«Жизни алхимических философов»

«Дело не в том, что вы недостойны привязанности самой благородной женщины в мире, но вы становитесь недостойны ее, посвящая себя служению той, которая является наименьшей из всех. Возможно ли, что интеллект, созданный только для Бога и освещенный, как он есть, может быть столь слеп в этом вопросе?»

«Оставьте же страсть, которая лишает вас вашего врожденного благородства. Не очерняйте свою репутацию погоней за объектом, которым вы никогда не сможете обладать. Я могла бы ужасно разочаровать вас, показав, что то, чем вы так восхищаетесь, скорее должно вызывать отвращение. И все же будьте уверены, что я люблю вас тем более истинно, чем больше кажется, что я не обращаю на вас внимания».

Это письмо лишь подлило масла в огонь в груди Раймунда Луллия, пока, когда другие средства не помогли, дама, все еще действуя по совету мужа, вызвала своего любовника к себе и показала ему свою грудь, которая была почти съедена раком, откуда исходил неприятный запах.

«Посмотри на то, что ты любишь, Раймунд Луллий», — воскликнула она со слезами на глазах. — «Подумай о состоянии этого жалкого тела, в котором твой дух сосредоточил все свои надежды и удовольствия, и тогда покайся в своих бесполезных попытках; оплачь время, которое ты потратил впустую, преследуя существо, которое ты нежно считал совершенным, но которое имеет столь ужасный изъян! Измени эту бесполезную и преступную страсть на святую любовь, направь свои привязанности к Творцу, а не к твари, и в обретении вечного блаженства приложи теперь те же усилия, которые ты до сих пор тщетно тратил, чтобы вовлечь меня в свою глупую страсть!»

Это зрелище уже растопило сердце Раймунда Луллия и вернуло его к разуму. Выразив благородной даме, как глубоко он сочувствует ее несчастью, он удалился из дома, устыдившись страсти, которую задумал, и, добравшись до дома, переполненный смятением, бросился к подножию распятия и поклялся отныне посвятить себя служению одному лишь Богу. Он провел более чем обычно спокойную ночь, будучи наполненным этой ревностной решимостью, и говорят, что ему явилось видение Христа, сказавшего: «Раймунд Луллий, отныне следуй за мной!» Это видение повторялось несколько раз, и он счел его указанием на Божественную волю. Раймунду было в это время около тридцати лет; он занимал одно из самых благородных положений при дворе и мог бы претендовать на любую честь для себя или своей семьи. Он решил, тем не менее, отречься от мира и вскоре устроил свои дела, разделив часть своего состояния между семьей так, чтобы они могли жить достойно, сохранив небольшую часть для своих личных нужд и распределив остальное среди бедных. Его планы в этом деле были выполнены столь пунктуально, что его обвинили в том, что он бросается из одной крайности в другую.

В этот период, как говорят, он совершил паломничество к святому Иоанну в Галисию и уединился там. Он вернулся в свое время на Майорку и принял религиозный обет, но, однако, не принял религиозную жизнь. Он удалился в небольшое жилище на горе Ранда, владение, которое не было включено в общую распродажу его имущества. Здесь он заболел и был утешен двумя видениями Спасителя.

После перемены в жизни первым благом, которое он просил у Бога, было так осветить его разум, чтобы он мог составить книгу, способную полностью уничтожить заблуждения Магомета и заставить неверных, путем добрых и твердых рассуждений, принять веру Иисуса Христа. В ответ на эту молитву он осознал, как утверждается, совершенное духовное озарение и мгновенно стал способен мощно рассуждать на все темы, так что отныне он слыл великим и тонким доктором как в человеческих, так и в божественных науках. Более трезвый отчет сообщает нам, что «он подготовился к труду по обращению магометан, изучая их книги на арабском языке», и что его подготовка продолжалась в течение шести лет. Согласно другому авторитету, это миссионерское рвение датируется не ранее 1268 года — через три года после его реформации, — когда в другом из своих видений он увидел на листьях мирта или мастикового дерева определенные знаки, которые напоминали турецкие или арабские символы. Проснувшись, он счел себя призванным к миссии среди язычников.

Убежденный, говорит один из его биографов, что Дух Божий не вдохновил его Небесной Наукой, чтобы оставить ее бездействовать, и что он предал бы свое призвание, если бы его свет был скрыт под спудом, он решил отправиться в Париж и там опубликовать вечные истины, которые были ему открыты. Другие предполагали, что, предпринимая это путешествие, он просто искал обучения латинскому языку в одном из центров образования. Несколько его трактатов по философии, теологии, медицине и астрономии, однако, относятся к этому периоду, так же как и некоторые работы по алхимии, но этот вопрос получит адекватное рассмотрение в дальнейшем.

Все еще преисполненный евангелизаторского и миссионерского рвения, он нанял молодого араба в качестве своего камердинера, чтобы совершенствоваться в разговорном арабском языке; но тот, обнаружив, что его господин намерен разрушить божественные принципы Корана и проповедовать против святого закона Магомета, благочестиво решил убить его и однажды вонзил кинжал ему в грудь. Он попытался повторить удар, но Раймунд Луллий, раненый и истекающий кровью, сумел обезоружить его, возможно, с помощью святого и своевременного анахорета, который выдвигается в этот критический момент одним из биографов. Молодой араб был заключен в тюрьму с неохотного согласия его чрезмерно великодушного господина, который, по-видимому, не стал предпринимать дальнейших действий против него; но несчастный магометанский энтузиаст был настолько подавлен досадой из-за провала своего героического замысла уничтожить любой ценой непримиримого врага пророка, что удавился в своей темнице в припадке бессильной ярости.

Именно после этого эпизода и после выздоровления Раймунда Луллия от насилия его камердинера, согласно другому историку, он удалился на гору Ранда, и тогда, и только тогда, он получил от Отца Светов то новое озарение, которое другие приписывали ему гораздо раньше. Это был, вероятно, второй визит, нанесенный его балеарскому уединению; он пробыл там семь месяцев, «всегда поглощенный молитвой и беседуя, как ему казалось, постоянно с ангелами, чьи утешения он получал — утешения», говорит благочестивый писатель, «которые душа действительно может осознать, но которые губы не могут достойно описать».

