«McClure's Magazine, Том 31, № 2, июнь 1908»

Почта принесла ему обычный ассортимент заказов и счетов, писем по второстепенным вопросам и запросов относительно типометра. Почта скорее была обнадеживающей в своих намеках на крупную торговлю. Два письма этим утром были полны восторженных похвал использованию машины. Несмотря на огромный и давно просроченный счет за канцелярские товары, настойчиво требующий оплаты — один из тех счетов, на которые смотрят как на пустяки, пока они внезапно не становятся ошеломляющими, — после почты возникло общее ощущение управления судьбой большой части мира, где типометр был силой.

"'YOU'RE VERY GOOD TO BE SO SORRY FOR ME,' SHE WHISPERED"

Маленькая женщина, чей муж, ныне покойный, был у него на службе, пришла за помощью в получении его страховки; она была робка перед Джастином, глубоко благодарна за его добрую и эффективную помощь. Два человека приходили в разное время за советом и рекомендациями к важным людям. Друг привел возможного клиента с Сандвичевых островов. Была вся та аура процветания, которая не имеет ничего общего с оплатой своих счетов.

Джастин повел и друга, и клиента на обед, его приятное чувство гостеприимства было омрачено лишь неприятным фактом того, что это стоило каждого цента из пяти долларов, которые, как он ожидал, должны были продержаться неделю. Он был «на мели». Обед также занял больше времени, чем он рассчитывал. Утро, начавшееся хорошо, казалось, вело лишь к убогим и тревожным деталям — чувству невыполнения, вызванному также небольшими требованиями от разных людей, нуждающихся в наличных из кассы, которая обычно была пуста.

Было приятным облегчением подсчитать с помощью Харкера крупные суммы, поступающие в конце месяца от «Конуэйс». Было сто способов их потратить, но они должны были пойти Льюистону. Возможно, в конце концов, как проницательно предположил Харкер, Льюистон удовлетворится частичной оплатой и продлит остаток векселя. Пока они еще совещались, пришло известие, что мистер Льюистон здесь.

Мистер Льюистон был молодым человеком, с мелкими чертами лица, черными волосами, гладко выбритым, с видом щегольства и моды, который сейчас противоречил очень бледному и тревожному лицу и жадным, расширенным черным глазам. Он прервал приветствие Джастина словами:

— Я только что пришел поговорить об этом векселе, Александр.

— Ну, я как раз сам хотел поговорить с тобой об этом, — сказал Джастин легко. — Будешь сигару?

— Спасибо, — сказал Льюистон машинально, так же машинально протягивая руку за сигарой, очевидно, забывая о ней в следующее мгновение. — Дело в том, что я не хочу казаться назойливым, но если бы ты мог погасить этот вексель за пятнадцать дней до срока — то есть через неделю — мы бы сделали скидку, чтобы удовлетворить тебя, если ты можешь собрать деньги сейчас. Я не хотел беспокоить тебя по этому поводу и сначала пытался найти деньги на стороне, но никто не хочет брать бумаги сейчас, кроме как по разорительной ставке. Если бы ты мог сделать это удобным, Александр. — Молодой Льюистон сидел, наклонив свое маленькое, жадное лицо вперед над коленями, его губы слегка подергивались. — Ты знаешь, эти деньги были одолжены не на строго деловых принципах, Александр, а по дружбе; я уговорил отца согласиться на это. И если бы ты мог дать нам их сейчас, это избавило бы нас от кучи неприятностей. Это действительно немного — всего десять тысяч.

Джастин покачал головой, его проницательные голубые глаза были устремлены на собеседника. — Я не могу дать их тебе, Льюистон; я хотел бы, но не могу! Но я сам жду платежей. Неужели вы не можете выкрутиться без этого?

Льюистон перевел дыхание. — О, да, конечно, придется; но это значит... Ну, я знаю, ты бы сделал это, если бы мог, Александр; я так и сказал отцу — отец в некотором роде возлагает ответственность на меня. Он был в Лондоне, когда я продлевал вексель в последний раз. Нет ничего, что могло бы помешать оплате, когда придет срок?

— Честное слово, нет, — сказал Джастин. — Ты получишь их тогда без промедления.

— Ибо если это сорвется... — продолжал молодой Льюистон, погруженный в мрачное созерцание своих собственных дел; он выбросил руки вперед с жестом, внезапно трагичным в своей интенсивности, замер на мгновение, затем молча пожал руку Джастину и ушел.

— Ты занят, Александр? Сказали, что я могу войти.

— Жирар!

Джастин пододвинул стул с мгновенно прояснившимся лицом. — Садись. Я очень рад тебя видеть. — Он с улыбкой посмотрел на своего гостя, чье присутствие — длинноногого, прямого, чистого и ясноглазого — всегда вызывало особое восхищение у других мужчин. — Я слышал, что у тебя теперь комната у Сноу, пока Билли в отъезде, но я не видел тебя уже месяц.

— Я приезжаю на более позднем поезде каждое утро и уезжаю на гораздо более позднем вечером. Я снова в городе, работаю в газете некоторое время.

— Почему бы тебе не заняться чем-то стоящим? — спросил Джастин со сдержанным неодобрением делового человека к любому образу жизни, кроме своего собственного.

"MRS. SNOW WAS FUMBLING WITH A PAPER"

— Заняться чем-то вроде этого? — задумчиво сказал Жирар. — Ну, я думал об этом в прошлом году, когда брался за те поручения для тебя. Но какой смысл — пока что, во всяком случае? Видишь ли, я всегда могу заработать достаточно денег на то, что мне нужно, и даже больше, и некому больше заботиться. Я люблю свою свободу! Любовь к торговле как-то не захватывает меня — а нужно иметь такое огромное количество капитала, чтобы удержать свое место. Кстати, ты уже продал остров? — Остров был небольшим, где-то около Новой Шотландии, взятым однажды за долги.

— Еще нет.

Жирар быстро взглянул на него. — Как идут дела?

— Отлично, — сказал Джастин в конвенционально процветающем тоне, с внезапным видением бездонной ямы, разверзшейся под ним. — У меня было несколько вещей на уме в последнее время — но теперь все в порядке. Кстати, как тебе нравится у Сноу?

— О, все в порядке. — Серые глаза Жирара улыбнулись неистребимой улыбкой. — У меня сейчас высокий рейтинг. Они все одобряют меня, и мне сказали, что я единственный мужчина, который никогда не врезался в бостонский папоротник и не запутывался в «блуждающем еврее». Мы с мисс Бертой подолгу беседуем — она великолепна. Что касается миссис Сноу — она слышала, как Саттон говорил о ней на днях Аде как о «старушке», уверяю тебя, что с тех пор... — Он покачал головой, и оба мужчины рассмеялись.

— Приходи к нам. Мисс Линден снова с нами, — гостеприимно сказал Джастин.

— Спасибо, — сказал Жирар, и в нем мгновенно произошла неопределенная перемена. — Кстати, я не должен забыть, зачем пришел, прежде чем убегу.

Он достал несколько купюр из своего длинного плоского кожаного бумажника, когда встал. — Помнишь, ты одолжил те шестьдесят долларов моему другу Кестону в прошлом году? Он объявился вчера и попросил меня проследить, чтобы ты получил это.

