увольнения и помог получить назначение в Вест-Пойнт. По пути в Академию он остановился в Балтиморе и договорился об издании нового тома, который должен был содержать «Аль Арааф», переработанную версию «Тамерлана» и несколько коротких стихотворений.

Несколько месяцев спустя номер 28 в Южных казармах Вест-Пойнта стал отчаянием достойного инспектора, который проводил свои дни и ночи в безуспешных попытках поддерживать порядок среди эмбриональных защитников своей страны. По, лидер квартета, который делал жизнь интересной в номере 28, был обречен никогда не превратиться в патриотическое завершение. Он вскоре достиг предела терпения властей, что было, при отсутствии податливого опекуна, единственным способом, которым кадет мог освободиться от стен Академии.

Вскоре после ухода из военной школы По совершил короткий визит в Ричмонд, произошел окончательный разрыв с мистером Алланом, и поэт отправился в Балтимор.

Дом номер 9 по Фронт-стрит в Балтиморе претендует на звание места рождения По. Есть дом в Норфолке, который также удостоен такой чести. Есть и другие места, туманные от проходящих поколений, аналогично известные истории. По, хотя и не был гомерическим в своих литературных методах, имел почти такой же посмертный опыт, как и Отец эпиков.

Во время возвращения поэта-странника в Балтимор его тетя, миссис Клемм, имела свой скромный, но опрятный и удобный дом на Истерн-авеню, тогда Уилкс-стрит, и здесь он нашел первый дом, который знал с детства, и, кстати, свою очаровательную кузину-ребенка Вирджинию, которой предстояло сделать его дом светлым своей преданностью в течение остатка своей короткой жизни.

В те ранние дни ни одна мысль, кроме кузенной привязанности, не рябила гладкую поверхность детского ума Вирджинии, и она была добровольным посланником между По и его «Мэри», которая жила всего в нескольких шагах от дома Клеммов и которая, когда на нее опустились морозы лет, отрицала, что была помолвлена с ним — по-видимому, потому что ее старшие были более осмотрительны, чем она, — но призналась, что плакала, когда услышала о его смерти.

В своей чердачной комнате на Уилкс-стрит он трудился над стихами и рассказами, которые когда-нибудь принесут ему славу.

По жил на Амити-стрит, когда выиграл стодолларовый приз, предложенный «Сатердей Визитор» за свою «Рукопись, найденную в бутылке», и написал стихотворение «Колизей», которое не получило приза только потому, что план не допускал присуждения двух наград одному и тому же лицу. Лучшей наградой за его работу стало приглашение на должность помощника редактора «Саутерн Литерари Мессенджер», что привело к его переезду в Ричмонд.

«Мессенджер» находился в здании на углу Пятнадцатой и Мэйн-стрит, на втором этаже которого мистер Уайт, редактор, и По имели свои кабинеты. Молодой помощник вскоре стал единственным редактором издания, и именно в этом качестве он приступил к критической работе, которой суждено было принести ему влиятельных врагов, нападавших на его репутацию, как литературную, так и личную, когда могила уже помешала любому ответу на их клевету. Не то чтобы он хвалил чаще, чем порицал, но шип порицания колет глубоко, а роза похвалы лишь нежно распространяет свой аромат, чтобы быть унесенной проходящим ветерком. Острая сатира привлекла внимание к «Мессенджеру», о чем свидетельствует быстрый рост списка подписчиков.

Здесь По был окружен воспоминаниями о своем детстве. Здание находилось по соседству с тем, в котором «Эллис и Аллан» имели свой табачный магазин в школьные годы По в Ричмонде. Старый театр на Брод-стрит, на месте которого сейчас стоит Монументальная церковь, был местом последнего появления его прекрасной матери перед публикой. Рядом с Девятнадцатой и Мэйн-стрит она умерла в сыром подвале в районе «Птица в руке», через который протекал ручей Шоко. Восемнадцать дней спустя старый театр сгорел, и весь Ричмонд скорбел по умершим.

На северо-западном углу Пятой и Мэйн-стрит, напротив особняка Аллана, находилась школа для девочек Маккензи, которую Розали По посещала в школьные годы Эдгара. Он был единственным молодым человеком, который пользовался столь желанной привилегией быть принятым в этом храме науки, и некоторые из ярких девушек заведения соблазнили его раскрыть авторство сатирических стихов «Дон Помпиозо», которые заставили их жертву, богатого и популярного молодого джентльмена из Ричмонда, покинуть город с чрезмерной поспешностью. Стихи были местью мальчика «Дону Помпиозо» за оскорбительные замечания о положении По как сына театральных людей.

На Франклин-стрит, между Первой и Второй, находился дом Эллисов, где По с мистером и миссис Аллан жил некоторое время после их возвращения из Англии. На Северной Пятой улице, недалеко от Клей, все еще стоял коттедж, который был следующим домом Алланов. На юго-восточном углу Одиннадцатой и Брод-стрит находилась школа, которую посещал По, впоследствии ставшая местом отеля «Поухатан». Рядом с ним был дом миссис Станард, чья память лучезарно доходит до нас в строках «Елене».

С момента трагедии Геллеспонта амбицией поэтов было совершить примечательный подвиг плавания, и одним из школьных воспоминаний По был его шестимильный заплыв от пристани Ладлама до Уорик-Бар.

