«Загадочные психические силы»

«Поэтому пусть эта истина будет хорошо запечатлена в его сознании — если сухие труды прошлых веков приобрели для него элементарные знания о вещах, если прогресс мысли поставил его у порога знаний, все же он еще не прочел более первой страницы Книги, и, как ребенок, склонный быть обманутым каждым словом, далеко не претендуя на право авторитетно интерпретировать работу, он должен довольствоваться тем, что смиренно изучает ее, страница за страницей, строка за строкой. Счастливы, однако, те, кто способен делать это!»

Галилей.

Это были мои привычные мысли. Это мысли студента девятнадцати или двадцати лет, который приобрел привычку думать. Нет никаких сомнений в том, что они были полностью продуктом моего собственного интеллекта и что прославленный флорентийский астроном не имел к ним никакого отношения. Кроме того, это было бы сотрудничество в высшей степени невероятное.

То же самое было со всеми сообщениями астрономического класса: они не продвинули науку ни на шаг вперед. И ни один неясный, таинственный или иллюзорный момент в истории не был прояснен духами. Мы пишем только то, что знаем, и даже случай не дал нам ничего. Тем не менее, следует обсудить некоторые необъяснимые передачи мыслей. Но они принадлежат к психологической или человеческой сфере.

Чтобы сразу ответить на возражения, которые некоторые спириты прислали мне по поводу этого результата моих наблюдений, я возьму в качестве примера случай со спутниками Урана, поскольку это главный случай, всегда выдвигаемый как «доказательство» научных открытий, переданных духами. Более того, несколько лет назад я получил из разных источников настойчивое приглашение изучить статью генерала Дрейсона, опубликованную в журнале «Light» в 1884 году под названием «Решение научных проблем духами», в которой утверждается, что духи сообщили истинное орбитальное движение спутников Урана. Срочные дела всегда мешали мне провести это исследование; но поскольку случай был недавно обнародован в нескольких спиритических работах как решающий, и меня так настойчиво просили обсудить его, я считаю, что будет полезно, если я сейчас изучу этот случай.

К моему большому сожалению, в их сообщении есть ошибка, и духи ничему нас не научили. Вот один пример, ошибочно выбранный в качестве демонстрации. Русский писатель Аксаков излагает его в следующих выражениях («Анимизм и спиритизм», стр. 341):

Случай, о котором мы собираемся рассказать, кажется такого рода, что может разрешить все возражения. Он был сообщен генерал-майором А. У. Дрейсоном и опубликован под названием «Решение научных проблем духами». Прилагаю перевод:

«Получив от г-на Жоржа Стока письмо с вопросом, могу ли я упомянуть, хотя бы в качестве примера, что во время проведения сеанса дух решил одну из тех научных проблем, которые всегда смущали ученых, я имею честь сообщить вам следующее обстоятельство, свидетелем которого я был своими собственными глазами:

«В 1781 году Уильям Гершель открыл планету Уран и ее спутники. Он заметил, что эти спутники, вопреки всем другим спутникам солнечной системы, пересекали свои орбиты с востока на запад. Сэр Джон Гершель говорит в своих «Очерках астрономии»:

«Орбиты этих спутников представляют особенности, совершенно неожиданные и исключительные, противоречащие общим законам, которые управляют другими телами солнечной системы. Плоскости их орбит почти перпендикулярны эклиптике, образуя угол 70° 58', и они движутся с ретроградным движением; то есть их обращение вокруг центра своей планеты происходит с востока на запад вместо того, чтобы следовать обратному курсу».

«Когда Лаплас выдвинул свою теорию о том, что солнце и все планеты были сформированы за счет туманной материи, эти спутники были для него загадкой».

«Адмирал Смит упоминает в своем «Небесном цикле», что движение этих спутников, к изумлению всех астрономов, является ретроградным, вопреки движению всех других тел, наблюдаемых до того времени».

«Все астрономические работы, опубликованные до 1860 года, содержат те же рассуждения по поводу спутников Урана. Что касается меня, я не нашел никакого объяснения этой особенности: для меня это была тайна, как и для авторов, которых я цитировал».

«В 1858 году у меня в гостях была дама, которая была медиумом, и мы устраивали ежедневные сеансы. Однажды вечером она сказала мне, что видит рядом со мной духа, который утверждал, что был астрономом во время своей жизни на земле».