— Я совсем забыл об этом, — признался Джастин. Он не осознавал, пока не взял купюры, что весь день держался на силе воли, с тем ощущением провала, что за этим ничего нет — ничего. Бывают времена, когда прикосновение к деньгам — как эликсир жизни. Джастин, державшийся из последних сил ради десяти тысяч долларов и нуждавшийся в не меньшей сумме, почувствовал, что с этими жалкими шестьюдесятью долларами внезапно стало возможно дышать свободно, почувствовал такую легкость духа, которая показала, насколько ужасен был тот постоянный груз, под которым он жил. Само ощущение этих отдельных купюр в кармане делало его спокойно оптимистичным.

Он собрался домой немного раньше обычного, легко сказав Харкеру, который зашел за его подписью на некоторых документах:

— Эти платежи начнут поступать со следующей недели. «Конуэйс» не должен платить до 31-го — до самой последней минуты! Но он всегда пунктуален, слава Богу — что ты делаешь?

— Стучу по дереву, — сказал Харкер с мрачной улыбкой.

— О, стучи по дереву сколько хочешь, — ответил Джастин.

По дороге он даже подумал о Лоис и остановился, чтобы купить ей цветов. Это был первый раз за неделю, когда он подумал о ней неосознанно. Пока он ждал, чтобы пропустить машину перед тем, как перейти улицу, его взгляд упал на заголовок газеты, которую протягивал ему мальчик-газетчик:

ВЕЛИКИЙ КРАХ

«КОНУЭЙС И КО.» БАНКРОТЫ

В БОСТОНЕ

XX

— Не думаю, что Джастин выглядит очень хорошо, — сказала Досия в тот день. Она сидела на краю кровати, раскинув руки, полузащищая Лоис. Последняя просто отдыхала; она была на ногах и ходила по дому уже три или четыре недели, и, хотя выглядела необычно хрупкой, казалась здоровой, если не очень сильной.

Ребенок, завернутый в синее вышитое одеяло, из которого был виден только круглый лоб и маленький розовый нос, был из той удовлетворительной разновидности, которая полностью предана сну. Зайди и даже Реджу, обожающим маленьким сестре и брату, разрешили подержать его на руках, настолько надежно и неподвижно было их маленькое бремя. Лоис, которая страстно восставала против перспективы дополнительного материнства, теперь проявляла не самую необычную фазу этого, так же страстно обожая этого второго мальчика. Он казался по-особенному, интенсивно ее собственным, не просто ребенком, а духовным владением, которое передавало новую силу ей. Лоис изменилась. Она всегда была красива, по правде говоря, но в ее выражении было что-то скрытое, таинственное, словно она советовалась с какой-то полудремавшей силой внутри, как человек, слушающий раковину, чтобы услышать ропот океана.

Не только Лоис, но и все остальное казалось Досии изменившимся, в то же время будучи также плоско, неизменно естественным. Она жаждала — о, как она жаждала! — вернуться сюда. Даже любя и работая в своем так называемом доме, она чувствовала, что это ее настоящий дом, хотя здесь на нее обрушились самые жестокие удары; даже истекая кровью от муки расставания со своей собственной плотью и кровью, она чувствовала, что это настоящий дом, ибо здесь она действительно жила; и это был дом более приятных, более тонких инстинктов. После грубого ведения хозяйства, отсутствия комфорта, который делал простейший уход за больным изнурительной борьбой с обстоятельствами, было блаженным облегчением вернуться в сферу, где второстепенные детали были в порядке вещей. Александры с тремя детьми держали теперь только одну горничную; но даже это ограничение не препятствовало неограниченному потоку горячей и холодной воды!

И все же она также боялась этого возвращения — как же она боялась его! — с тем старым тошнотворным стыдом, который неизбежно охватывал ее, когда она думала об определенных людях, местах и днях. Сама мысль о встрече с миссис Леверич или Джорджем Саттоном и этим хором наблюдателей была подобна прохождению сквозь огонь. Человек берет себя в руки, чтобы выдержать боль от посещения мест радости или печали, чтобы обнаружить, что, в конце концов, когда наступает момент, в этой боли мало что остается. Она была прожита, и кульминация пройдена в том предвидении, которое воображение сделало более интенсивным, более мучительно реальным, чем сама реальность.

Миссис Леверич однажды остановила свою карету, чтобы поприветствовать Досию и попросить ее с пробным подобием своего прежнего излияния прийти и нанести ей визит — излияние, которое немедленно угасло в полном безразличии после вежливого отказа Досии; и этот инцидент не был особенно душераздирающим в то время, хотя впоследствии он заставил ее необъяснимо дрожать. У миссис Леверич в карете был маленький, худой, длинноносый мужчина с бледно-рыжими усами и волосами, который, как говорили сплетни, проводил большую часть времени у Леверичей — его видели выезжающим на прогулку вдвоем с Майрой почти каждый день. Он был «старым другом из дома». Сначала это были сплетни, но теперь это перерастало в скандал, с слышимым удивлением о том, сколько мистер Леверич знает об этом.

Ее избегание Джорджа Саттона было ничем по сравнению с его желанием избегать ее. Он с тайной поспешностью нырял в боковые улочки, когда видел, что она идет, или исчезал в дверях магазинов. Однажды, когда Досия непреднамеренно столкнулась с ним на платформе вагона, и он был вынужден снять шляпу и пробормотать: «Доброе утро», он побледнел и был, очевидно, напуган до смерти. После этого он появлялся на деревенской улице только под охраной с обеих сторон кем-то из Сноу — обычно Адой и ее матерью, хотя иногда Берта служила эскортом вместо последней. Старшие Сноу, несмотря на эту кажущуюся безопасность, находились в состоянии постоянного нервного напряжения из-за внимания мистера Саттона к Аде. Он еще не «сделал предложение», но в последнее время стало остро ощущаться, что он должен это сделать. Всякий раз, когда Ада входила в дом, ее лицо жадно сканировалось и матерью, и сестрой, чтобы увидеть, есть ли на нем хоть какой-то след того, что были произнесены роковые слова. Все знали, хотя никто не мог сказать как, что эта дерзкая штучка, Досия Линден, пыталась заполучить его однажды и потерпела неудачу.

То, что необъяснимым образом взволновало ее больше всего с момента приезда, была неожиданная встреча с Бейли Жираром. Дозия, весело шагавшая по улице, держа за руки Зайди и Реджа, которые прижимались к ней с обеих сторон, внезапно наткнулась на фигуру в сером, выходившую из почтового отделения. Он, казалось, инстинктивно дернулся, словно желая отпрянуть, отчего кровь мгновенно прилила к ее щекам, а затем они стали белыми. Неужели все мужчины в этом месте пытаются ее избегать? — подумала Дозия с горькой иронией; но, если это было так, он тут же взял себя в руки и подошел к ней, сняв шляпу, с внезапным проявлением яркой любезности и подчеркнутой теплотой в манерах. Он прошел с ней несколько шагов, продолжая разговор, помог Зайди перешагнуть через залитый водой переход и снова отправился по своим делам. Он не значил для нее ничего — этот незнакомец, разрушивший ее идеал; и все же весь день ей казалось, что его образ, словно отпечатанный в живых красках, стоит у нее перед глазами. Как она ни старалась, она не могла его прогнать.