16 мая 1836 года в пансионе миссис Яррингтон, на углу Двенадцатой и Бэнк-стрит, По и Вирджиния Клемм поженились. Дом сгорел во время пожара 1865 года.

В январе 1837 года По покинул «Мессенджер» и отправился на север, после чего большая часть его работ была выполнена в Нью-Йорке и Филадельфии. «Падение дома Ашеров» было написано, когда он жил на Шестой авеню, недалеко от Уэверли-Плейс, а «Ворон» примостился над дверью его комнаты в доме на Блумингдейл-роуд, ныне Восемьдесят четвертая улица.

Живя в Филадельфии, По отправился в Вашингтон с двойной целью: обеспечить подписчиков для своего планируемого журнала и получить государственную должность. Дом, в котором он останавливался во время своего короткого и злополучного пребывания в столице, находится на Нью-Йорк-авеню, на террасе со ступенями к площадке, откуда более длинный лестничный пролет ведет к боковому входу, затерянному в зелени темных и густых кустов. На противоположной стороне находится небольшая квадратная веранда. Здание, высотой в два с половиной этажа, по-видимому, изначально было веселого желтого цвета, но со временем и от погоды стало тусклым. Шрамы его долгой битвы с судьбой придают ему вид, будто оно вот-вот рухнет и развалится, на манер «Дома Ашеров». У него окна с мрачными рамами, открывающиеся на уровне земли на первом этаже, а на втором — на узкий балкон. Вывеска на фасаде здания приглашает обратить внимание на популярную марку клея.

В 1849 году, примерно через два года после ухода нежной души Вирджинии, По вернулся в Ричмонд. Сначала он остановился в отеле «Юнайтед Стейтс», на юго-западном углу Девятнадцатой и Мэйн-стрит, в районе «Птица в руке», где он в последний раз смотрел на лицо своей молодой матери. Вскоре он переехал в «Лебедь», потому что он был рядом с Данкан-Лодж, домом его друзей, Маккензи, где его сестра Роуз нашла защиту. «Лебедь» был длинным двухэтажным строением с гребенчатой крышей, высокими дымоходами по краям и передней верандой с длинным лестничным пролетом, ведущим вниз к улице. Он был знаменит еще в начале века, будучи построенным около 1795 года. Когда он приютил По, он выглядел так, будто стоял там с начала времен и был забыт проходящими поколениями.

Данкан-Лодж, ныне промышленный дом, был тогда величественным особняком, затененным великолепными деревьями. Здесь По проводил много времени, и однажды вечером в этом дружелюбном доме он прочитал «Ворона» с таким художественным эффектом, что слушатели убедили его дать публичное чтение в отеле «Экчейндж». К сожалению, это было в середине лета, и как литературный Ричмонд, так и веселый Ричмонд были на морском побережье и в горах, и было мало желающих слушать стихотворение, прочитанное так, как мог прочитать только его автор. Позже в том же зале он с удовлетворительным успехом прочитал свою лекцию о «Поэтическом принципе».

В начале сентября с несколькими друзьями он провел воскресенье в отеле «Гигиея» в Олд-Пойнте. По просьбе одного из участников он прочитал «Ворона», «Аннабель Ли» и «Улалюм», сказав, что последняя строфа «Улалюм», возможно, будет им непонятна, так как она была непонятна и ему, и по этой причине не была опубликована. Даже если бы он знал, что она означает, он возражал против того, чтобы снабжать ее пояснительной запиской, цитируя замечание доктора Джонсона о книге, что она была «столь же неясна, как пояснительная записка».

Мисс Сьюзан Ингрэм, старый друг По и одна из участниц поездки в Олд-Пойнт, рассказывает о визите, который он нанес в ее дом в Норфолке после дня в Пойнт-Комфорт. Заметив запах корня ириса, он сказал, что ему нравится этот запах, потому что он напоминает ему о детстве, когда его приемная мать хранила корень ириса в ящиках своего комода, и всякий раз, когда их открывали, аромат наполнял комнату.

Рядом со старой церковью Святого Иоанна в Ричмонде находился дом миссис Шелтон, которая, будучи Эльмирой Ройстер, была юношеской возлюбленной, с которой По нежно и отчаянно простился, когда поступил в Вирджинский университет. Здесь он проводил много приятных вечеров, с энтузиазмом писал миссис Клемм о своем возобновленном знакомстве со своей бывшей возлюбленной.

Накануне последнего вечера, который По провел в Ричмонде, он зашел к Сьюзан Тэлли, впоследствии миссис Вайс, с которой обсуждал «Ворона», указывая на различные недостатки, которые он мог бы исправить, если бы предполагал, что мир захватит эту полуночную птицу и повесит ее в золотую клетку «Сборника лучших стихотворений». Его преследовал «призрак», которого «каждый отдельный умирающий уголек создавал» на полу, и он никогда не мог удовлетворительно объяснить самому себе, как и почему его голова должна была «покоиться на бархатной подкладке подушки», когда верхняя сторона была бы более удобной для любой цели, кроме цели рифмы. Но нельзя требовать от поэта, чтобы он объяснял себя кому-либо, меньше всего — самому себе. На его взгляд, тень ворона на полу была самой вопиющей из его невозможностей. «Не если вы предположите фрамугу, через которую проникает свет из внешнего коридора», — ответила изобретательная Сьюзан.