«Я спросил этого человека, стал ли он мудрее сейчас, чем когда жил на земле. «Намного мудрее», — сказал он. Мне пришла в голову идея задать этому так называемому духу вопрос, целью которого было проверить его знания. «Можете ли вы сказать мне, — спросил я его, — почему спутники Урана совершают свое обращение с востока на запад, а не с запада на восток?» Я сразу получил следующий ответ:

«Спутники Урана не движутся по своим орбитам с востока на запад: они кружат вокруг своей планеты с запада на восток, точно так же, как луна движется вокруг земли. Ошибка происходит из-за того, что южный полюс Урана был повернут к земле в момент открытия этой планеты. Точно так же, как солнце, видимое из нашего южного полушария, кажется, совершает свой ежедневный путь справа налево, а не слева направо, так и спутники Урана двигались в то время слева направо, хотя это не означает, что они двигались по своей орбите с востока на запад».

«В ответ на другой вопрос, который я задал, мой собеседник добавил: «Пока южный полюс Урана был повернут к земле, по отношению к земному наблюдателю спутники казались движущимися слева направо, и из этого ошибочно заключили, что они движутся с востока на запад: это положение вещей длилось около сорока двух лет. Когда северный полюс Урана повернут к земле, его спутники совершают свой путь справа налево, но в любом случае всегда с запада на восток».

«Я затем спросил его, как случилось, что ошибка не была обнаружена через сорок два года после открытия Урана Уильямом Гершелем. Он ответил: «Это потому, что люди повторяют то, что сказали авторитеты, которые предшествовали им. Ослепленные результатами, полученными их предшественниками, они не берут на себя труд думать».

Таково «откровение» духа о системе Урана, опубликованное Дрейсоном и представленное Аксаковым и другими авторами как неоспоримое доказательство вмешательства духа в решение этой проблемы.

Ниже приводится результат беспристрастного обсуждения этого весьма интересного предмета. Рассуждение «духа» ложно. Система Урана почти перпендикулярна плоскости его орбиты. Это прямая противоположность системе спутников Юпитера, которые вращаются почти в плоскости своей орбиты. Наклон плоскости спутников к эклиптике составляет 98°, и планета восходит почти в плоскости эклиптики. Это фундаментальное соображение в картине, которую мы должны составить себе об аспекте этой системы, видимой с земли.

Давайте, однако, примем для метода движения этих спутников вокруг своей планеты проекцию на плоскость эклиптики, как это всегда было принято. Автор утверждает, что «когда северный полюс Урана повернут к земле, его спутники совершают свой путь справа налево, то есть с запада на восток»; он поддерживает сообщение духа о том, что астрономы ошибаются и что спутники Урана действительно вращаются вокруг своей планеты с запада на восток, точно так же, как луна вращается вокруг земли.

Чтобы дать себе точный отчет о положении и методе движений этой системы, давайте построим специальную геометрическую фигуру, ясную и точную. Давайте представим на плоскости вид орбиты Урана и его спутников, видимый из северного полушария небесной сферы (Рис. А). Часть орбиты спутников над плоскостью орбиты Урана нарисована жирными линиями и штриховкой, нижняя часть — только пунктирными линиями.

По направлению стрелок легко увидеть, что обращение спутников, спроецированное на плоскость орбиты, является полностью ретроградным. Все догматические утверждения об обратном абсолютно ошибочны.

Эти спутники вращаются как стрелки часов — слева направо, если смотреть на верхнюю часть кругов.

Ошибка медиума генерала Дрейсона происходит из-за того, что она утверждала, будто южный полюс Урана был повернут к нам на дату его открытия. Теперь, в 1781 году, система Урана занимала относительно нас почти такое же положение, как в 1862 году, поскольку время его обращения составляет восемьдесят четыре года. Из рисунка очевидно, что в тот момент планета представляла нам полюс, наиболее возвышенный над эклиптикой; то есть свой северный полюс.

Генерал Дрейсон позволил ввести себя в заблуждение, когда принял без проверки эти парадоксальные предпосылки. На самом деле, если бы Уран представил нам свой южный полюс в 1781 году, движение спутников было бы прямым. Но наблюдения угла положения орбит во время их прохождения узлов дают нам обильные доказательства того, что именно северный полюс был в тот момент повернут к солнцу и земле — факт, который делает прямое движение невозможным, а ретроградное движение — достоверным.

Рис. 1 — Наклон системы Урана. Аспекты, видимые с земли в четырех крайних положениях.

Для большей ясности я поместил вне орбиты, на Рис. 1, аспект системы Урана, видимый с земли в четыре основные эпохи обращения этой далекой планеты. Очевидно, что кажущийся метод обращения был аналогичен движению стрелок часов в 1781 и 1862 годах, противоположным — в 1818 и 1902 годах. В эти даты кажущиеся орбиты спутников являются почти кругами, тогда как во время прохождения узлов, в 1798, 1840 и 1882 годах, они сводятся к прямым линиям.