О Лоусоне Дозия слышала лишь смутные слухи, которые доходили до нее в письмах Лоис. Сообщалось, что он продолжает вести прежний образ жизни в шахтерских лагерях, переезжая из одного в другой. Теперь она не слышала о нем ничего. Он был единственным, кто по-настоящему любил ее здесь, если не считать Лоис, которая любила ее теперь. Дозия вжилась в свою новую роль сестры и помощницы так, словно всегда ее исполняла. Она больше не была чужой; она стала своей.

Сидя сейчас рядом с Лоис и склонившись над ней, она выглядела исполненной чего-то возвышенно-прекрасного. Дозия, которая раньше хотела лишь того, чтобы ее любили, теперь — после года испытаний и борьбы со смертью — чувствовала, что хочет только одного, и с той же юношеской пылкостью, — быть очень хорошей, хотя порой этой самой юности казалось странным и трагичным, что это всё, чего она хочет. Таинственная, бездонная подавленность юности, сродни неведомым первобытным глубинам одиночества, порой накладывала свою ледяную руку на ее сердце; но когда Дозия «читала молитвы», она, по-детски, становилась очень близка к Тому, Кто приносил ей сокровенное, нежное утешение воскресения и жизни.

«Мне кажется, Джастин нездоров», — повторила она. Лоис, глядя на нее с подушки спокойно-бесстрастными глазами, не обратила внимания на это замечание. — «Он изменился, я думаю, даже за те десять дней, что я здесь».

«Его что-то беспокоит», — согласилась Лоис с ноткой вялости в голосе. — «Полагаю, это дела. Я решила расспросить его об этом сегодня вечером. В последнее время он каждый вечер уходит, и я почти не вижу его по утрам, теперь, когда не спускаюсь к завтраку».

«О, он передал тебе сообщение сегодня утром», — воскликнула Дозия, укоряя себя за то, что так надолго забыла об этом. — «Он сказал, что мистер Лару заходил вчера узнать о твоем самочувствии. Завтра он пришлет тебе корзину клубники и роз из своего поместья в Коллингсвуде».

«Юджин Лару!» — губы Лоис сложились в довольную улыбку; легкий румянец коснулся ее щек. — «Это было очень мило с его стороны. Он знал, что мне будет приятно ждать их. Клубника и розы!»

«Я сегодня встретила мистера Жирара на улице; он спрашивал о тебе», — продолжила Дозия, чувствуя, что если заговорит о нем, то, возможно, сможет прогнать этот назойливый, неотступный образ, стоящий перед глазами.

«Бейли Жирар? Да, он снимает комнату у Сноу. Билли на Западе».

«Я слышала об этом», — сказала Дозия.

Одной из странных и печальных ироний жизни было то, что человек, которого она больше всех хотела встретить, теперь ежедневно попадался ей на пути, когда это желание уже прошло!

«Тебе лучше больше не разговаривать, Лоис; ты выглядишь усталой. Пора тебе немного отдохнуть. Я присмотрю за детьми. Надеюсь, малыш будет спать. Давай я поправлю на тебе одеяло. Задернуть шторы?»

«Нет, я хочу, чтобы было светло. Пожалуйста, подай мне ту книгу, что лежит на подставке», — сказала Лоис, протягивая руку за большой старомодной коричневой книгой, которую принесла ей Дозия.

«Тебе не следует читать, тебе нужно поспать», — сказала Дозия с нежной строгостью.

«Я не собираюсь читать», — миролюбиво ответила Лоис. Ее рука сжалась на книге, она улыбнулась, и Дозия закрыла дверь. Лоис повернулась к спящему ребенку, испытывая особое наслаждение от того, что осталась совсем одна с ним — одна с ним, чтобы подумать.

Книга была романом сорокалетней давности под названием «Женское царство», написанным Диной Марией Малок, как гласил титульный лист. Соседка принесла ее Лоис в первый месяц ее выздоровления. За все время, что книга была у нее, она не прочитала дальше титульного листа.

В рождении ребенка часто кроется нечто большее, чем просто появление на свет еще одного сына или дочери. Между этими силами жизни и смерти женщина также может получить шанс родиться заново, переродиться — духовно, так же как и физически. В те долгие часы отдыха после, когда тревога и боль позади, когда нет домашних забот и на тебя смотрят с обновленной нежностью, мысли могут устремляться в далекие дали. Мужественное противостояние опасности само по себе дает силы для более ясного видения; а особенно любимый ребенок своими крошечными ручками открывает источники, неведомые прежде.

Лоис, хотя она уже дважды была матерью, никогда не чувствовала к другим детям того, что испытывала сейчас к этому маленькому мальчику. Она не могла вынести разлуки с ним. Каким-то образом этот ужасный разъедающий эгоизм был благословенно изъят из нее — лишь на время? Сначала она чувствовала лишь то, что не должна думать об этих ужасных глубинах, боясь снова соскользнуть в яму; даже мысли о склизких силах тьмы давали им новую власть над ней. Она откладывала свое возвращение к этому всепоглощающему эгоизму. Было приятно лежать там и встречать нежный, мягкий взгляд мужа, когда он приходил домой, и говорить с ним о ребенке, как ребенок мог бы говорить о новой игрушке, хотя она не могла не начать осознавать, что она так же далека от его настоящей жизни, как если бы сама была ребенком.

Однажды вечером он зашел посидеть с ней — ее выздоровление было долгим и мучительным, — и она прервалась на полуслове, ожидая ответа. Ответа не последовало. Она заговорила снова и приподнялась, чтобы посмотреть. Тогда она увидела, что даже за это короткое время он уснул, как может уснуть человек, который совершенно измотан. Совершенно измотан! Все выдавало это — его поза, мрачно-гротескная в тусклом свете, одна нога вытянута вперед, как он опустился в кресло, расслабленные руки свисают, голова покоится на спинке кресла, лицо резко запрокинуто вверх. Тени лежали в углублениях под скулами и в тех линиях, что отмечали его виски. Лишенный красок и преображающей игры выражения, он выглядел странно старым, ужасно безжизненным. Он спал не шевелясь — казалось, почти не дыша, — в то время как Лоис с новым страхом смотрела на него испуганными, расширенными, завороженными глазами. Как он стал таким? Какие незаметные перемены происходили в нем? Она позвала его снова, но он не услышал; она протянула руку, но он был вне досягаемости. Внезапно ей показалось, что он мертв и что она никогда больше не сможет до него дотянуться; ледяная рука, казалось, легла на ее сердце. Что, если никогда, никогда, никогда...

В этот момент он открыл глаза и сел, естественно сказав: «Ты что-то сказала?»

«О, ты так меня напугал! Не засыпай так больше», — сказала Лоис дрожащим голосом. — «Иди сюда».

Он подошел и опустился перед ней на колени, и она прижала его щеку к своей с приливом болезненных эмоций. «Ну, тебе не следует так волноваться из-за такой мелочи», — возразил он легко, выходя из комнаты с обнадеживающей улыбкой, в то время как она смотрела ему вслед странно прояснившимися глазами. Впервые за многие месяцы она подумала о нем, не думая о собственной выгоде.