Когда По покинул дом Тэлли, он отправился в Данкан-Лодж, находившийся неподалеку, и провел там ночь. На следующую ночь он был в отеле «Олд Маркет» Сэдлера, рано утром уезжая в Филадельфию, но остановившись в Балтиморе, где его постиг трагический, загадочный конец всего сущего.

По знал людей так же мало, как и любые другие повседневные факты жизни. В глубине этого невежества он оставил свою репутацию в руках единственного существа, которое он когда-либо встречал, которое разорвет ее в клочья и бросит в грязь.

«ПОЭТ РАССВЕТА»

СИДНИ ЛАНИЕ

В моей галерее памяти висит прекрасная картина дома Ланье, каким я видела его много лет назад, на Хай-стрит в Мейконе, штат Джорджия, на холмике с лужайкой, спускающейся со всех сторон. Это широкий, просторный особняк, гостеприимство которого написано на всех его широких ступенях, ведущих к широкой веранде, на которую выходят многие окна и улыбаются посетителю, когда он входит. Одно высокое слуховое окно, увенчанное высокой вершиной, выходит к самому краю крыши, чтобы приветствовать гостя. Два других, поменьше и более уединенных, стоят на краю высококоньковой крыши дома и смотрят вниз в дружеском приветствии. Во дворе растут высокие деревья, слегка склоняющиеся, чтобы любовно коснуться старого дома.

Вдалеке простирались старые дубы, опоясывающие Мейкон зеленью, где Сидни Ланье и его брат Клиффорд проводили свои школьные субботы среди птиц и кроликов. Рядом течет Окмалги, где мальчики, неразлучные в спорте, а также в более серьезных аспектах жизни, имели обыкновение рыбачить. Здесь Сидни срезал тростник, с помощью которого он получил свой первый урок игры на флейте от птиц в лесу. Над городом возвышались холмы, по которым душа поэта тосковала в последующей жизни.

Мейкон был «живым» городом средней Джорджии. Она не пыталась соперничать с Ричмондом или Чарлстоном как образовательный или литературный центр, но имела завидное коммерческое положение и предлагала щедрое гостеприимство, которое сохранило ее в доброй памяти. В почтовом отделении Мейкона Сидни Ланье получил свой первый деловой опыт, чтобы компенсировать сонное влияние сонного Мидуэя, места расположения колледжа Оглторп, где он продолжил свое обучение после завершения курса, намеченного в «Академии» под дубами и гикори Мейкона.

6 января 1857 года Ланье поступил в класс софистов Оглторпа, где было незаконно продавать какой-либо товар, кроме кальвинизма, «в пределах полутора миль от университета» — печальное правило для студентов колледжа, которые, как правило, имеют несколько вкусов, не связанных с религиозной ортодоксией.

Ланье носил с собой «маленькую желтую одноклапанную флейту», которая заменила музыкальный тростник, предоставленный природой, и практиковался на ней так усердно, что сокурсник сказал, что он «играл на своей флейте как вдохновенный».

Монтвейл-Спрингс в горах Теннесси, где дед Сидни, Стерлинг Ланье, построил отель, в котором он устроил своим двадцати пяти внукам отпуск одним летом, до сих пор хранит память об этой чудесной флейте и еще более удивительной натуре среди «сильных, сладких деревьев, похожих на жилистых мужчин с сердцами девственниц». Из его папоротников и мхов, «безрассудных лоз» и священнических дубов, поднимающих тоскующие руки к звездам, Ланье вернулся в Оглторп в качестве наставника. Здесь, среди тяжелой работы и навязчивых предложений грядущей поэмы «Жакерия», он пытался решить проблему выражения своей жизни.

Когда пушки Форт-Самтера прогремели сквозь мечты Сидни Ланье о музыке и поэзии, он присоединился к Мейконским добровольцам, первой роте, выступившей из Джорджии в Вирджинию. Она была расквартирована недалеко от Норфолка, расположившись лагерем на ярмарочной площади в то время, которое Ланье описывает как «веселые дни мандолины и гитары и лунных парусов на реке Джеймс». Жизнь там, кажется, не была «сплошным пивом и кеглями» или поэтическими заменителями оных, ибо он продолжает говорить, что их главными обязанностями было патрулирование пляжа, их «удовольствия и сладкие награды за труд состояли в лихорадке, которая играла в кости с нашими костями, и таблетках синей массы, которые играли злую шутку с нашими печенками».

В 1862 году рота отправилась в Уилмингтон, Северная Каролина, где они предавались «в течение двух или трех месяцев тому, что называют «сухой дрожью песчаных холмов», своего рода блестящим тремоло-движением». Время, не требуемое для «тремоло-движения», было потрачено на строительство Форт-Фишера, пока им не приказали отправиться к Дрюрис-Блафф, а затем к Чикахомини, где они приняли участие в Семидневной битве.