Рисунок 1а дополняет эти данные, представляя аспект орбит и метод обращения для всех положений планеты, вплоть до нашей собственной эпохи.

Я хотел полностью прояснить этот вопрос, который является немного техническим. К моему большому сожалению, духи ничему нас не научили, и этот пример, которому придается такое большое значение, оказывается ошибкой.

Аксаков цитирует в этой же главе (стр. 343) открытие двух спутников Марса, также сделанное Дрейсоном через медиума в 1859 году; то есть за 18 лет до их открытия в 1877 году. Это открытие, не будучи опубликованным в то время, остается сомнительным. Более того, после того как Кеплер указал на его вероятность, этот вопрос о двух спутниках Марса несколько раз обсуждался, в частности Свифтом и Вольтером (см. мою «Популярную астрономию», стр. 501). Это, следовательно, не следует записывать как неоспоримый пример открытия, сделанного духами.

Приведенные непосредственно перед этим примеры — это факты, действительно наблюдавшиеся на спиритических сеансах. Я не буду рассматривать их в рамках обобщения, чуждого их истинной природе. Они не доказывают, что при определенных обстоятельствах мыслители, поэты, мечтатели, исследователи не могут быть вдохновлены влияниями, исходящими от других людей, от любимых, от ушедших друзей. Это другой вопрос, тема, совершенно отличная от экспериментов, о которых мы ведем отчет в этой книге.

Рис. 1а. — Орбиты спутников Урана, какими они видны с Земли в разные даты со времени их открытия (1781 г.).

Тот же автор, в остальном обычно весьма рассудительный, приводит несколько примеров иностранных языков, на которых говорили медиумы. Я не смог их проверить, а меня просили не говорить здесь ничего, кроме того, в чем я абсолютно уверен.

Согласно моим личным наблюдениям, эти эксперименты постоянно ставят нас перед лицом нас самих, нашего собственного разума. Я мог бы привести тысячу примеров этого.

Однажды я получил «аэролит», обнаруженный в лесу в окрестностях Этрепаньи (департамент Эр). Г-жа Ж. Л., любезно приславшая его мне, добавила, что консультировалась с духом по поводу его происхождения и что он ответил ей, будто тот прибыл со звезды по имени Голда. Во-первых, звезды с таким названием не существует; а во-вторых, это вовсе не аэролит, а кусок шлака от старой кузницы. (См. раздел 662 моего исследования 1899 года. Первые из этих разделов, касающиеся телепатии, были опубликованы в моем труде «Неведомое».)

Одна моя читательница написала мне из Монпелье:

Ваши выводы, возможно, умалили бы престиж спиритизма в глазах некоторых лиц. Но, поскольку престиж может порождать суеверия, полезно прояснить ситуацию. Что касается меня, то, что наблюдали вы, согласуется с тем, что наблюдала я сама. Вот метод, который я применяла с помощью друга:

Я взяла книгу и, открыв ее, удержала в уме номер страницы справа. Допустим, это было 132. Я сказала столу, который был приведен в движение обычным для этого маневром: «Желает ли дух вступить в общение?»

Ответ — «Да».

Вопрос — «Можете ли вы видеть книгу, которую я только что просматривала?»

Ответ — «Да».

«Сколько цифр на странице, которую я просматривала?»

«Три».

«Укажите число сотен».

«Один».

«Укажите значение десятков».

«Три».

«Укажите значение единиц».

«Два».

Числа, указанные в этих ответах, конечно же, 132. Это было восхитительно.

Затем, взяв закрытую книгу и, не открывая ее, просунув нож для бумаги между страницами, я возобновила разговор, и результат при этом последнем методе был всегда неточным.

Я часто повторял этот маленький опыт (любопытный во всяком случае); и каждый раз я получал точные ответы, когда знал их сам, и неточные, когда был в неведении. (Раздел 657 моего исследования.)

Эти примеры можно множить до бесконечности. Все заставляет нас думать, что именно мы являемся действующими лицами в этих экспериментах. Но все не так просто, как можно было бы предположить, и в этом есть нечто иное, помимо нас самих. Происходят определенные необъяснимые вещи.

В своем замечательном труде «Интеллект» Тэн объясняет спиритические сообщения своего рода бессознательным раздвоением нашего разума, как я уже говорил выше.