На следующий день соседка прислала ей ту книгу; название странным образом привлекло ее внимание — «Женское царство». Другая фраза связалась с ним в ее памяти — «Королева дома». Это, как предполагалось, была женская вотчина, где она была суверенной властью; там она была помощницей, опорой, управительницей, дорогой дарительницей милостей. Женское царство, королева дома. Постепенно слова уводили ее по длинным тропам воспоминаний, ведомые прикосновением пальцев ребенка, подобным лепесткам роз; они придавали ей сил. Какое царство она когда-либо сделала своим? Она, бедная, растрепанная, жалующаяся просительница, нищенка там, где должна была быть королевой! Дом и сердце мужа — вот ее женское царство, ее владения, ее Богом данная провинция. Она должна была распоряжаться им, никто другой: она вышла замуж за хорошего человека. Радостным или печальным, это царство было таким, каким его делало ее правление; ее должны судить по ее управлению — насколько она была королевой, чтобы удержать его. Она уснула в тот день, думая об этих словах.

День за днем к ней приходили другие мысли, более или менее разрозненные — приведенные в движение этими волшебными словами, — когда она лежала, отдыхая по вечерам, с книгой в руках и милым маленьким тельцем ребенка рядом. Лоис была одной из тех женщин с глубокими чувствами, которые никогда не могут постичь что-либо воображением, а только опытом — которые не могут даже в достаточной мере сочувствовать печалям и обстоятельствам, которых они лично не пережили. Никакие советы не трогают их, ибо слова, воплощающие их, звучат на языке, который еще не понят. Ошибки прошлого кажутся необходимыми, когда они оглядываются назад. В тех же обстоятельствах они не могли бы поступить иначе; но они редко оглядываются назад — настоящее, которое всегда карабкается в будущее, занимает их целиком.

Лоис с «Женским царством» в руках чувствовала, что какой-то источник силы и счастья, который она не осознавала, ускользнул из ее рук, но все еще может стать ее. Столько разрозненных, полудетских мыслей приходило вместе с этими словами — исторические имена женщин, которых мужчины любили беззаветно, которые удерживали их в качестве своих друзей и возлюбленных, даже когда сами старели, женщин, которые никогда не теряли своего очарования. Были те женщины французских салонов, которые могли заинтересовать даже другие поколения; поистине королевы! Она не могла по-настоящему заинтересовать одного мужчину! Она обдумывала супружеские пары из своего окружения в поисках тех, кто мог бы раскрыть какой-то секрет, какой-то путеводный свет. Одна женщина через дорогу не имела в жизни иной цели, кроме как заботиться о домашнем комфорте мужа, и, добрая душа, казалось, ничего не ожидала от него взамен; если Уильяму нравилась его рыба, она была вознаграждена. Пара подальше, казалось, держалась вместе только фактом брака, не более; они были смертельно утомлены обществом друг друга. Другая пара была счастливо поглощена своими детьми, которым они оба были жертвенно подчинены. Ни одно из этих условий не могло удовлетворить Лоис. Затем были женщины, которые всегда говорили так, будто мужчина — это животное, а женщина — не женщина, а дух; но Лоис была в высшей степени женщиной! В конце концов, после глубоких раздумий, она остановилась на одном муже и жене, последняя была простой маленькой особой, уже не молодой. Каждый мужчина любил приходить в ее очаровательный, уютный дом; каждый мужчина восхищался ею; и то, что ее муж, сам очень красивый мужчина, восхищался ею больше всех, было ненавязчиво очевидно. Каждый взгляд, каждый жест выдавали очаровательное, оживляющее единство между ними двумя. Как это достигалось?

Как можно заинтересовать такого мужчину? Был Юджин Лару — его она могла заинтересовать! Мысль о нем всегда давала ей чувство осознанной власти; он воздавал ей почести. Она не знала, каковы его отношения с другими женщинами, но в своих с ним она была уверена: она чувствовала свое женское царство. Если бы можно было говорить с душой такого человека, как если бы у него была душа ангела, и узнать от него то, что хочешь знать — получить его руководство — Но Лоис была прежде всего нерушимо женой, с инстинктивным достоинством таковой. Симпатия между ней и Юджином Лару была настолько глубокой, что она иногда боялась, как бы в какой-то краткий момент она не раскрыла словами, о чем потом вечно жалела бы, обстоятельства, которые он знал и без ее слов. Быть любимой так, как Юджин Лару любил бы женщину! Но его жена не стремилась быть любимой таким образом. Она глубоко, вдумчиво советовалась со своим сердцем. Если бы они двое, она и Юджин, встретились, когда оба были свободны? Ответ был тем, что она знала заранее, иначе она не осмелилась бы на этот тест. Человек, который был ее мужем, был единственным мужчиной, который мог когда-либо быть ее мужем. Джастин!

С «Женским царством» в руках, ее губы касались щеки мягкого маленького существа рядом с ней, она чувствовала, что ей постепенно открылось некое новое знание, о котором она теперь по-настоящему осознала впервые. Джастин выглядел нездоровым — вот что сказала Дозия. О, он выглядел нездоровым! Но она заставит его забыть о своих заботах, своих тревогах с помощью этой своей вновь обретенной силы; она околдует его, лишит его почвы под ногами, так что он не сможет думать ни о чем, ни о ком, кроме нее — он не всегда думал о ней. Она не будет жалеть себя. Она научится смеяться, даже если это потребует героических усилий; мужчинам нравится, когда ты смеешься. Она всегда принимала все слишком близко к сердцу. Видение его спящего, мертвого лица месяц назад на мгновение испугало ее, болезненно; но с тех пор он казался лучше, хотя, как сказала Дозия, он выглядел нездоровым. О, когда он придет домой сегодня вечером...!

Она оделась с новой тщательностью, надев мягкое желтоватое платье с кокеткой из кремового кружева, которое не носила месяцами. Цвет на ее щеках был ярче, чем когда-либо, губы краснее, глаза — глубже синими. Дети восхищались своей «красивой мамой». Она выглядела моложе, прекраснее, чем когда-либо видела ее Дозия. Она не могла не сказать:

«Как ты прекрасна, Лоис! И ты так нарядилась; ты кого-то ждешь?»

«Только Джастина», — сказала Лоис.

«Только Джастина»! Эти слова принесли с собой изысканную радость — только Джастин, единственный мужчина во всем мире для нее. До обеда оставалось полчаса. Время прошло, а он не пришел; но он часто опаздывал — Все же он не приходил; такое тоже случалось иногда. Две женщины, наконец, сели ужинать вдвоем. Ребенок после этого проснулся, что было необычно, и заплакал, и не хотел успокаиваться. Лоис, лишившись своего богатого наряда и снова закутавшись в свободное, поношенное платье, бесконечно качала и успокаивала младенца, в то время как Дозия, чьи попытки помочь оказались тщетными, съежилась внизу над книгой, пытаясь читать. После некоторого затишья она поднялась наверх и обнаружила, что Лоис наконец прилегла.

«Уже одиннадцать часов, Лоис; я, пожалуй, пойду спать. Оставить газ включенным внизу?»

«Да, пожалуйста; он теперь не сможет приехать ничем, кроме последнего поезда».

«И ты не хочешь, чтобы я осталась здесь с тобой?»

«Нет — о, нет».