Даже военные места были литературными святынями для Ланье, ибо где бы он ни находился, он постоянно посвящал себя заново работе всей своей жизни. В Петерсберге он учился в Публичной библиотеке. В том старом городе он впервые увидел генерала Р. Э. Ли и наблюдал за его спокойным лицом, пока не «почувствовал, что античная земля вернулась из прошлого и какой-то мистический бог сидит на холме, высеченный из камня, председательствуя в ужасном, но возвышенном состязании человеческих страстей» — возможно, самая поэтичная концепция, когда-либо пробужденная довольно привычным видом пожилого джентльмена, спящего под влиянием проповеди в сонный летний день. Пиша отцу из Форт-Бойкина, он просит его «захватить любой ценой тома Уланда, Лессинга, Шеллинга, Тика».

Весной 1863 года, во время визита в свой старый дом в Мейконе, Ланье встретил мисс Мэри Дэй и сразу же влюбился — счастливое событие для него, в том смысле, что он обрел вдохновляющего спутника в своей короткой и блестящей жизни, и для нас, потому что именно ее любящей заботе мы обязаны сохранением многих его лучших работ. По возвращении в Вирджинию он и его брат Клиффорд имели в качестве спутниц очаровательную миссис Клемент К. Клей и ее сестру, которым требовалось сопровождение из Мейкона в Вирджинию. Она утверждает, что подкупила их «жареными куропатками, настоящим сахаром и настоящим маслом и весенними цыплятами, «качества высшего сорта»», на которые юные поэты, как утверждается, поддались с грацией и галантностью. Я помню вечер, который генерал Пикетт и я провели с миссис Клей в отеле «Спотсвуд», когда она рассказала нам о своей поездке из Мейкона и своих двух поэтах-эскортах. Я помню, что присутствовал сенатор Вест и играл на скрипке, пока сенатор и миссис Клей танцевали.

Сидни Ланье сказал о своем опыте в Форт-Бойкине, на заливе Беруэлл, что это был во многих отношениях «самый восхитительный период» его жизни. Может быть, ни один другой молодой солдат не находил так много романтики и поэзии на службе Марса или не вкладывал так много этого в жизни окружающих. Есть старики, которые в юности жили на реке Джеймс, в чьих сердцах мелодия флейты Сидни Ланье до сих пор звучит золотым огнем и росистым цветением. В Форт-Бойкине он решил вопрос о своем призвании, написав отцу столь красноречивое письмо о желательности следовать своим вкусам, а не пытаться идти по стопам отца в профессии, к которой у него не было таланта, что его отец отказался от всякой надежды сделать юриста из своего одаренного сына.

В Уилмингтоне, Северная Каролина, Ланье служил офицером связи, пока не был захвачен в плен и доставлен в лагерь для военнопленных в Пойнт-Лукаут, в этом мрачном месте развилась болезнь, которая через несколько лет лишила литературу и музыку света, который сверкал бы красотой сквозь туманы столетий. Тюремное заключение не послужило прерыванием работы студента, ибо даже тюремная камера была святыней для лучезарных богов видения Ланье. Вероятно, Гейне и Гердер никогда прежде не переводились в условиях, столь мало подходящих для этих мастеров поэзии. Один из его товарищей по заключению сказал, что флейта Ланье «была ангелом, заключенным в тюрьму вместе с нами, чтобы подбодрить и утешить нас». Для немногих, кто остался помнить его в то время, волны Чесапика, с песчаным пляжем, спускающимся, чтобы поцеловать воды, и далекие темные сосны, все еще мелодичны этой музыкой.

После освобождения его привезли в дом в Мейконе, где он был опасно болен в течение двух месяцев, находясь там, когда генерал Уилсон захватил город, а мистер Джефферсон Дэвис и сенатор Клемент К. Клей были доставлены в дом Ланье в их мрачном путешествии в Форт-Монро. В том месяце мать Ланье умерла от чахотки, и он провел летние месяцы дома с отцом и сестрой. Осенью он преподавал на большой плантации в девяти милях от Мейкона, где, с «умом, буквально кишащим прекрасными вещами», он был заперт в «таре и трете» классной комнаты. Зиму он провел в Пойнт-Клир на заливе Мобил, вдыхая здоровье с морскими бризами и воздухом, который ароматно просачивался сквозь сосны.

Будучи клерком в отеле «Экчейндж» в Монтгомери, собственности его деда и дядей, он, возможно, нашел не более выгодное поле для своих «прекрасных вещей», чем в школьной комнате Джорджии, но даже в этом «сонном, дремотном и гудящем городе» была некоторая жизнь «поздно днем, когда девушки выходят одна за другой, сияют и движутся, точно так же, как звезды час спустя». Но Ланье был так же терпелив и сдержан в мире, как был храбр на войне, и он принял сонную жизнь Монтгомери так же, как принял романтику и приключения Форт-Бойкина, по воскресеньям играя на органе в Пресвитерианской церкви и проводя досуг за завершением «Тигровых лилий», начатых в дикие дни 63-го года на заливе Беруэлл. В 1867 году он вернулся в Мейкон, где в сентябре читал корректуру своей книги, своей единственной попытки написания романтики, в основном примечательной своим музыкальным элементом. Флейтовая игра автора вспоминается описанием игры героя на флейте: «Это как прогулка в лесу среди полевых цветов прямо перед тем, как вы войдете в какой-нибудь огромный собор».