Покинув свое уединение, он решил отправиться в Рим, чтобы убедить Его Святейшество основать в Европе несколько монастырей, где монахи были бы заняты изучением и преподаванием языков, чтобы распространять повсюду Евангелие Иисуса Христа и трудиться для обращения неверных. Но Гонорий IV, от чьего благочестия он ожидал всего, умер, как только Луллий достиг Рима, и поэтому он вернулся в Париж, где публично объяснил свое Общее или Универсальное Искусство для приобретения всех наук. Из Парижа он отправился в Мон-Пелен, где также преподавал и писал; оттуда в Геную, где перевел свое «Art Inventif» на арабский язык. Из Генуи он снова направился в Рим, но, видя, что невозможно достичь своих целей из-за препятствий, которые возникали в Священном Дворе, он вернулся в Геную, намереваясь отправиться в Африку и лично трудиться для обращения неверных. Он договорился с владельцем судна, погрузил свои книги на борт вместе с другими необходимыми для путешествия вещами, но, когда он сам был на грани посадки, видение всех опасностей, с которыми он собирался столкнуться, так подействовало на его разум, что он был лишен даже способности ходить и был вынужден отказаться от своего намерения. Его вещи были, следовательно, возвращены ему, и с ними он снова вошел в Геную посреди толпы бродяг, которые насмехались над его слабостью. Будь то следствие этой насмешки или из-за стыда за свою трусость, он опасно заболел. В канун Пятидесятницы 1291 года его принесли в монастырь братьев-проповедников и оказали уход, которого требовало его состояние. Он принял последние таинства и продиктовал свое последнее завещание; тем не менее, ему суждено было выздороветь, и едва восстановив силы, чтобы исправить свою предыдущую ошибку, он сел на первое судно, направлявшееся в Тунис. Во время плавания он составил свою «Общую табуляцию наук».

Сразу по прибытии в Тунис он провел конференции с теми, кто был наиболее эрудирован в законе Магомета. Он доказал, по крайней мере к своему собственному удовлетворению, что они находятся в заблуждении и тьме, и что истина на стороне Иисуса Христа. Он был обвинен перед королем Туниса в совращении народа, был арестован, брошен в тюрьму и в конечном итоге приговорен к смерти. Но ученый арабский священник, покоренный его аргументами, добился его помилования при условии немедленного отъезда. Он покинул город посреди оскорблений и позора толпы, с запретом возвращаться под страхом неминуемой смерти.

В 1293 году он прибыл в Геную из этой катастрофической миссии, и, по-видимому, немедленно направился в Неаполь, где оставался до понтификата Целестина V, публично преподавая свою «Ars Magna» и «Arbor Scientiarum». В декабре 1294 года он отправился в Рим, чтобы убедить Папу послать миссионеров к неверным, и, по-видимому, добился основания нескольких колледжей для изучения восточных языков. Более того, Парижский университет аутентичным актом принял и рекомендовал использование его краткого метода приобретения знаний и некоторые из его наиболее важных философских доктрин. Тем не менее, его миссионерские усилия не были в целом успешными, и он снова странствовал с места на место, опровергая еретиков. Он отправился в Монпелье, где был принят с отличием Раймундом Гофреди, генералом ордена святого Франциска. Он получил письма об ассоциации как благодетель ордена, начальники которого были поставлены под его руководство, и он преподавал свой метод в их домах. Он проповедовал на Кипре против несториан и грузин, стремясь вернуть их в лоно Церкви. Он обращался за помощью в своих многообразных предприятиях к королям Франции, Сицилии, Майорки и Кипра, но, как правило, тщетно.

В 1308 году он вернулся в Париж, где беседовал со знаменитым Иоанном Дунсом Скотом, который известен как тонкий доктор. Он имел удовлетворение обнаружить, что король Филипп Красивый распорядился преподавать восточные языки в Парижском университете. Это побудило Раймунда в следующем году отправиться к Фердинанду IV, королю Кастилии, чтобы убедить его объединиться с королем Франции для освобождения Святой Земли, но это часто повторяемое и неизменно катастрофическое и бесполезное предприятие, к счастью, не было предпринято. Он снова отважился отправиться в Африку, высадился в Боне, том древнем Гиппоне, который был епархией святого Августина, и, несмотря на сопротивление его магометанских жителей, преуспел в обращении семидесяти последователей философа Аверроэса. Оттуда он отправился в Алжир и обратил многих, что навлекло на него преследование властей. Ему в рот вставили узду, как если бы он был лошадью, и он был лишен таким образом свободного пользования речью в течение сорока дней; затем он был публично избит и изгнан из королевства. У него не было другого пути, кроме как вернуться в Тунис, где его ждал смертный приговор, но он оставался скрытым и вскоре после этого направился в Бужи. Там он опроверг доктрины магометанских священников, успешно избегая бесчисленных смертельных ловушек, приготовленных людьми против него по наущению их религиозных учителей. В конце концов он был брошен в жалкую темницу, где мог бы погибнуть, но ходатайства некоторых генуэзских купцов добились для него лучшей тюрьмы, в которой он был заключен в течение шести месяцев. Здесь магометанские доктора приходили к нему толпами, чтобы убедить его принять их закон, обещая ему самые заманчивые вознаграждения — рабов, дворцы, богатство, красивых женщин и дружбу короля. «Результат», — говорит один из биографов Луллия, — «был таков, что они были почти убеждены принять Его закон, Того, Кто один мог обещать им вечное блаженство».

Ворота тюрьмы Раймунда были наконец распахнуты, и, как нарушителю общественного спокойствия, ему было предписано немедленно покинуть эти края. Выдающийся странник сел на генуэзское судно со своими книгами и бумагами, но потерпел крушение в десяти милях от города Пизы, едва спасшись с потерей всего своего имущества. В Пизе он заболел и был окружен заботой доминиканцев. По выздоровлении он возобновил свое публичное преподавание. Обращение магометан и завоевание Святой Земли все еще оставались его главными целями, и он столь красноречиво убеждал жителей Пизы учредить орден христианских рыцарей для освобождения Иудеи, что они отправили его с письмами к Святому Отцу; он был уполномочен жителями Генуи аналогичными документами и нес также добровольное предложение дам этого города внести на столь благочестивую и похвальную цель значительную сумму денег. С этими заверениями он искал Папу в Авиньоне, представил свои письма и добавил самые мощные доводы от себя, чтобы убедить его провозгласить новый крестовый поход. Естественно, он ничего не добился от Папского двора, и он удалился в Париж, опечаленный своей неудачей и холодностью прелатов Церкви. Он продолжал писать и преподавать, и в октябре 1311 года, услышав, что в Вене будет созван вселенский собор, он счел это благоприятной возможностью и предстал перед ним, чтобы потребовать трех вещей: 1. Учреждения нескольких монастырей, состоящих из ученых и мужественных людей, которые, желая подвергнуть свои жизни опасности в споре за Христа, находили бы удовольствие в изучении языков, чтобы более эффективно публиковать Евангелие. 2. Сокращения всех военных орденов в христианском мире в один орден, чтобы, живя по одному религиозному правилу и будучи вдохновленными одними и теми же желаниями, они могли все сражаться с сарацинами и, подавляя все семена ревности, все эгоистичные интересы, путем похвального соперничества, с истинным христианским благочестием, стремились освободить Святое Место из рук нечестивцев. 3. Осуждения авторитетом Папы и Собора всех работ Аверроэса, используемых в христианских колледжах и школах, потому что они были отчетливо и прямо противоположны доктринам истинной религии. Чтобы пролить больше света на этот последний пункт, он составил трактат под названием «De Natale Pueri». Он снова потерпел неудачу и вернулся в Париж, ничего не достигнув. С непоколебимым упорством он снова принялся более усердно, чем когда-либо, за сочинение книг на латинском, испанском и арабском языках для назидания верных и наставления сарацинов. Он стал, действительно, одним из самых плодовитых авторов в мире, и когда, устав от покоя писем, он вернулся на Майорку, будучи уже в преклонных годах, он сел, несмотря на опасность, на судно до Туниса, надеясь тайно работать над обращением его жителей.