Как и однажды прежде, Лоис ждала этот поезд — но как иначе! Если это чувство обиды и поднималось на мгновение из-за того, что он не прислал ей весточки, она подавляла его, как раздавила бы голову гадюки, показавшейся в щелях очага. Она не будет жалеть себя — она не будет жалеть себя! Она знала теперь, что безумие лежит на этом пути.

Ночь была ясной и теплой, звезды сияли, когда она встала и села у окна, глядя из-за занавески, ее прекрасные заплетенные волосы лежали на одном плече. Пришел последний поезд; люди из него, по двое и по трое, разбрелись по улице, но Джастина среди них не было. Должно быть, он опоздал на последний поезд. Конечно, он должен был опоздать на него!

Мы склонны воображать беспричинные бедствия для тех, кого любим; количество «беспокойства», в которое более или менее охотно погружаются неконтролируемые умы, порой кажется достаточным, чтобы затопить рассудок: однако существует предчувствие, неискомое, нежеланное, с которым борются, которое, однажды ощутив, невозможно подделать; оно несет в себе некое холодное, непостижимое качество истины.

Лоис теперь знала, что это предчувствие было у нее весь день.

XXI

«И вы до сих пор ничего не слышали о нем?»

«Пока нет, миссис Александр. Мне жаль — о, так жаль — что мне нечего вам больше сказать. Но я уверен, что до утра мы что-нибудь узнаем».

Бейли Жирар говорил уверенно, его глаза были направлены на Лоис, которая дрожала, стоя в маленькой прихожей, глядя на него, а Дозия была позади нее. Это была третья ночь с того момента, как Джастин не появился, и с тех пор от него не было никаких вестей. Из-за той странной манеры женщин ждать событий, которые положат конец неопределенности, вместо того чтобы пытаться положить ей конец какими-либо непривычными действиями, никаких запросов в «Типометр Компани» не делалось до позднего вечера следующего дня, который прошел в ежечасном ожидании вестей от Джастина или того, что он войдет в дверь. Однако никто в компании ничего не знал о передвижениях Джастина, кроме того, что он ушел из офиса довольно рано накануне днем и его видели садящимся в трамвай, идущий в центр. Можно было предположить, что его внезапно вызвали из города и он отправил миссис Александр какое-то сообщение, которое затерялось.

В тот вечер, однако, Лоис послала за Леверичем, который был явно обеспокоен; хотя он по-хамски и довольно раздражающе преуменьшал ее страхи, он казался одновременно и немного неохотным, и немного презрительным.

«Моя дорогая миссис Александр, вы же не можете ожидать, что парень будет всегда привязан к юбке своей жены! Он не рассказывает вам всего. Нам нравится иногда иметь свободу действий. Да моя жена радуется, когда я уезжаю на день или два — сама уговаривает меня уехать! А что касается того, что с Александром что-то случилось — ну, здоровый мужчина всегда может позаботиться о себе; нет никаких причин для беспокойства. Он собирался дать вам телеграмму и забыл это сделать, вот и все. Я сам так сделал в прошлом году, когда меня внезапно вызвали; но Майра и глазом не моргнула. Она знала, что со мной все в порядке. И если бы я был на вашем месте, миссис Александр, — это просто совет, — я бы не ходил и не рассказывал всем, что он уехал и вы не знаете, где он. Это такие вещи, о которых люди начинают болтать по-разному; его дела не в лучшем состоянии, как он, возможно, говорил вам».

«Разве с бизнесом не все в порядке?» — спросила Лоис с недоуменным страхом.

«О, да, конечно — все в порядке; но — я бы не стал ходить и гадать о его отсутствии; у него есть свои причины. У вас нет телефона, правда? Я пришлю распоряжение, чтобы его установили сегодня. Знаете что: я попрошу Бейли Жирара зайти к вам по-тихому — у него много связей, которые он может задействовать. Я вам больше не понадоблюсь».

Встреча Леверича с Дозией была отмечена своего рода грубым отсутствием интереса. Он показался ей неуловимо опустившимся и огрубевшим в каком-то смысле; его щеки обвисли; в его глазах было неприятное признание того, что он должен бравировать, чтобы избежать обнаружения какой-то слабости. А Дозия жила в его доме, ела за его столом, получала от него блага, ласкалась к нему! Он был действительно добр к ней. Она не должна позволить этому факту быть очерненным. Но все, что было связано с тем временем, казалось теперь унизительным для нее в ретроспективе, наполняло ее своего рода ужасом. Все его громкие опровержения тревоги теперь не могли скрыть подспудного беспокойства, которое делало тревогу двух женщин в десять раз сильнее, когда он ушел.

Мистер Жирар приходил дважды на следующее утро. Дозия, как и Лоис, видела его оба раза. Он приветствовал ее с деловой любезностью и обращался к ней с искренним усердием, когда это было необходимо, за деталями или подтверждением в их общей роли помощников миссис Александр; но той возвращающей теплоте и близости в его манерах, что были в тот день, когда он избегал ее на улице, не было. В спокойном, безличном отношении Дозии, безусловно, не было ничего, что могло бы вызвать это. Ее лицо больше не отражало мгновенно каждое мимолетное чувство, чтобы кто угодно мог это увидеть. Бедная Дозия усвоила в горькой школе свой женский урок скрытности.

Но если Жирар лишь разумно советовался с ней, то по отношению к Лоис его сочувствие было исполнено силы и готовности помочь. Казалось, у него были связи с репортерами, с телеграфистами, с сотней низших путей жизни, неведомых другим людям. Он давал измученной жене чувство, столь дорогое, столь поддерживающее в горе, того, что он полностью един с ней в этом поглощении — что нет другого интереса, нет другого исхода в жизни, кроме этого возвращения Джастина. Когда приходил Жирар, яркий, собранный и уверенный, все страхи, казалось, утихали; в течение тех немногих минут, что он оставался, все трудности исчезали, все было на правильном пути, весть от Джастина придет немедленно; а когда он уходил, все снова становилось черным и ужасным.

Дети цеплялись за Дозию в часы этих странных дней, когда мама, казалось, никогда не слышала их вопросов. Дозия читала им, веселила их и следила за своим хозяйством, которое зависело от услуг новой и необученной служанки, возвращаясь в перерывах, чтобы обнять Лоис своими молодыми руками и прижать ее к себе с мучительной жалостью.

Неопределенность этих дней ужасно изменила Лоис. Ее щеки ввалились, рот был напряжен, глаза казались вдвое больше обычного, с черными кругами под ними. Только знание того, что благополучие ее ребенка — возможно, его жизнь — зависит от нее, удерживало ее от того, чтобы сдаться окончательно. Редж, всегда сложный ребенок, перенес приступ крупа, что потребовало визита врача и добавило тревоги. К вечеру третьего дня пришел человек установить телефон, который связал их с невидимым миром. Голос Жирара по нему позже был ошибочно понят как обещание немедленного разрешения тайны.

Все были в возбуждении: были куплены деликатесы на случай, если Джастину они понравятся; Редж и Зайди были поспешно одеты в свои лучшие наряды, «чтобы увидеть дорогого папу», и, даже несмотря на то, что им пришлось лечь спать без желаемого результата, Редж в новом приступе кашля, это было с повторным обещанием, что отец поднимется наверх поцеловать их, как только придет.