Следующей зимой Сидни Ланье преподавал в Праттвилле, Алабама, городе, построенном на трясине Дэниелом Праттом, о котором один из его негров сказал, что его «Масса, казалось, был недоволен тем, как Бог создал землю, и он всегда раскапывал холмы и засыпал лощины». Праттвилл был маленьким промышленным городком, и Ланье был помещен там примерно так же уместно, как Арион был бы в жестяной мастерской, но он сохранил свой юмористический взгляд на жизнь, отступив от своего спокойствия настолько, чтобы сделать свои единственные попытки выразить в стихах свое политическое негодование, результаты чего он не считал поэзией, и они не появляются в сборнике его стихов. Его муза была лучше приспособлена к гармониям, чем к диссонансам жизни. Некоторые строки, написанные тогда, дают графическую картину условий на Юге в то время:

Юная Торговля мертва,

И смутный Труд угрюмо сидит в папоротнике на склоне холма

И складывает руки, которые не находят хлеба, чтобы заработать,

И склоняет голову.

В 1868 году, после женитьбы, Ланье занялся юридической практикой в офисе своего отца в Мейконе. В этом городе он выступил со своей красноречивой речью в память о Конфедерации 26 апреля 1870 года.

Ланье, для которого «Дом» означал все, что было лучезарного и радостного в жизни, писал Полу Гамильтону Хейну, что он «бездомен, как призрак Иуды Искариота». Он был брошен в странствующее существование из-за всегда безуспешной попытки найти достаточно сил, чтобы делать свою работу. В Брансуике он нашел место действия своих «Болотных поэм» в «длине, ширине и размахе болот Глинн», в которых он достигает глубины поэтического чувства и высоты поэтического выражения.

С горы Лукаут он писал Хейну, что около полуночи получил его письмо и стихотворение и прочитал стихотворение друзьям, сидевшим на крыльце, среди них был мистер Джефферсон Дэвис. С Аллеганских источников он писал жене, что новая сила и новое спокойствие «постоянно вспыхивают из ущелий, гор и ручьев в сердце и заряжают его, как молнии заряжают землю тонкими и небесными огнями». Душа Ланье принадлежала музыке больше, чем любой другой форме искусства, и больше, чем кто-либо другой, он связал музыку с поэзией и вечно меняющимися явлениями природы. Об идеальном дне в Мейконе он писал:

«Если бы год был оркестром, сегодняшний день был бы спокойной, страстной, ровной, интенсивной, тихой, полной, невыразимой флейтой в нем».

В ноябре 1872 года Ланье отправился в Сан-Антонио в поисках здоровья, которого не нашел. Кстати, он обнаружил доселе нераскрытые глубины чувств в своей «бедной старой флейте», которые заставили старого лидера «Мэннерхора», знавшего весь мир музыки, с энтузиазмом воскликнуть, что он «никогда не слышал, чтобы флейта аккомпанировала сама себе прежде».

Та часть его музыкальной жизни, которую Сидни Ланье отдал миру, была по большей части проведена в Балтиморе, где он играл в оркестре Пибоди, «Германия Мэннерхор» и других музыкальных обществах. Старый немецкий музыкант, который играл с ним в оркестре, сказал мне, что Ланье был лучшим флейтистом, которого он когда-либо слышал.

Именно в Балтиморе он также прочитал лекции, которые привели к его самым важным прозаическим произведениям: «Наука английского стиха», «Английский роман», «Шекспир и его предшественники».

В августе 1874 года в Саннисайде, Джорджия, среди одиночества заброшенных ферм, славы кукурузных полей и таинственной красоты леса, он написал «Кукурузу», первое из своих стихотворений, привлекшее внимание страны. Оно было опубликовано в «Липпинкотте» в 1875 году. Шарлотта Кушман была настолько очарована им, что разыскала автора в Балтиморе, и они стали хорошими друзьями.

На Сентр-стрит, 64, в Балтиморе Ланье написал «Симфонию», которая, по его словам, охватила его «около четырех дней назад, как настоящая лихорадка реки Джеймс, и с тех пор я нахожусь в смертельной дрожи от нее, день и ночь», что является единственным способом, которым настоящее стихотворение, настоящая музыка или настоящая картина могут когда-либо попасть в мир. Он говорит, что «будет рад, когда она будет закончена, ибо она поистине терзает все кости моего духа». Она появилась в «Липпинкотте» в июне 1875 года.

Ланье был на Сентр-стрит, 66, в Балтиморе, когда написал слова Столетней кантаты, которые, по его словам, он «пытался сделать такими же простыми и искренними, как мелодия Бетховена». Он писал другу, что не был обеспокоен тем, что газета написала, будто стихотворение Кантаты похоже на «сообщение от духа Нэта Ли через медиума из Бедлама». Это был «лишь маленький гротескный эпизод, как когда пересмешник прерывался посреди самых изысканных рулад и мелодий, чтобы мяукнуть, а затем снова начать свою песню».