Согласно другому свидетельству, он публично провозгласил свое возвращение, восклицая: «Разве вы не помните, что я тот самый человек, которого ваши князья некогда изгнали из этой страны и из Туниса, опасаясь, что я озарю ваши души истинами нашей святой религии, к которой у вас уже была некоторая склонность? Единственная надежда на ваше спасение и решение, которое я принял — претерпеть все муки мира ради любви к моему Богу, — ведут меня обратно к вам, чтобы вы поступили со мной, как пожелаете».

Так или иначе, его возвращение было обнаружено; народ, как один человек, восстал против него и, осыпав его поношениями и жестокими оскорблениями, погнал его камнями из города к порту, где он и пал, несчастный, сраженный ими.

Согласно многочисленным биографам, некие купцы, то ли с Майорки, то ли из Генуи, проплывая мимо Туниса в ночь этой катастрофы, увидели близ порта великий свет в форме пирамиды. Свет этот, казалось, исходил от груды камней, и, желая узнать причину, они пристали к берегу на лодке и таким образом наткнулись на драгоценное тело Раймунда Луллия, которого, несмотря на его обезображенное состояние, они немедленно узнали.

Однако М. Э. Ж. Делеклёз, писавший в Revue des Deux Mondes, приводит то же повествование, лишенное налета чудесного: «Наступила ночь, и тело Раймунда Луллия осталось на морском берегу. В течение всей этой ужасной сцены никто из новообращенных, и тем более европейские христиане, пребывавшие тогда в городе, не осмелились защитить миссионера или хотя бы заступиться за него. Однако некие генуэзские купцы, желая воздать последние почести его телу, под покровом темноты приплыли на лодке, чтобы забрать его. При исполнении этого благочестивого долга они заметили, что Раймунд Луллий еще дышит. Они поспешно перенесли его на свой корабль и немедленно отплыли на Майорку, в виду которой этот святой и ученый муж скончался 29 июня 1315 года в возрасте восьмидесяти лет».

Уже было сказано, что Раймунд Луллий был одним из самых плодовитых писателей своего или любого другого времени. Следующий список его трудов приводится Альфонсо де Проазой в 1515 году и воспроизводится А. Перроке:

Names of Subjects. No. of Treatises.

On the Ars Veritatis Demonstrativus, 60

Grammar and Rhetoric, 7

Logic, 22

On the Understanding, 7

On Memory, 4

On Will, 8

On Moral and Political Philosophy, 12

On Law, 8

Philosophy and Physics, 32

Metaphysics, 26

Mathematics, 19

Medicine and Anatomy, 20

Chemistry, 49

Theology, 212

Total number of treatises, 486

Этот список принимается без подозрений или критики М. Делеклёзом, но поскольку Раймунд Луллий начал писать лишь в 1270 году, а умер самое позднее в 1318 году, этот расчет требует от нас предположить, что он создавал по десять трактатов каждый год без перерыва в течение сорока восьми лет, что было бы совершенно невозможно для самого затворнического, преданного книгам студента, а Раймунд Луллий был человеком неутомимой деятельности, как это в изобилии показывают факты его странствующей жизни. Автор в Biographie Universelle (Париж, 1820) делает по этому поводу следующие уместные замечания: «Некоторые из его биографов увеличили число его трактатов до нескольких тысяч. Более умеренные сократили их с пятисот до трехсот, которые разбросаны по библиотекам Майорки, Рима, Барселоны, Сорбонны, Сен-Виктора и картезианского монастыря в Париже; но едва ли можно найти две сотни, различающиеся по своим названиям и первым словам произведения; и это число должно быть еще более уменьшено, поскольку разница между некоторыми из них весьма незначительна, поскольку главы выдавались за названия отдельных работ, а объяснения профессоров или учеников часто ошибочно принимались некритичными писателями за уроки мастера».

Теперь великая проблема в полной превратностей жизни просвещенного теософа и обладателя универсальной науки, который столь насильственно погиб в Тунисе или Бужи в деле своего Учителя, заключается в следующем: следует ли отождествлять его с тем Раймундом Луллием, которого Элифас Леви называет «великим и возвышенным адептом Герметического искусства», который, как говорят, делал золото и розовые нобли для некоего Эдуарда, короля Англии, и который оставил после себя, как памятники своего несравненного алхимического мастерства, те всемирно известные трактаты, завещания и кодицилы, которые, справедливо или нет, приписываются под названием «химия, 49 трактатов» героическому мученику с Майорки. По этому важному пункту уже цитировавшийся автор в Bibliothèque Universelle свидетельствует, что «работы по алхимии должны быть отнесены к другому Раймунду, из Ферраго, еврейскому неофиту, который жил после 1315 года и с которым Авраам Бзовий смешал первого, приписав ему некоторые положения, осужденные Григорием XI». И далее: «Работы по алхимии, приписываемые ему, слишком противоречат евангельской бедности человека, который отрекся от всего в своем рвении к религии Иисуса Христа и который во многих местах протестует против химеры философского камня, разыскиваемого в его время Арнольдом де Виллановой, чьим учеником он, как предполагалось, был. Обстоятельства и даже даты в нескольких из этих книг — из которых та, что о естественной мудрости, адресована Эдуарду III — доказывают, кроме того, что они должны быть отнесены к более поздней эпохе».

Проблема эта чрезвычайно трудна для решения и должна быть рассмотрена достаточно подробно.

Раймунд Луллий отправился в Вену, чтобы присутствовать на вселенском соборе Церкви в 1311 году. Утверждается, что, находясь в этом городе, он получил письма от Эдуарда, короля Англии, взошедшего на престол в 1307 году, и от Роберта, короля Шотландии, которые оба с большой настойчивостью приглашали его посетить их королевства. Надеясь побудить этих принцев помочь ему в его планах против неверных, он вскоре прибыл в Лондон в сопровождении Джона Кремера, аббата Вестминстерского.