Чем более необычен факт [пишет он], тем он поучительнее. В этом отношении спиритические проявления сами указывают путь к открытиям, показывая нам сосуществование в один и тот же момент у одного и того же индивида двух мыслей, двух воль, двух различных действий, одно из которых сознательное, другое — бессознательное; последнее он приписывает невидимым существам. Мозг — это, таким образом, театр, на сцене которого разыгрывается несколько пьес одновременно, на нескольких планах, из которых только один не является сублиминальным. Нет ничего более достойного изучения, чем эта множественность «я». Я видел человека, который, говоря или напевая, пишет, не глядя на бумагу, последовательные предложения и даже целые страницы, не имея никакого представления о том, что он пишет. В моих глазах ее искренность безупречна. И вот она заявляет, что по окончании страницы не имеет ни малейшего представления о том, что написала на бумаге. Когда она читает это, она удивлена, иногда встревожена. Почерк отличается от ее обычного почерка. Движение пальцев и карандаша скованное и кажется автоматическим. Письмо всегда заканчивается подписью, подписью умершего лица, и несет на себе отпечаток сокровенных мыслей, тайного и внутреннего запаса идей, которые автор не хотел бы разглашать. Безусловно, здесь есть доказательство раздвоения «я», сосуществования двух параллельных и независимых потоков мыслей, двух центров действия, или, если хотите, двух моральных личностей, существующих в одном и том же мозге, каждая из которых выполняет свою работу, и каждая — разную работу, одна на сцене, а другая за кулисами, вторая столь же полная, как и первая, поскольку, будучи сама по себе и не ведая о другой, она выстраивает последовательные идеи и формирует связные предложения, в которых другая не принимает участия.

Эта гипотеза допустима в свете многочисленных наблюдений двойного сознания.

Она применима к большому числу случаев, но не ко всем. Она объясняет автоматическое письмо. Но в том виде, в каком она есть, ее необходимо значительно расширить, чтобы она объяснила стуки (ибо кто стучит?), и она совсем не объясняет левитацию стола, ни перемещение предметов, о которых я говорил в первой главе, и я не очень хорошо вижу, как она может даже объяснить фразы, выстуканные задом наперед или с помощью странных комбинаций, описанных выше. Эта гипотеза признается и развивается в более безусловной форме доктором Пьером Жане в его труде «Психологический автоматизм». Этот автор — один из тех, кто создал узкий круг наблюдений и исследований и кто не только никогда не выходит из него, но и воображает, что вместил всю вселенную в свой круг. Перебирая такого рода рассуждения, невольно вспоминаешь ту старую ссору двух круглых глаз, которые видели все круглым, и двух квадратных глаз, которые видели все квадратным, а также историю тупоконечников и остроконечников из «Путешествий Гулливера». Гипотеза достойна внимания, когда она что-то объясняет. Ее ценность не возрастает от попытки обобщить ее и заставить объяснять все: это значит выйти за все разумные пределы.

Мы можем допустить, что подсознательные действия аномальной личности, временно привитой к нашей нормальной личности, объясняют большую часть медиумических письменных сообщений. Мы можем видеть в них также очевидные эффекты самовнушения. Но эти психофизиологические гипотезы не объясняют всех наблюдений. Есть что-то еще.

У всех нас есть склонность пытаться объяснить все текущим состоянием наших знаний. Столкнувшись с определенными обстоятельствами, мы сегодня говорим: «Это внушение, это гипнотизм, это то, это се». Полвека назад мы не стали бы так говорить, поскольку эти теории еще не были изобретены. Люди не будут так говорить через полвека, через столетие, ибо будут изобретены новые слова. Но не будем отделываться словами; не будем так спешить.

Мы должны уметь объяснить, каким образом наши мысли — сознательные, бессознательные, подсознательные — могут наносить удары по столу, двигать его, поднимать. Поскольку этот вопрос довольно затруднителен, доктор Пьер Жане трактует его как «вторичную личность» и вынужден прибегать к движениям пальцев ног, к щелканью мышц малоберцового сухожилия, к чревовещанию и обманам бессознательных сообщников. Это не является достаточным объяснением.

На самом деле мы не понимаем, как наша мысль или мысль другого человека может вызывать стуки в столе, с помощью которых формируются предложения. Но мы вынуждены это признать. Давайте назовем это, если угодно, «телекинезом»; но продвинет ли нас это хоть немного дальше?

Уже несколько лет говорят о бессознательных фактах, о подсознании, сублиминальном сознании и т. д. Боюсь, что и в этих вещах мы отделываемся словами, которые не очень-то объясняют суть дела.