В декабре того же года он был вынужден искать более мягкий климат во Флориде, взяв с собой поручение написать книгу о Флориде для компании «Дж. Б. Липпинкотт». По прибытии в Тампу он написал другу:

Тампа — это самое унылое собрание маленьких одноэтажных каркасных домов, которое только можно себе представить, и когда Мэй и я шли за нашим домовладельцем, который вел нас в отель «Ориндж Гроув», наши сердца падали все ближе и ближе к песку, через который мы тащились. Вскоре мы повернули за угол и были приятно удивлены, обнаружив себя перед большим трехэтажным домом со старыми укромными уголками, чистым и удобным на вид и окруженным апельсиновыми деревьями с полными плодами. У нас большая комната на втором этаже, выходящая на просторный балкон длиной пятьдесят футов, в который тянутся щедрые ветви прекрасного апельсинового дерева, протягивающие свои плоды прямо к нашим губам. Впереди нечто вроде открытой площади, содержащей красивую группу узловатых живых дубов, полных мха и омелы.

В мае он совершил экскурсию, о которой писал:

Для идеального путешествия Бог дал нам идеальный день. Маленький пароход «Мэрион» на Оклавахе — пароход, который ни на что в мире не похож так сильно, как на пенсакольского гофера с нелепо преувеличенной спиной — отправился из Палатки за несколько часов до рассвета, приняв пассажиров накануне вечером; и к семи часам такого майского утра, которое никакие слова не могли бы описать, если бы слова сами не были майскими утрами, мы проделали двадцать пять миль вверх по Сент-Джонсу до того места, где Оклаваха впадает в этот поток почти напротив Велаки, в ста милях выше Джексонвилла.

Именно в этом путешествии он увидел самую великолепную резиденцию, которую когда-либо созерцал, дом старого друга, аллигатора, который владел рядом таких дворцовых особняков и мог менять свое место жительства в любое время простым процессом переплывания из одного в другой.

СИДНИ ЛАНЬЕ. С фотографии, принадлежащей Г. У. Ланье

По возвращении в Балтимор он поселился на Лексингтон-стрит, 55, в четырех комнатах, устроенных по типу французской квартиры. Он упоминает газовую плиту, «на которой мой товарищ волшебным образом готовит лучший в мире кофе, и это, вместе со свежими яйцами (сваренными в той же удобной маленькой машинке), хлебом, маслом и молоком, составляет наш завтрак». 3 декабря он пишет из маленькой французской квартиры, сообщая, что «погрузился в работу и извлек на свет длинную рождественскую поэму для "Every Saturday"», балтиморского еженедельника. Поэма называлась «Тяжелые времена в Эльфленде». Он говорит: «Мы с женой ходили смотреть чудесный дом с восемью комнатами и множеством очаровательных приспособлений», арендная плата за который была меньше, чем за четыре комнаты.

В следующем месяце он пишет с Денмид-стрит, 33, из того самого восьмикомнатного дома, куда переехал, столкнувшись с необходимостью купить «по меньшей мере триста двадцать семь предметов домашнего обихода» и «нанять цветную женщину, которая готова износить мои ковры, сжечь мою плиту, заморозить мои водопроводные трубы и быть полезной в целом». Он упоминает, что написал пару стихотворений и часть эссе о Бетховене и Бисмарке, но его главная радость — новый дом, который наделил его достоинством налогоплательщика и плательщика за воду. Он придерживается мнения, что никакой человек не является богемным, если должен платить за воду и уличный налог.

Помимо поддержания своего нового статуса, он находит время и силы для обычной работы, и 30 января 1878 года пишет: «Я в основном работал над кое-какой неважной прозой ради заработка, но время от времени выпускаю короткое стихотворение, а в глубине души пишу свою "Жакерию"». К сожалению, «Жакерия» осталась в глубине его души, за исключением двух песен — это все, что у нас есть, чтобы судить о том, какой волнующей могла бы стать в нашей литературе презентация пробуждения «Жака-Простака» в XIV веке, этого раннего предвестника более страшного пробуждения в девяносто третьем году.

Во второй половине года Ланье жил на Сент-Пол-стрит, 180, и в декабре написал другу:

«Смерть Бейярда Тейлора вырезает огромный кусок из мира... Кажется лишь, что он отправился в какую-то другую Германию, немного дальше... Он был таким прекрасным парнем, что почти думаешь, будто он мог бы уговорить Смерть и заставить ее отказаться от своего удара».

У дома Бейярда Тейлора, где гостил Ланье, росли два огромных каштана, очень любимых обоими поэтами. Миссис Тейлор писала, что одно из деревьев погибло вскоре после смерти своего владельца-поэта. Другое продержалось до недолгого времени после ухода Ланье. Именно в связи со строками «Кантаты», написанной в балтиморском доме южного поэта, поэты-друзья начали долгую серию писем, которые приятно читать зимним вечером, когда ветры сражаются с миром снаружи, огонь красно отсвечивает в открытом камине, лампа мягко горит на библиотечном столе, и все вокруг располагает к поэтическим грезам.

12 ноября 1880 года Сидни Ланье написал своему издателю письмо с признательностью за прекрасную работу над его томом «Король Артур для мальчиков». Оно датировано Норт-Калверт-стрит, 435 — это последний балтиморский адрес, который нам известен.

Признание, которого Сидни Ланье добился как первый флейтист в оркестре Института Пибоди, привело к предложению занять место в оркестре Томаса, которое состояние его здоровья не позволило ему принять.