Ожидание было неоправданно поднято так высоко в внезапно оптимистичном сердце Лоис, что теперь, сегодня вечером, при словах Жирара о том, что ничего нового не слышно, пока она все еще смотрела на него, все почернело перед ее глазами. Она обнаружила, что полулежит на маленьком диванчике на точеных ножках, не зная, как она туда попала, ее голова покоилась на зеленой шелковой подушке, Дозия обмахивала ее веером, в то время как Жирар прислонился к маленькой каминной полке с зеркалом с застывшим лицом и сдвинутыми бровями. Вскоре Лоис оттолкнула веер, сделала движение, как будто собираясь встать, только чтобы снова откинуться на подушку, посмотрела на Жирара и попыталась улыбнуться жалостливыми, полными слез глазами.

«Ах, не надо!» — сказал он с быстрым жестом. Его голос звучал странно, как будто дыхание причиняло ему боль, но с этим также смешивалась сострадательная нежность, настолько великая, что она, казалось, наполняла не только его лицо, но и всю его позу, когда он склонился над ней.

«Вы очень добры, что так сочувствуете мне», — прошептала она.

Он сделал быстрый жест протеста. «Есть одна вещь, которую я не могу вынести — видеть, как страдает женщина».

Она подождала мгновение, как будто пытаясь впитать его слова, а затем жестом пригласила его сесть рядом с ней. Когда она заговорила снова, это было медленно, как будто она пыталась сосредоточить свой разум:

«Вы знали горе?»

«Да».

«Расскажите мне».

Он видел, что она хочет забыть свою собственную беду на мгновение в беде другого, хотя попытка подчиниться, очевидно, стоила ему многого. Они оба говорили так, будто были одни в комнате. Дозия, которая отошла к оттоманке в нескольких шагах, вне радиуса лампы, сидела там в своем белом хлопковом платье, слегка наклонившись вперед, руки свободно сложены на коленях, лицо поднято, а глаза смотрят куда-то вдаль. Она была так неподвижна, так кротка, так прекрасна, что могла бы быть духом вне бурного круга, в котором общались эти двое. (В такие моменты она молилась за Лоусона.)

«Я» — это Жирар заговорил наконец — «моя мать — Кейтер однажды сказал, что он рассказывал вам что-то обо мне».

«Да, я помню».

«Я был таким маленьким, когда мы скитались. Я не знал, как помочь, как что-то спасти. И все же мне всегда с тех пор казалось, что я должен был знать — я должен был знать!» Его руки сжались; его голос перешел в стон.

«Вы были ее утешением, когда меньше всего думали об этом», — сказала Лоис.

«Возможно. Я всегда надеялся на это, в свои более здравые моменты. Мы спотыкались изо дня в день и спали на улице по ночам, всегда стараясь держаться подальше от людей, когда — она думала, что мы едем домой, и что они помешают мне». Он замолчал на мгновение, а затем продолжил, движимый тем духом Старого Моряка, который заставляет людей, однажды коснувшись запретной темы, исследовать ее до самых преследующих глубин. «Кейтер рассказывал вам, как она умерла? Она умерла в сарае. Моя мать! Она обычно держала меня в своих объятиях по ночам и заставляла меня положить голову ей на грудь, когда я уставал; а у меня даже не было подушки для нее, когда она умирала! Это одна из тех вещей, которые никогда нельзя исправить — которые никогда нельзя изменить, как бы ты ни жил, что бы ты ни делал. Это возвращается к тебе, когда меньше всего ожидаешь».

Оба молчали некоторое время, прежде чем Лоис пробормотала: «Но боль закончилась счастьем и миром для нее. Ей было бы больнее всего знать, что вы скорбите».

«Да, я верю в это», — просто согласился он. — «Я рад, что вы сказали это сейчас. Я не мог успокоиться, пока не заработал достаточно денег, чтобы забрать ее из могилы для бедняков и положить рядом с ее собственными людьми дома».

«И вам пришлось нелегко».

«О, это пустяки!» Он расправил плечи с бессознательным отрицанием сочувствия. — «Когда я был ребенком, возможно — но я получаю много удовольствия от жизни».

«Но вам должно быть одиноко без кого-либо из близких», — сказала Лоис, пытаясь нащупать путь в лабиринте. — «Разве вы не были бы счастливее, если бы были женаты?»

Он невольно рассмеялся и покачал головой, с легким румянцем, который, казалось, возник от смущения какой-то тайной мысли. Это действие и перемена в выражении лица сделали его необычайно обаятельным. «Возможно; но шанс на это невелик. Женщины — то есть незамужние женщины — не интересуются моим обществом».

«О, о!» — запротестовала Лоис с быстрым осознанием, глядя на него, того, насколько обратное должно быть истиной. — «Но если бы вы нашли ту самую женщину, вы могли бы заставить ее полюбить вас».

Он покачал головой с внезапным блеском в серых глазах. «Нет; здесь вы ошибаетесь. Я бы никогда не заставил ни одну женщину полюбить меня, потому что я бы никогда не захотел этого. Если бы она не могла полюбить меня без того, чтобы я заставлял ее —! Я должен был бы знать, когда впервые посмотрел на нее, что она моя. И если бы она не была, если бы она сама не полюбила меня, я бы никогда не захотел заставлять ее — никогда!»

«О, о!» — снова запротестовала Лоис с заинтересованным весельем, которое в следующее мгновение разбилось, как хрупкое стекло может разбиться от удара молотка.

Зазвонил телефонный звонок, и Жирар побежал к нему, закрыв за собой дверь. Занавес тревоги, приподнятый на мгновение для передышки, снова навис над ними мрачно, как погребальный покров. Где был Джастин?

Две женщины, прижавшись друг к другу, затаив дыхание, следили за движениями Жирара; его тихий, бормочущий голос ничего не говорил. Когда он вернулся туда, где они стояли, его лицо было бесстрастным.

«Ничего нового; я просто еду в город на пару часов, вот и все».

«О, вы должны оставить нас?»

«Я вернусь, если вы позволите». Он склонился над Лоис с тем серьезным взглядом, который, казалось, каким-то образом гарантировал защиту. — «Я хочу, чтобы вы позволили мне остаться здесь внизу на всю ночь, если хотите. Я собираюсь договориться о получении специального сообщения, независимо от того, в какое время оно придет, и я посижу здесь в гостиной и подожду его, чтобы вы, дамы, могли поспать».

«О, я была бы так рада, если бы вы были здесь! У Реджа снова этот крупный кашель. Но вы не можете не спать», — сказала Лоис.

«Почему нет? Это роскошь — бодрствовать в удобном кресле с кучей книг вокруг. Я вернусь через пару часов, обязательно».

Пара часов! Если бы он сказал пара лет, слова, казалось, не принесли бы более глубокого чувства опустошенности. Едва он ушел, однако, как зазвонил дверной звонок, и Лоис, которая с Дозией поднялась наверх, сообщили, что это мистер Харкер из офиса типометра. Посетитель, высокий, бесцветный, в темном пиджаке, с поношенным галстуком, вошел в маленькую гостиную с чопорно-скромным шагом и сидел теперь на краю стула, тело наклонено вперед, шляпа все еще в одной руке, с видом полной изоляции от социальных отношений и существования здесь исключительно по велению бизнеса. Он встал, когда Лоис вошла в комнату, и в ответ на ее приветствие протянул ей небольшой пакет, прежде чем снова сесть.