Говорят, что этот священнослужитель был одним из самых знаменитых герметических художников своего века. Он работал тридцать лет, чтобы достичь цели алхимии, но неясности герметических писателей, которые он не мог прояснить, завели его в лабиринт ошибок. Чем больше он читал, тем больше изумлялся; наконец, устав от потери своих денег и, что еще важнее, своего драгоценного времени, он отправился в путешествие и имел счастье встретить Раймунда Луллия в Италии. С ним он завязал тесную дружбу, оставаясь некоторое время в его обществе, назидаемый его покаянной жизнью и просвещаемый его философскими беседами. Адепт, хотя и говорил об алхимии, однако не хотел полностью раскрывать существенные моменты операции. Кремер был вкрадчив и ласков; он заметил, что рвение Луллия к обращению неверных распространяется на ложный энтузиазм разжигания открытой войны против магометан, и легко убедил его посетить Англию в надежде на помощь короля Эдуарда. Адепт поселился со своим другом в Вестминстерском аббатстве, где он работал и довел до совершенства камень, который Кремер так долго безуспешно искал. Он был должным образом представлен королю, который, будучи заранее осведомлен о талантах прославленного чужеземца, принял его с уважением и вниманием.

Когда он «сообщил свои сокровища», единственным условием, которое он поставил, было то, чтобы они не были потрачены на роскошь двора или на войну с христианским принцем, но чтобы король лично отправился с армией против неверных.

Эдуард, под предлогом оказания чести Раймунду, предоставил ему апартаменты в лондонском Тауэре, где адепт повторил свой процесс. Он трансмутировал неблагородный металл в золото, которое было отчеканено на монетном дворе в шесть миллионов ноблей, каждый из которых стоит три фунта стерлингов в наши дни. Эти монеты хорошо известны антикварам под названием розовых ноблей. При пробирном анализе они оказываются более чистым золотом, чем якобусы или любая другая золотая монета, изготовленная в те времена. Луллий в своем последнем завещании заявляет, что за короткое время, находясь в Лондоне, он превратил двадцать две тонны ртути, свинца и олова в драгоценный металл.

Его пребывание в Тауэре оказалось лишь почетным заключением, и когда Раймунд удовлетворил желания короля, последний проигнорировал цель, которую адепт так стремился увидеть исполненной, и, чтобы вернуть себе свободу, Луллий был вынужден тайно бежать, после чего он быстро покинул Англию.

Кремер, чьи намерения были искренними, был не менее опечален, чем Раймунд, таким исходом событий, но он был подданным своего государя и мог лишь стонать в безмолвии. Он заявляет о своем крайнем огорчении в своем завещании, и его монастырь ежедневно возносил молитвы Богу об успехе дела Раймунда. Аббат жил долго после этого и застал часть правления короля Эдуарда III. Ход операций, который он предлагает в своем завещании с видимой искренностью, не менее завуалирован, чем у самых темных авторов.

Теперь, во-первых, эта история не согласуется сама с собой. Если Раймунд Луллий был в Вене в 1311 году, как Джон Кремер ухитрился встретить его в Италии примерно в то же время? Во-вторых, вся история относительно изготовления розовых ноблей — это серия ошибок. Королем, который взошел на престол Англии в 1307 году, был Эдуард II, а розовые нобли впервые появляются в истории нумизматики во время правления Эдуарда IV, в 1465 году.

«На пятый год правления короля, по другому контракту с лордом Гастингсом, золотые монеты были снова изменены, и было приказано, чтобы из фунта золота изготавливалось только сорок пять ноблей, вместо пятидесяти, как в два предыдущих правления. Это вернуло вес нобля к ста пятидесяти гранам, каким он был с 1351 по 1412 год, но его стоимость была поднята до 10 шиллингов. В то же время было приказано изготовить новые монеты с изображением ангелов, шестьдесят семь с половиной штук из фунта золота, и каждая стоимостью 6 шиллингов 8 пенсов — то есть новый ангел, который весил восемьдесят гран, должен был быть той же стоимости, что и нобль, который весил сто восемь гран. Новые нобли, чтобы отличить их от старых, назывались розовыми ноблями, от розы, которая отчеканена на обеих их сторонах, или риалами, или роялями, название, заимствованное у французов, которые дали его монете, несшей фигуру короля в его королевских одеждах, чего английские риалы не делали. Несмотря на неуместность, однако, название рояль было дано этим 10-шиллинговым монетам не только народом, но также в нескольких статутах королевства».

В-третьих, завещание, приписываемое Джону Кремеру, аббату Вестминстерскому, которому мы обязаны главным рассказом о визите Луллия в Англию, является совершенно подложным. Ни один человек, носивший это имя, никогда не занимал должность аббата в какой-либо период истории аббатства.

Единственная чеканка ноблей, которая приписывалась алхимии, была та, что произвел Эдуард III в 1344 году. Золото, использованное в этой чеканке, как предполагается, было изготовлено в Тауэре; адептом, о котором идет речь, был не Раймунд Луллий, а англичанин Рипли.

Был ли святой с Майорки сведущ в герметическом искусстве или нет, совершенно точно, что он не посещал Британские острова. Также точно, что в Ars Magna Sciendi, часть 9, глава об элементах, он утверждает, что один вид металла не может быть изменен в другой, и что золото алхимии имеет лишь подобие этого металла; то есть, это просто софистикация.

Поскольку все трактаты, приписываемые Раймунду Луллию, не могут быть его, и поскольку его странствующая и бурная жизнь могла дать ему мало возможностей для долгого курса экспериментов, которые обычно подразумеваются в поиске Великого Делания, разумно предположить, что его алхимические сочинения подложны, или что два автора, носившие одно и то же имя, были невежественно перепутаны. Что касается «еврейского неофита», о котором упоминает Biographie Universelle, никаких подробностей его жизни не приводится. Весь вопрос неизбежно окутан неопределенностью, но это момент немалой важности — впервые установить сказочный характер Завещания Кремера. Это произведение было впервые опубликовано Михаэлем Майером в его Tripus Aureus около 1614 года. Два трактата, которые сопровождают его, по-видимому, являются подлинными реликвиями герметической древности.

«Clavicula, или Малый ключ» Раймунда Луллия обычно считается содержащим главные секреты алхимического адептства; он проясняет другие трактаты своего автора и берется изложить все искусство без всякого вымысла. Трансмутация металлов зависит от их предварительного восстановления в летучую софическую ртуть, и единственные металлы, стоящие восстановления для достижения этой Первоматерии, — это серебро и золото. Эта ртуть, как говорят, суше, горячее и более переварена, чем обычное вещество, но ее извлечение окутано тайной и символизмом, а рецептам невозможно следовать из-за нехватки материалов, описанных столь уклончиво и обманчиво. В то же время ясно, что операции физические, и что материалы и объекты также физические, каковы моменты достаточны для нашей цели и могут быть легко проверены исследованиями.