Летом 1880 года была опубликована его «Наука английского стиха». «Шекспир и его предшественники» стали результатом его работы с классами по елизаветинской поэзии. «Английский роман» — это курс лекций на тему «Личность, иллюстрированная развитием художественной литературы», прочитанный в Университете Джонса Хопкинса зимой 1880–81 годов. Читая напечатанную работу, поражающую своей глубиной и силой, мы не осознаем, что его жена записывала лекции под его шепот, и что слушатели, внимая ему, дрожали от страха, что с каждым предложением этот глубокий музыкальный голос может умолкнуть навсегда. Все это время он работал над лекциями и книгами для мальчиков, хотя, как он говорил: «тысяча песен поют в моем сердце, которые наверняка убьют меня, если я не выскажу их в скором времени». Одну из тысячи, «Восход», он произнес, когда температура в 104 градуса сжигала его жизнь, но она полна восторга перед рассветом.

Поэта увезли к соснам Северной Каролины в надежде, что они поделятся с ним своей силой. Но песня ветра в их качающихся ветвях убаюкала его для последнего земного сна. 7 сентября узкий поток его земного существования стал шире и глубже и триумфально влился в великий океан Вечной Жизни.

«ПОЭТ СОСЕН»

ПОЛ ГАМИЛЬТОН ХЕЙН

«Почему ваши соотечественники не все поэты, окруженные такими прекрасными вещами, которые должны их вдохновлять?» — спросил я молодого швейцарца.

«Потому, — ответил он, — что мои люди так привыкли к красоте, что она не оказывает на них никакого влияния».

Они никогда не знали ничего, кроме красоты: не было резких контрастов, которые могли бы столкнуться, подобно кремню, и высечь искры божественного огня.

Если бы красота старого Чарлстона произвела такой же негативный эффект, южная литература понесла бы невосполнимую утрату — если можно считать утраченным то, чем никогда не владели. Столетиями Королева Моря стояла в видении великолепия, бушующие волны Атлантики разбивались у ее ног, вечное солнце венчало ее царственное чело. Ее сады были величественны олеандрами и гранатами, блистали нарциссами и гиацинтами, миртами и гардениями. Розы старых времен, Ланкастеры и Йорки, и сладкая розовая коричная роза источали аромат давно минувших дней. Холмы, окружавшие ее, были белоснежными от роз чероки и благоухали жасмином и жимолостью. Ее жители обитали в особняках, в коридорах которых предки-призраки со времен Колониальной эпохи несли стражу.

В старом Чарлстоне, история которого уходит почти на столетие до Революции и простирается до начала шестидесятых — старом Городе-Королеве у Моря, который теперь мало кто помнит, — существовал круг единомышленников-творцов как раз перед тем, как первый выстрел у форта Самтер возвестил о разрушении прежней жизни колониального города. Уильям Гилмор Симмс был главой и наставником этой блестящей маленькой группы, а гораздо более молодые Пол Гамильтон Хейн и Генри Тимрод были теми пламенными душами, которые давали ей ментальное электричество, необходимое для обеспечения движущей силы. Через все грядущие дни испытаний и невзгод, стремлений и поражений, наблюдения с башен высоких достижений или лежания ничком в долине неудач, никто из этого маленького круга никогда не терял золотого воспоминания о тех волшебных вечерах в доме романиста и поэта, мыслителя и мечтателя Уильяма Гилмора Симмса, интеллектуального отца их всех.

В то время в старом городе был еще один живописный дом, отсылающий к колониальным временам — величественный, окруженный верандами, окутанный той завораживающей атмосферой истории и поэзии, которая известна только этим старым жилищам среди всех построек Нового Света: дом южного поэта природы Пола Гамильтона Хейна. Его многооконный фасад весело смотрел на широкую лужайку, сияющую цветами ушедшей моды, любимыми поэтами старых времен, и яркую зеленью, которая поддерживала вечное лето вокруг исторического жилища. Этот прекрасный дом дореволюционной постройки был сожжен во время бомбардировки Чарлстона, и вместе с ним была уничтожена библиотека, бывшая гордостью сердца поэта.

В этом старом доме Поэт Сосен родился в семье, которая оглядывалась на начало XVIII века, когда Чарлстон был молод, сиял красотой своего рождения в лесах Нового Света, гордо нося тиару своей верности Королю и Короне. Оглядываясь назад по дороге, пролегающей между первым Хейном, который помог сделать старый город воспоминанием, достойным бережного хранения на страницах истории, и картиной на холсте современности, вызывающей восхищение, и молодой душой, которая смотрела поэтическим взором на начало новой эры, видишь длинную череду блестящих имен и могущественных фигур.