«Большое спасибо», — сказала Лоис. — «Это деньги, я полагаю. Мне жаль, что вы взяли на себя труд привезти их лично. Я думала, вы могли бы прислать мне чек».

Мистер Харкер покачал головой с мрачным подобием улыбки. «В этом-то и проблема, миссис Александр. Мы не можем посылать никаких чеков. Мистер Александр — тот, кто это делает. Все оформлено на имя мистера Александра. Я ходил сегодня к мистеру Леверичу, чтобы узнать, как нам уладить дела; но он, кажется, совсем не склонен браться за это, хотя мог бы легко помочь нам, если бы захотел. Я — нет смысла скрывать это, миссис Александр. Сейчас очень плохое время для мистера Александра, чтобы отсутствовать. Он должен быть дома».

«Ну, да», — сказала Лоис.

«Именно. Его отсутствие ставит нас всех в очень странное, очень неприятное положение». Мистер Харкер говорил с своего рода мрачной монотонностью, глядя в пол. — «Бизнес требует самого тщательного управления в данный момент — самого тщательного. Я —» Он поднял глаза с такой трагической серьезностью, что Лоис впервые осознала, что эта его манера, возможно, не является его обычной манерой, а вызвана грузом тревоги. Впервые также сила ежедневной деловой связи была донесена до нее. Она посмотрела на мистера Харкера. Этот человек проводил больше часов бодрствования с Джастином, чем она — знал его, возможно, в каком-то смысле лучше.

Он продолжал теперь, с дрожью в голосе: «Миссис Александр, ваш муж и я работаем вместе уже полтора года, и между нами не было ни слова. Я готов поручиться за него в любой момент, если у меня есть за кого ручаться. Я поддержу его во всем, неважно в чем, если это его слово. Мы выкарабкивались из многих трудных мест. Но я не могу сделать это в одиночку; пытаться — это безумие. Если он не появится, мне лучше закрыть заведение немедленно».

«Почему вы говорите это мне?» — спросила Лоис, немного съежившись.

«Почему? Потому что, миссис Александр, сейчас не время выбирать слова. Если вы знаете, где ваш муж, ради Бога, передайте ему, чтобы он вернулся — каждая минута дорога. Он может быть болен, — небо знает, у него было достаточно причин для этого; моя жена знает, через какое напряжение я прошел; она говорит, что удивляется, что я жив, — но он не может заботиться о своем здоровье сейчас. Если он на земле, он должен прийти. Я вложил каждый цент, который у меня есть, в этот бизнес. Я даже не получал свою полную зарплату месяцами. Я не знаю, какие у него причины отсутствовать, но его нервы не должны сдать сейчас».

«Мистер Харкер!» — воскликнула Лоис. Она растерянно повернулась к Дозии, которая вышла вперед. — «Что он имеет в виду?»

«Она не знает, где ее муж», — убедительно сказала девушка. Их глаза с мистером Харкером встретились. Мрачное рвение исчезло из его взгляда; он вздохнул и встал.

«Могу ли я что-нибудь сделать для вас, миссис Александр? Думаю, я потороплюсь, чтобы успеть на следующий поезд; я еще не был дома на ужине».

«Не хотите ли вы что-нибудь перекусить здесь, прежде чем уйдете?» — спросила Лоис. — «Уже так поздно».

«О, это пустяки. Я привык», — ответил мистер Харкер с бледной улыбкой и пассивной, скромной деловой манерой, уходя, в то время как Лоис снова поднялась наверх. Ребенок заплакал, и она успокоила его, прижимая теплое маленькое тельце близко, ближе к себе — что-то осязаемое, прежде чем она снова положила его, чтобы вернуться в эту странную пустоту, где не было Джастина.

Впервые, в этой встрече с мистером Харкером, Лоис осознала существование мира за пределами ее понимания — мира, который был миром Джастина. Новыми, как были слова посетителя, они, казалось, открыли ей видение геркулесовой борьбы: то, как выглядел этот человек — его жена «удивлялась, что он все еще жив». А Джастин — где он был сейчас? Она не замечала, она не задавалась вопросом — до недавнего времени.

Слабым, как казалось, было ее признание, ее сочувствие, ее помощь, но это была та единственная вещь сейчас, которая сохраняла ее разум твердым. Она знала, что не была совсем неверной; иногда он отдыхал, иногда был утешен, когда она была рядом. Она тоже страдала; она жаждала его помощи и сочувствия. Нет, она не будет думать об этом; она не будет. Когда двое разделены, один должен любить достаточно, чтобы навести мост через пропасть — какая разница, кто именно? Казалось теперь, что было так много того, что она могла бы дать, если бы весь этот поток любви, который почти разрывал ее сердце, мог быть излит и излит к его ногам — расточен на него, без оглядки на нужду, пригодность или расходы, как Мария расточила свой драгоценный сосуд с нардом на Того, Кого любила. Теперь, когда он ушел, не могло быть ничего слишком трудного, чтобы сделать для него, не могло быть слов слишком сладких, чтобы сказать их ему.

Редж проснулся и заплакал, зовя ее, и она хрипло велела ему замолчать; а затем, внезапно укоренная совестью и испуганная пренебрежением к этому другому требованию любви — какое ужасное возмездие оно могло потребовать от нее? — она пошла поцеловать ребенка, заключить его в свои объятия, мальчика, которого любил Джастин, прежде чем велела ему идти спать, ибо мама останется со своим любимым. И, оставшись одна, перемалывающее и разрушающее колесо мысли снова приковало ее к себе.

Он не мог оставить ее по своей воле! Если он не пришел, это было бы потому, что он мертв — и тогда он никогда не узнает, никогда, никогда не узнает. Ей не останется ничего, кроме места, где он был. Она смотрела на стены и домашнюю обстановку, как человек, видящий их впервые навсегда лишенными любимого присутствия, и упала на колени, и поползла на них по комнате, волоча себя от стула к дивану, от дивана к кровати — это были Стояния Крестного пути, которые она совершала — с рыданиями и криками, тихими и нечленораздельными, но несущими в себе ужасную муку сердца, обнаженного перед Всевышним. Здесь покоилась его дорогая рука, пока он думал о ней; на этом столе — здесь — и здесь; и здесь лежала его голова. Ее слезы прекратились; она зарылась лицом в подушку. Она должна идти за ним, где бы он ни был, в этом мире или другом. Ибо он был ее мужем. Где он был, там должна быть и она, телом или духом.

Зазвонил телефонный звонок, и Дозия ответила на него, голос на другом конце спрашивал мистера Жирара, осторожно, казалось, скрывая информацию от любого другого. Врач позвонил в ответ на более ранний вызов с указаниями для Реджа. Едва трубка была положена, как зазвенел дверной звонок. Это была ночь звонков!