Более того, алхимик, называющий себя Раймундом Луллием, был знаком с азотной кислотой и ее использованием в качестве растворителя металлов. Он мог образовывать царскую водку, добавляя нашатырь или поваренную соль к азотной кислоте, и он знал о ее свойстве растворять золото. Винный спирт был ему хорошо известен, говорит Груэлин; он укреплял его сухим карбонатом калия и готовил с его помощью растительные тинктуры. Он упоминает квасцы из Рокки, марказит, белый и красный меркуриальный осадок. Он знал летучую щелочь и ее коагуляции с помощью спирта. Он был знаком с купелированным серебром и первым получил масло розмарина путем дистилляции растения с водой.

FOOTNOTES:

Об этой болезни упоминает другой писатель с деталями чудесного рода: «Около 1275 года (хронология всех биографов — хаос путаницы) он заболел во второй раз и был доведен до такой крайности, что не мог ни отдыхать, ни принимать пищу. В праздник обращения святого Павла распятый Спаситель снова явился ему, прославленный и окруженный изысканнейшим благоуханием, которое превосходило мускус, амбру и все другие ароматы. В память об этом чуде в тот же день, в той же постели и месте, где он жил и спал, распространяется то же небесное благоухание».

Также рассказывается следующая вариация: «Обнаружив его еще живым, когда они несли его на корабль, купцы повернули обратно к Генуе, чтобы получить помощь, но они были чудесным образом перенесены на Майорку, где мученик скончался в виду своего родного острова. Купцы решили ничего не говорить о своей драгоценной ноше, которую они набальзамировали и сохранили религиозно, будучи преисполнены решимости перевезти ее в Геную. Трижды они выходили в море с ветром, который казался благоприятным, но столько же раз они были вынуждены вернуться в порт, что ясно доказывало волю Божью и вынудило их объявить о мученичестве человека, которого они почитали, который был побит камнями во славу Божью в городе Бужи (?) в год благодати 1318». Из этого рассказа видно, что место насильственной смерти Луллия, а также дата, когда она произошла, окутаны сомнением. Он родился при понтификате Гонория IV и умер, согласно Женебрару, около 1304 года; но автор предисловия к размышлениям отшельника Блакерна определенно фиксирует его кончину в праздник мученичества святых Петра и Павла, 29 июня 1315 года, и заявляет, что ему было восемьдесят шесть лет.

Например, Жан-Мари де Вернон, который расширяет списки примерно до трех тысяч и, следуя отцу Пасифику де Провансу, продлевает его жизнь открытием универсального лекарства.

«Жизни алхимических философов», изд. 1815 г.

Кеньон, «Золотые монеты Англии», стр. 57, 58.

Груэлин, Geschichte der Chemie, i. 74.

АРНОЛЬД ДЕ ВИЛЛАНОВА.

Дата и место рождения этого знаменитого адепта одинаково неопределенны. Каталония, Милан и Монпелье были по отдельности названы в качестве места, и 1245 год, в целом, является вероятным периодом.

Арнольд изучал медицину в Париже в течение двадцати лет, после чего еще десять лет странствовал по Италии, посещая различные университеты. Впоследствии он проник в Испанию, но, услышав, что Петр д'Апоно, его друг, находится в руках инквизиции, благоразумно удалился и пребывал под покровительством Фридриха, короля Неаполя и Сицилии, написав свои трактаты по медицине и свой «Комментарий к Салернской школе». Говорят, что он погиб во время шторма в 1314 году, но циркулярное письмо, написанное Папой Климентом V в 1311 году, заклинает тех, кто живет под его властью, обнаружить, если возможно, и прислать ему «Трактат по медицине», написанный Арнольдом, его врачом, который обещал его Святому Отцу, но умер, прежде чем смог представить его. В этом случае дата его кончины может быть более точно установлена на 1310 год.

Арнольд, согласно обычаю того времени, был обвинен в магических практиках. Франсуа Пенья заявляет, что вся его эрудиция в алхимии была получена от демона. Мариана обвиняет его в попытке создать человека с помощью определенных снадобий, помещенных в тыкву. Но он оправдан Дельрио от этих обвинений, и ортодоксальный Dictionnaire des Sciences Occultes считает, что Климент V не выбрал бы посвященного в магические искусства своим врачом. В 1317 году инквизиция Таррагоны приговорила его книги к сожжению, но это было за еретические настроения, которые они содержали. Он писал критические замечания на монашеское состояние и служение религии и утверждал, что дела божественной веры и милосердия более угодны Богу, чем Жертвоприношение Мессы.

Его мастерство в герметической философии было общепризнанным. Его современник, знаменитый юрисконсульт Джон Андре, говорит о нем: «В это время появился Арнольд де Вилланова, великий теолог, искусный врач и мудрый алхимик, который делал золото, которое он подвергал всем испытаниям». Арнольд также имеет репутацию пишущего с большим светом и ясностью, чем другие философы. Его алхимические работы были опубликованы в 1509 году в одном томе фолио. Его Libellus de Somniorum Interpretatione et Somnia Danielis чрезвычайно редок в своем оригинальном издании кварто. Несколько алхимических и магических работ безвозмездно приписываются ему. Среди них должны быть классифицированы книга под названием De Physicis Ligaturis, предположительно переведенная с арабского — De Sigillis duodecim Signorum, которая касается зодиакальных знаков — и книга «Трех самозванцев», которую Dictionnaire des Sciences Occultes называет «глупой и позорной».

Thesaurus Thesaurorum и Rosarium Philosophorum, Speculum Alchemiæ и Perfectum Magisterium — самые примечательные из всех его алхимических трактатов. К ним студент должен добавить его Scientia Scientiæ и краткий Testamentum. Издания различны, но трактаты можно найти в собранном виде в Bibliotheca Chemicæ Curiosa Ж. Ж. Манже.

Арнольд утверждает, что ртуть — это лекарство всех металлов, что вульгарная сера — причина всех их несовершенств, что камень философов един, и что он должен быть извлечен из того, в чем он существует. Он существует во всех телах, включая обычную ртуть. Первая физическая работа — это растворение камня в его собственной ртути, чтобы свести его к его Первоматерии. Все операции Великого Делания описаны последовательно, включая составление белого и красного эликсиров и умножение металлического лекарства.

Марказит, часто упоминаемый Арнольдом, считается идентичным висмуту. Он был знаком с приготовлением скипидарного масла, масла розмарина и выполнял дистилляции в глазурованном глиняном сосуде со стеклянным верхом и шлемом.

ЖАН ДЕ МЁН.

Поэт, алхимик и астролог, человек с некоторым состоянием, происходивший из древнего рода, Жан де Мён был одной из главных фигур при дворе короля Филиппа Красивого. Он родился, согласно последним авторитетам, около середины тринадцатого века, и его продолжение «Романа о Розе», который Гийом де Лоррис начал некоторое время до 1260 года, было предпринято не на девятнадцатом году жизни, как обычно утверждается, а около или немного до тридцати лет, и по просьбе французского короля.