Пол Хейн был внучатым племянником «мученика Хейна», который подарил Чарлстону ее единственную подлинную историю о привидениях, местом действия которой был кирпичный дом, стоявший до 1896 года на углу Атлантик-стрит и Митинг-стрит. Полковник Айзек Х. Хейн, солдат Революции, получил условно-досрочное освобождение, чтобы быть со своей умирающей женой. Находясь на свободе, он получил приказ сражаться против своей страны. Вместо того чтобы пойти на преступление измены, он нарушил условия освобождения, был схвачен и приговорен к смерти. Из ее прекрасной гостиной с панелями из красного дерева в том старом доме, где пересекаются две улицы, его невестка, которая ходила с двумя его маленькими детьми молить о его жизни, смотрела, как он проходил по пути из подвала старой Таможни, использовавшейся тогда как тюрьма, к виселице. «Вернись, вернись к нам!» — взывала она в агонии горя. Идя дальше, он ответил: «Если смогу, я вернусь». Говорят, что его старая негритянка-няня, для которой он всегда был «мой ребенок», выбежала к воротам с игрушками, которые она нежно хранила с тех пор, как они были для него неотразимым соблазном, крича: «Вернись! Вернись!». На оба призыва его сердце отозвалось такой тоской, что, когда душа освободилась, старый дом снова узнал этот шаг и голос. С тех пор, когда наступали сумерки, любой, стоявший у того окна, слышал призрачный голос с улицы внизу и шаги на лестнице и в холле; шаги того, кто приходит — но никогда не уходит.

Дядя Пола Гамильтона Хейна, полковник Артур П. Хейн, сражался под командованием Джексона в Новом Орлеане, а впоследствии был сенатором Соединенных Штатов. Пол был племянником Роберта Ю. Хейна, чья карьера государственного деятеля и оратора принесла ему славу, не поблекшую с годами. У этого дяди Пол нашел дом в своем осиротевшем детстве.

О его отце-моряке, лейтенанте Хейне, его смутное воспоминание обретает форму в стихотворении, одна строфа которого дает нам представление о жизни и смерти храброго моряка:

Он погиб не в бою и не в пламени,

Лавровый венок не покоится на его гробнице;

И все же на суровом пути долга он встретил свою судьбу;

Жизнь героическая, хотя и не обвенчанная со славой.

Хотя он жалобно сетует:

Никогда в детстве я беззаботно не вскакивал,

Чтобы поймать голос отца или взобраться к нему на колени,

все же

Любовь нарисовала его зыбкий облик в моей душе,

Пока через медленный рост он не стал совершенным целым

Ясных представлений, просветляющих сердце и разум.

Это ясное представление оставалось пожизненным сокровищем в сердце поэта.

Через великий коридор предков прошел Пол Гамильтон Хейн, с душой, украшенной всеми драгоценными камнями характера и мысли, которые сверкали в длинной галерее, через которую он проследовал в земной свет.

В школе мистера Коутса в Чарлстоне он был подготовлен к поступлению в Чарлстонский колледж, простое, узкое здание с шестью строго классическими колоннами, поддерживающими фасад. Оно стояло на фундаменте «старых кирпичных казарм», удерживаемых колониальными войсками во время шестинедельной осады двенадцатью тысячами британских регулярных войск под командованием сэра Генри Клинтона.

Хейн утолял голод и жажду своего пытливого и пылкого ума, просматривая книги в Чарлстонской библиотеке на Брод-стрит и Черч-стрит. Может быть, иногда, по пути в это дружелюбное место, он проходил мимо старого дома на Черч-стрит, который когда-то укрывал генерала Вашингтона; солидное трехэтажное здание с декоративной отделкой, которое могло бы заставить его более позднее использование в качестве пекарни казаться неуместным для всех, кроме шеф-поваров с высокими идеалами своего искусства.

Библиотека старого Чарлстона состояла в основном из английской классики и литературы Франции старых времен, когда Европа поставляла нам нечто большее, чем анархию, одежду и титулы с распродаж. Образец «Молодой Америки» того раннего дня спросил старого джентльмена: «Почему вы всегда читаете этого старого Монтеня?». Ответ был: «Почему, дитя мое, в этой книге есть все, о чем джентльмену нужно думать», с деликатным добавлением: «Впрочем, это не книга для маленьких девочек». Если мы находим в нашем кругу поэтов определенную величественность стиля, которую вряд ли можно ожидать в несколько новой республике, от которой можно было бы ожидать, что она будет метаться в поисках идеи и захватывать ее внезапным ударом, на манер ополченцев, ловящих «красномундирника» в Лексингтоне; если мы замечаем в их письме выражения старого мира, которые тонко манят нас, подобно аромату лаванды из давно закрытого сундука с бельем, мы можем приписать это тому факту, что аристократический старый Чарлстон, хотя и первым заявил о своей независимости от политического ярма, все же упорно цеплялся за литературные идеалы Старого Света.

На Митинг-стрит находился Зал Библиотеки Учеников, где Глидден вел своих слушателей через хитросплетения египетской археологии. Здесь Агассис иногда читал лекции по зоологии, и наш юный поэт мог наблюдать, как животные из джунглей взбираются на классную доску от прикосновения того, что в любой другой руке было бы лишь куском мела, но стало магической творческой силой под руководством этого волшебника науки. Здесь он мог следить вместе с Теккереем за переменчивыми судьбами и этическими причудами королевских Георгов. Его поэтическая душа могла воспламениться огнем «Гамлета» Макриди, когда, думая, что он уже слишком далеко спустился по склону жизни, чтобы оглядываться на дни юного датчанина, он доказал, что в его душе все еще есть сияние старых времен, прочитав роль так, как мог только Макриди. В этом старом зале он мог смотреть на картины, которые вдохновили его на создание собственных картин, светящихся мягко тонированными словесными красками.