XXII

На этот раз, конечно, посетителем была миссис Сноу. В любой чрезвычайной ситуации, в любом поглощающем ум и тело событии жизни, неуместное присутствие миссис Сноу было неизбежно ожидаемым, хотя оно всегда приходило как одно из тех раздражающих повторений, которые приносят с собой смехотворно свежее раздражение каждый раз. Это казалось той единственной лишней вещью, которую ты не можешь вынести. В беде или радости она действовала на человека, как липкий, хлопающий по лодыжкам плащ в дождливый день. Она поклонилась теперь Дозии с покровительственным достоинством, подчеркнутым жалобной теплотой приветствия Лоис, которая поспешно спустилась вниз из тех глубин страсти тьмы, чтобы миссис Сноу ничего не заподозрила. У нее была жуткая способность угадывать именно то, что вы не хотели, чтобы она угадала.

Однажды прежде Лоис приостановила трагедию для миссис Сноу. Те же вещи случаются с нами снова и снова ежедневно в наших переполненных, но ограниченных жизнях — это мы меняемся в нашей встрече с ними. У нас есть наши великие страсти, наши великие радости, наши разбитые сердца, независимо от того, насколько мала наша среда.

«Как поживаете, моя дорогая? Мистер Жирар только что сказал мне, что собирается остаться здесь на ночь, в отсутствие мистера Александра. Он сказал, что маленькому Реджу грозит круп. О, если бы я только знала, что мистер Александр уехал, я могла бы прийти и остаться с вами!»

«О, это было совсем не обязательно», — поспешно сказала Лоис. — «Большое спасибо. Садитесь, не хотите ли, миссис Сноу?»

«Только на минуту, тогда; я должна вернуться к Берте», — сказала миссис Сноу, садясь и шаря в поисках чего-то под плащом. — «Я просто зашла прочитать вам письмо. Оно у меня в сумке — никак не могу найти. Ну, пожалуй, я отдохну минуту». Лицо миссис Сноу выглядело необычно изрезанным и напряженным; несмотря на ее жалобность, в ее глазах был измученный блеск.

«Не слишком ли поздно для вас быть одной на улице?» — спросила Лоис.

«Да; Ада пришла бы сюда со мной, но она ждала мистера Саттона. Она ждала его вчера вечером, но он не пришел. Если бы я была молодой леди, я бы заставила джентльмена подождать меня в следующий раз; в мое время это считалось более привлекательным: но Ада так боится не показаться сердечной; джентльмены кажутся такими чувствительными в наши дни! Я сказала ей: «Ада, когда мужчина чувствует себя дома в доме настолько, что пинает кота и просит пирога, когда ему вздумается, я не вижу необходимости церемониться с ним». Но Ада думает иначе».

«Трудно устанавливать правила», — неопределенно сказала Лоис.

«Да», — вздохнула миссис Сноу. — «Как я говорила Берте, вы не найдете такого молодого человека, как мистер Жирар, столь внимательного ко всем — не то чтобы он был таким уж молодым; я уверена, он часто кажется намного старше, чем есть. Это его манера — у него манера, как у моего дорогого отца. Они с Бертой подолгу болтают; право, он, как я бы сказала, весьма внимателен, хотя она и слышать об этом не хочет — но иногда молодые люди действительно питают большую симпатию к девушкам постарше. У меня была подруга, которая вышла замуж за джентльмена на двадцать семь лет моложе — он вскоре после этого умер. Но многие люди не видят ничего плохого в небольшой разнице в двенадцать или пятнадцать лет. Я сказала Берте сегодня утром: «Берта, если бы ты одевалась немного моложе — если бы ты только носила синий бант в волосах». Но нет; я не могу ничего сказать в наши дни своим собственным детям, чтобы на меня не набросились!» Голос миссис Сноу дрожал. — «Если бы мой дорогой Уильям был здесь!»

«Вы слышали что-нибудь от Уильяма в последнее время?» — спросила Лоис с величайшим усилием.

«Моя дорогая, он в Чикаго. Я пришла прочитать вам письмо от него, которое получила сегодня вечером. Тот новый почтальон по ошибке оставил его у Сковелов, и они прислали его только некоторое время назад. Там было предложение», — миссис Сноу возилась с бумагой, — «которое, я думала, вам хотелось бы услышать. Где оно? Дайте посмотреть. «В следующем месяце я надеюсь быть в состоянии прислать вам больше» — нет, нет, это не то. «Когда на моих носках появляются дырки, я выбрасываю их» — это тоже не то. О! он пишет: «Я мельком видел мистера Александра вчера вечером, садящимся в трамвай Вест-Сайда» — это было написано вчера утром. «Я окликнул его, но слишком поздно. Мне жаль, потому что я хотел бы видеть его». Это все; но мистер Жирар казался таким довольным этим письмом, что я обещала, что принесу его вам в ту же минуту — ему нужно было бежать на поезд — но я задержалась. Он думал, вам будет приятно услышать, что Уильям видел мистера Александра».

«Хоть бы услышать!» От этого облегчения Лоис на мгновение стало дурно. Но как только миссис Сноу ушла, мучительные вопросы начали возникать снова. Джастин был жив — Джастин был жив во вторник вечером. Жив ли он сейчас? И зачем он вообще поехал в Чикаго? Почему не прислал ей ни весточки? Стена между ними казалась лишь еще более непроницаемой. Казалось, каждый страх, который только могло породить воображение, сосредоточился вокруг этого нового факта.

Она и Досия ходили по комнате, приводя в порядок маленькую гостиную, готовя ее к приезду Жирара — придвинули большое кресло для него и положили на стол свежие книги. Горничная давно легла спать, а для него нужно было приготовить кофе — вдруг он проголодается ночью. Когда он наконец вошел, он принес с собой весь свет и мужество надежды. Он отправил телеграмму Уильяму; он позвонил в дюжину разных мест в Чикаго.

— О, что бы мы без вас делали? — прошептала Лоис, поставив ногу на ступеньку лестницы.

— Мне не кажется, что я пока сильно вам помог. Наша единственная зацепка — от миссис Сноу. Я хочу, чтобы вы сейчас легли в постель и поспали, миссис Александр; отдохните как следует. Я здесь, чтобы дежурить. Если появится что-то действительно важное, я вас позову. Обещаю. Что такое, мисс Линден? Вы хотели мне что-то сказать?

— Пока вас не было, для вас было сообщение, — тихо сказала Досия.

Его глаза дали понять, что он понял. — Да, я знаю. Я был там — в том месте, куда они... но, к счастью, это был не Александр, хотя, когда я входил, мне было страшно...

— Я знаю, — сказала Досия.

Началась еще одна странная ночь, хозяина дома не было. Лоис пошла в свою комнату, чтобы прилечь, не раздеваясь, вскакивая и выбегая к лестнице всякий раз, когда звонил телефон, а затем возвращаясь назад, когда понимала, что те, кто звонил, сами ищут информацию, а не дают ее; но вскоре звонки прекратились.

А что, если Джастин никогда не вернется! Ей стало казаться, что его не было уже много лет, и она в смятении пыталась планировать будущее. Остались дети — как она будет их содержать? Она должна их содержать. Трудно найти работу, когда у тебя младенец. Если бы не ребенок... нет, никто не должен отнимать у нее ребенка! Она на мгновение прижала его к себе в ужасе, словно ее преследовали, прежде чем успокоилась и снова начала строить планы. Денег осталось совсем немного. Завтра им все равно нужно будет есть. Она должна растянуть эти деньги.