«Роман о Розе», «этот эпос древней Франции», как называет его Элифас Леви, обычно считался алхимиками поэтическим и аллегорическим представлением секретов Великого Делания. Он исповедует, во всяком случае, принципы герметической философии, и Жан де Мён был также автором «Увещеваний Природы к алхимику» и «Ответа алхимика Природе». Герметические комментарии были написаны на роман-поэму, и традиция приписывала автору совершение великих трансмутаций. Проповедь Гения, капеллана и исповедника госпожи Природы, в «Романе» является демонстрацией принципов химии, а также сатирой на напыщенную и непонятную проповедь, которая была в моде в тот период. С 16 914 по 16 997 стих содержится много химической информации.

1216 год — вероятный период смерти поэта. История, рассказанная о его завещании, имеет лишь основание в легенде, но ее стоит повторить как свидетельство общего убеждения в его мастерстве как алхимика.

Он выбрал по своей воле, говорит история, быть похороненным в церкви якобинцев и, в знак признательности, оставил им ларец, который казался, по крайней мере по своему весу, наполненным вещами драгоценными, вероятно, лучшим золотом, которое могло быть изготовлено мастерством герметистов. Он приказал, однако, чтобы этот ларец не открывали до его похорон, когда, тронутые благочестием покойного, монахи собрались в большом количестве, чтобы присутствовать при его открытии и вознести благодарность Богу. Они обнаружили к своему великому разочарованию, что ларец был наполнен большими кусками сланца, красиво выгравированными фигурами геометрии и арифметики. Возмущение отцов было вызвано посмертным обманом, и они предложили изгнать тело Жана де Мёна из своих освященных пределов; но парламент, будучи проинформирован об этой бесчеловечности, обязал якобинцев указом оставить покойного в покое в почетной гробнице их монастырских клуатров.

В «Увещевании Природы к алхимику», который описан как глупый и софистический souffleur, использующий только механические искусства, жалобщик горько оскорбляет фанатичного студента, который распространяет по ее прекрасному домену зловонные запахи серы, которые он тщетно пытает над своими печами, ибо таким методом он наверняка ничего не достигнет. Алхимик в своем «Ответе» фигурирует как раскаивающееся существо, убежденное в своих ошибках, которые он приписывает варварским аллегориям, параболическим предложениям и обманчивым заповедям, содержащимся в трудах адептов.

МОНАХ ФЕРАРИЙ.

Около начала четырнадцатого века этот итальянский художник дал миру два трактата — De Lapide Philosophorum и Thesaurus Philosophiæ, которые напечатаны в Theatrum Chimicum.

«Удивительное зрелище» палингенеза растений описано этим иезуитом. «Немедленно вслед за воздействием на флакон, наполненный квинтэссенцией розы, лучей солнца, внутри узкого пространства вазы обнаруживается совершенный мир чудес. Растение, которое лежало погребенным в своем пепле, просыпается, восстает и разворачивается. В течение получаса растительный феникс воскресает из собственного праха. Роза выходит из своей гробницы и принимает новую жизнь. Это цветочный символ того воскресения, посредством которого смертные, лежащие во тьме и в тени смерти, перейдут в прекрасное бессмертие».

Трактат о философском камне очень уместно замечает, что в алхимии первое, что нужно установить, — это то, что на самом деле означает myrionimous argentum vivum sapientum, пункт, по которому автор изящно отказывается от информации. Обе работы чрезвычайно темны и утомительны. Thesaurus Philosophiæ свидетельствует, что прямота философов совершенно иллюзорна, и что только в их непостижимых глубинах мы должны искать свет Гермеса.

Алхимия — это наука о четырех элементах, которые можно найти во всех созданных субстанциях, но они не вульгарного рода. Вся практика искусства — это просто превращение этих элементов друг в друга. Семя и материя каждого металла — это ртуть, как она переваривается и иначе подготавливается в недрах земли, и каждый из них может быть сведен к этой Первоматерии, с помощью которой они также, все до единого, восприимчивы к увеличению и умножению, вплоть до бесконечности.

ПАПА ИОАНН XXII.

Этот понтифик провозглашается адептом алхимиками, факт, который отрицается, но не опровергается его ортодоксальными биографами. То, что он верил в силу магии, показывает обвинение, которое он направил против Жеро, епископа Кагора, которого он обвинил в замысле отравить его вместе со всей коллегией кардиналов, и в том, что он, в частности, замышлял колдовство и дьявольские чары против всех них. Он был современником Раймунда Луллия и Арнольда де Виллановы и, как говорят, был учеником и другом последнего. Тем не менее, вред, причиненный в тот период самозванцами-алхимиками, побудил его издать буллу, осуждающую торговцев этой наукой как шарлатанов, которые обещали то, что не могли выполнить. Герметические писатели утверждают, что эта булла не была направлена против истинных адептов, и его преданность своей лаборатории в Авиньоне кажется довольно установленным фактом. Франциск Паги в своем Breviarum de Gestis Romanorum Pontificum имеет следующий отрывок: Joannes scripsit quoque latino sermone artem metallorum transmutorium; quod opus prodiit Gallici incerto translatore Lugduni, anno 1557 in 8vo. Признано, что он был писателем по медицине. Его Thesaurus Pauperum, сборник рецептов, был напечатан в Лионе в 1525 году, и он был автором трактата о болезнях глаз и другого о формировании плода. Он родился в Кагоре, согласно общему мнению, от бедных, но уважаемых родителей; он проявил в раннем возрасте свое мастерство в праве и в науках. Обстоятельства его жизни чрезвычайно темны до его посвящения в епископы Фрежюса в 1300 году. Впоследствии он был возведен в сан епископа Авиньона, и Климент V сделал его кардиналом-епископом Порто. Он был возведен в понтификат в Лионе и правил в Авиньоне до своей смерти в 1334 году. Он оставил после себя в своих казнах сумму в восемнадцать миллионов флоринов золотом и семь миллионов в драгоценностях, помимо ценных освященных сосудов. Алхимики приписывают эти огромные сокровища его мастерству в их науке и утверждают, в дополнение, что он изготовил двести слитков, по-видимому, за один раз. По расчету одного из его биографов, это количество драгоценного металла было эквивалентно 660 000 фунтов стерлингов. Трактат под названием «Эликсир философов, или Трансмутаторное искусство металлов» приписывается ему. Он был переведен с латыни на французский и опубликован в двенадцатую долю листа в Лионе в 1557 году. Он написан ad clerum, и по этой причине, вероятно, является более вводящим в заблуждение. Он представляет составляющие совершенного лекарства как уксус, соль, мочу и нашатырь, с добавлением неописанного вещества, называемого sulphur vive.

НИКОЛЯ ФЛАМЕЛЬ.

Имя этого алхимического адепта глубоко почиталось не только в памяти герметистов, но и в сердцах французского народа, среди которого он является центральной фигурой многих чудесных легенд и преданий. «В то время как во все века и у всех народов большинство иерофантов извлекали мало что, кроме обмана, разорения и отчаяния в результате своей преданности алхимии, Николя Фламель наслаждался постоянной удачей и безмятежностью. Далеко не тратя свои ресурсы на практику Великого Делания, он добавил с необычайной внезапностью огромное сокровище к умеренному состоянию. Их он использовал на благотворительные пожертвования и на благочестивые фонды, которые долго пережили его и долго освящали его память. Он строил церкви и часовни, которые были украшены статуями его самого, сопровождаемыми символическими знаками и таинственными крестами, которые последующие адепты долго пытались расшифровать, чтобы они могли обнаружить его тайную историю и каббалистическое описание процесса, с помощью которого он был приведен к реализации Великого Магистерия».

Родился ли Фламель в Париже или Понтуазе, не более неопределенно, чем точная дата его рождения. Это произошло некоторое время во время правления Филиппа Красивого, грабителя великого ордена Храма, и, в целом, наиболее вероятный год — 1330. Его родители были бедны и оставили ему немногим больше, чем скромный дом в Париже, которым он продолжал владеть до своей смерти и который в конечном итоге завещал Церкви. Он стоял на Нотариальной улице, на углу улицы Мариво, напротив двери Мариво церкви Сен-Жак-ла-Бушери.

Авторитеты расходятся во мнениях относительно того, какое образование получил Фламель в юности, но его было достаточно, чтобы квалифицировать его для дела писца, которым, несмотря на свое богатство и свою признанную мудрость, он продолжал заниматься всю жизнь. Он был искусен в живописи и поэзии и имел вкус к архитектуре и математическим наукам; однако он неуклонно применял себя к делу и заключил благоразумный брак, его выбор пал на вдову по имени Пернель, которая, хотя и была красива, была старше сорока лет, но принесла значительное приданое своему второму мужу.

В качестве переписчика до эпохи книгопечатания книги всех классов попадали в руки Фламеля, и среди них было много тех иллюминированных алхимических трактатов, которые считаются одними из редчайших сокровищ средневековых рукописей. Будучи знаком с латинским языком, он незаметно накопил экзотерическое знание целей и теорий адептов. Его интерес и любопытство были пробуждены, и он начал изучать их в свои свободные моменты. Теперь традиция сообщает нам, что, было ли его усердие велико, его желание интенсивно, или был ли он сверхъестественно предназначен быть включенным по божественному избранию среди просвещенных Сынов Доктрины, или по какой-либо другой причине, мистический Бат-Кол явился ему в образе ангела, несущего замечательную книгу, переплетенную в хорошо обработанную медь, страницы из тонкой коры, выгравированные весьма тщательно пером из железа. Надпись золотыми буквами содержала посвящение, адресованное еврейскому народу Авраамом Евреем, князем, священником, астрологом и философом.

«Фламель», — воскликнуло сияющее видение, — «узри эту книгу, из которой ты ничего не понимаешь; для многих других, кроме тебя, она осталась бы навсегда непостижимой, но однажды ты различишь на ее страницах то, чего никто, кроме тебя, не увидит!»

При этих словах Фламель жадно протянул руки, чтобы завладеть бесценным даром, но книга и ангел исчезли в золотистом потоке света. Писца пробудило то, чтобы быть восхищенным отныне божественной мечтой об алхимии; но так много времени прошло без какого-либо исполнения ангельского обещания, что пыл его воображения остыл, великая надежда постепенно угасла, и он снова погружался в обыденное существование усердного писца, когда в определенный день выборов в 1357 году произошло событие, которое подтвердило истинность его визионерского обещателя и возвысило его амбиции и стремления до жара печи. Это событие, с последствиями, которые оно повлекло, изложено в последнем завещании Николя Фламеля, которое начинается следующим впечатляющим образом, но опускает всякое упоминание о легендарном видении:

«Господь Бог жизни моей, который возвышает смиренных духом из самого жалкого праха и заставляет сердца тех, кто надеется на Него, радоваться, будь вечно прославлен.

«Который по Своей собственной благодати открывает верующим душам источники Своей щедрости и подчиняет под их ноги венцы всех земных блаженств и слав.

«В Нем давайте всегда полагать наше доверие, в Его страхе давайте поместим наше счастье, и в Его милосердии — надежду и славу восстановления из нашего падшего состояния.

«И в наших мольбах к Нему давайте продемонстрируем или покажем веру нелицемерную и стабильную, уверенность, которая не будет вечно поколеблена.

«И Ты, о Господь Бог Всемогущий, как Ты, из Своей бесконечной и самой желанной благости, соизволил открыть землю и отпереть Свои сокровища мне, Твоему бедному и недостойному слуге, и дал в мое владение фонтаны и источники всех сокровищ и богатств этого мира.

«Так, о Господь Бог, из Своей обильной доброты, простри Свои милости ко мне, чтобы, когда я перестану быть дольше в стране живых, Ты мог открыть мне небесные богатства, божественные сокровища и дать мне часть или долю в небесном наследстве навеки.

«Где я могу созерцать Твою божественную славу и полноту Твоего Небесного Величия, удовольствие столь невыразимое и радость столь восхитительную, которую никакой смертный не может выразить или постичь.

«Это я умоляю у Тебя, о Господь, ради нашего Господа Иисуса Христа, Твоего возлюбленного Сына, который в единстве Святого Духа живет с Тобой, во веки веков. Аминь.

«Я, Николя Фламель, писец, живущий в Париже, anno 1399, на Нотариальной улице, близ церкви Святого Иакова, что в Бушери, хотя я не выучил много латыни из-за бедности и низости моих родителей, которые были, тем не менее (теми, кто завидует мне больше всего), считались честными и добрыми людьми.

«Тем не менее, по благословению Божьему, мне не недоставало понимания книг философов, но я изучил их и достиг определенного рода знания, даже их скрытых секретов.

«По каковой причине не пройдет ни одного момента моей жизни, в который, вспоминая это столь великое благо, я не буду на своих голых коленях, если место позволит это, или иначе в своем сердце, со всей полнотой моих привязанностей, воздавать благодарность этому моему самому доброму и драгоценному Богу.

«Который никогда не оставляет праведное поколение, или не позволяет детям праведных просить свой хлеб, ни обманывает их ожидания, но поддерживает их благословениями, которые полагают свое доверие в Него.

«После смерти моих родителей я, Николя Фламель, добывал себе пропитание искусством письма, составляя описи, сводя счета, ведя книги и тому подобное.

«В этом образе жизни случайно попала в мои руки позолоченная книга, очень старая и большая, которая стоила мне всего два флорина.

«Она была сделана не из бумаги или пергамента, как другие книги, но из удивительной коры (как мне казалось) молодых деревьев. Обложка ее была из латуни; она была хорошо переплетена и выгравирована повсюду странным родом букв, которые я принимаю за греческие символы или что-то в этом роде.

«Это я знаю, что я не мог прочитать их, ни были они ни латинскими, ни французскими буквами, из которых я понимаю кое-что.

«Но что касается материи, которая была написана внутри, она была выгравирована (как я полагаю) железным карандашом или резцом на упомянутых листах коры, сделана удивительно хорошо, и прекрасными и аккуратными латинскими буквами, и любопытно раскрашена.

«Она содержала трижды семь листов, ибо так они были пронумерованы вверху каждого фолио, и каждый седьмой лист был без всякого письма, но вместо того там были несколько изображений или фигур, нарисованных.

«На первом седьмом листе было изображено — 1. Дева. 2. Змеи, поглощающие ее. На втором седьмом — змей распятый; и на последнем седьмом — пустыня или дикая местность, посреди которой были видны многие прекрасные фонтаны, откуда исходило множество змей здесь и там.

«На первом из листов было написано заглавными буквами из золота: Авраам Еврей, Священник, Князь, Левит, Астролог и Философ, народу евреев, рассеянных гневом Божьим во Франции, желает здоровья.

«После которых слов она была наполнена многими проклятиями и ругательствами, с этим словом Маранафа, которое часто повторялось против любого, кто заглянул бы, чтобы развернуть ее, если только он не был либо Священником, либо Писцом.

«Человек, который продал мне эту книгу, не знал ее ценности, так же как и я, который купил ее. Я сужу, что она могла быть украдена у кого-то из еврейского народа или же найдена в каком-то месте, где они издревле обитали.

«На втором листе книги он утешал свой народ и давал им благочестивый совет отвернуться от их нечестия и злых путей, но прежде всего бежать от идолопоклонства и ждать в терпении пришествия Мессии, который, покоряя всех царей и властителей земли, должен царствовать в славе со своим народом в вечности. Без сомнения, это был очень благочестивый, мудрый и понимающий человек.

«На третьем листе, и во всех писаниях, которые последовали, он учил их, простыми словами, трансмутации металлов, с той целью, чтобы он мог помочь и содействовать своему рассеянному народу платить дань Римским Императорам, и некоторым другим вещам, не нужным здесь для повторения.

«Он нарисовал сосуды сбоку или на полях листов и открыл все цвета, как они должны возникнуть или появиться, со всем остальным делом.

«Но о Первоматерии, или первой материи, или агенте, он не сказал ни одного слова; но только он сказал им, что на четвертом и пятом листах он полностью нарисовал или расшифровал ее, и изобразил или представил ее, с желаемой ловкостью и мастерством.

«Теперь, хотя это было удивительно хорошо и материально или понятно изображено и нарисовано, все же по этому никто никогда не смог бы понять это, не будучи хорошо сведущим в их Каббале, которая есть серия старых традиций, а также не будучи хорошо изученным в их книгах.

«Четвертый и пятый лист ее были без всякого письма, но полны прекрасных фигур, ярких и сияющих, или, как бы, просвещенных, и весьма изысканно изображенных.

«Во-первых, там был нарисован молодой человек с крыльями на лодыжках, имеющий в руке кадуцейный жезл, обвитый двумя змеями, которым он ударил по шлему, покрывающему его голову.

«Это казалось в моем скромном понимании одним из языческих богов, а именно Меркурием. Против него бежал и летел с открытыми крыльями великий старик с песочными часами, закрепленными на его голове, и косой в руках, как Смерть, которой он хотел (как бы в негодовании) отсечь ноги Меркурию.

«На другой стороне четвертого листа он нарисовал прекрасный цветок на вершине очень высокой горы, который был весьма сильно потрясен северным ветром. Его стебель был синим, его цветы белыми и красными, и его листья сияли, как чистое золото, и вокруг него драконы и грифоны севера устраивали свои гнезда и жилища.

«На пятом листе было прекрасное розовое дерево, цветущее, посреди сада, растущее против полого дуба, у подножия которого бил фонтан чистой белой воды, которая бежала стремглав вниз в глубины внизу.

«Тем не менее, она проходила через руки большого количества людей, которые копали в земле, ища ее, но по причине их слепоты никто из них не знал ее, кроме очень немногих, которые учитывали ее вес.

«На последней стороне листа был изображен король с фальшионом, который заставлял своих солдат убивать перед ним многих младенцев, матери стояли рядом и плакали у ног их убийц.

«Кровь этих младенцев, будучи собранной другими солдатами, была помещена в большой сосуд, в котором Сол и Луна приходили купаться.

«И поскольку эта история, казалось, представляла уничтожение Невинных Иродом, и что я узнал главную часть искусства в этой книге, поэтому я поместил на их церковном дворе эти иероглифические фигуры этого учения. Так вы имеете то, что содержалось в первых пяти листах.

«Что касается того, что было во всех остальных написанных листах, которые были написаны на хорошей и понятной латыни, я должен скрыть, чтобы Бог, будучи оскорбленным мной, не послал Свою чуму и суды на меня. Это было бы нечестием гораздо большим, чем у того, кто желал, чтобы все люди в мире имели только одну голову, чтобы он мог отсечь ее одним ударом.

«Получив таким образом эту деликатную и драгоценную книгу, я не делал ничего другого день и ночь, кроме как изучал ее; постигая весьма хорошо все операции, на которые она указывала, но будучи совершенно невежественным в Первоматерии, с которой я должен был начать, что делало меня очень печальным и недовольным.

«Моя жена, которую звали Перренель, которую я любил не меньше, чем самого себя, и на которой я женился совсем недавно, была крайне обеспокоена моим состоянием и с множеством утешительных слов искренне желала узнать, как она может избавить меня от этой беды.

Я больше не мог хранить молчание и рассказал ей всё, показав саму книгу. Увидев её, она осталась ею так же довольна, как и я, и с великим восторгом созерцала её восхитительный переплет, гравюры, изображения и изысканные фигуры, но понимала их так же мало, как и я.

И всё же для меня было утешением беседовать и проводить время с ней, размышляя о том, что нам следует предпринять, чтобы найти толкование и смысл этого.

В конце концов я велел нарисовать в своей комнате, как можно ближе к оригиналу, все изображения и фигуры с упомянутых четвертого и пятого листов.

Я показывал их величайшим ученым и самым образованным людям Парижа, которые понимали в них не больше меня: я говорил им, что они были найдены в книге, которая учила о Философском камне.

Но большинство из них лишь насмехались надо мной и над этим величайшим секретом, за исключением одного, которого звали Ансельм, практикующего врача и глубокого исследователя этого искусства.