Я намерен когда-нибудь, если мне будет дано время, написать специальную книгу о спиритизме, изученную с теоретической и доктринальной точки зрения, которая составит второй том моего труда «Неведомое и психические проблемы» и которая готовится со времени публикации этой работы в 1899 году. Медиумические сообщения, полученные диктовки (в частности, Виктором Гюго, г-жой де Жирарден, Эженом Нюсом и фаланстерианцами) станут предметом специальных глав в этом томе — так же, как и проблема, в остальном важная, множественности существований.

В мои намерения не входит распространяться здесь об аспектах общего вопроса. То, что я ограничиваюсь установлением в этой книге, — это то, что в нас и вокруг нас существуют неизвестные силы, способные приводить материю в движение, точно так же, как это делает наша воля. Я должен, следовательно, ограничиться материальными явлениями. Диапазон этого класса исследований уже огромен, и «сообщения», о которых я только что говорил, действительно выходят за пределы этого диапазона. Но поскольку эта тема и тема психологических экспериментов постоянно перекрываются, необходимо было дать здесь их краткое изложение. Вернемся пока к материальным явлениям, производимым медиумами, и к тому, что я сам установил в своих опытах с Эусапией Паладино, которая объединяет их почти все в своей собственной личности и опытах.

ГЛАВА III

МОИ ЭКСПЕРИМЕНТЫ С ЭУСАПИЕЙ ПАЛАДИНО.

На предыдущих страницах этого тома были описаны некоторые из моих более поздних экспериментов с неаполитанским медиумом Эусапией Паладино. Теперь мы вернемся к более ранним.

Мой первый экспериментальный сеанс с этим замечательным медиумом состоялся 27 июля 1897 года. В ответ на приглашение прекрасной и почтенной семьи — семьи Блеш, чье имя уже давно счастливо ассоциируется с современными исследованиями в области теософии, оккультизма и психологическими изысканиями, я отправился в Монфор-л'Амори, чтобы лично познакомиться с этим медиумом, чей случай уже был изучен в нескольких аспектах гг. Ломброзо, Шарлем Рише, Охоловичем, Аксаковым, Скиапарелли, Майерсом, Лоджем, А. де Роша, Дарие, Ж. Максвеллом, Сабатье, де Ватвилем и множеством других ученых и исследователей высокого ранга. Дары г-жи Паладино даже стали предметом работы графа де Роша «Экстернализация моторики», а также бесчисленных статей в специальных обзорах.

Впечатление, которое остается после прочтения всех официальных отчетов, не совсем удовлетворительно и, кроме того, оставляет наше любопытство совершенно неудовлетворенным. С другой стороны, я могу сказать, как уже имел случай заметить, что за последние сорок лет почти все знаменитые медиумы присутствовали в то или иное время в моем салоне на авеню Обсерватории в Париже, и что я уличил почти всех их в обмане. Не то чтобы они всегда обманывали: те, кто утверждает это, неправы. Но, сознательно или бессознательно, они привносят с собой элемент беспокойства, против которого приходится постоянно быть начеку и который ставит экспериментатора в условия, диаметрально противоположные условиям научного наблюдения.

По поводу Эусапии я получил от моего прославленного коллеги, г-на Скиапарелли, директора обсерватории в Милане, которому наука обязана столь многими важными открытиями, длинное письмо, из которого я приведу несколько отрывков:

Осенью 1892 года я был приглашен г-ном Аксаковым присутствовать на некотором количестве спиритических сеансов, проводившихся под его руководством и присмотром, с целью встречи с медиумом Эусапией Паладино из Неаполя. Я видел ряд весьма удивительных вещей, часть из которых, по правде говоря, можно было объяснить самыми обычными средствами. Но есть и другие, производство которых я не знал бы как объяснить известными принципами естественной философии. Я добавляю без всяких колебаний, что если бы было возможно полностью исключить всякое подозрение в обмане, то в этих фактах пришлось бы признать начало новой науки, чреватой последствиями высочайшей важности. Но следует признать, что эти эксперименты были проведены таким образом, который мало способствовал убеждению беспристрастных судей в их искренности. Всегда навязывались условия, которые препятствовали правильному пониманию того, что происходило на самом деле. Когда мы предлагали изменения в программе, подходящие для придания экспериментам печати ясности и предоставления доказательств, которых не хватало, медиум неизменно заявлял, что если мы это сделаем, то успех сеанса станет невозможным. В конечном счете, мы не экспериментировали в истинном смысле этого слова: мы были вынуждены довольствоваться наблюдением того, что происходило в неблагоприятных обстоятельствах, навязанных медиумом. Даже когда простое наблюдение заходило немного слишком далеко, явления больше не производились или теряли свою интенсивность и свой чудесный характер. Нет ничего более оскорбительного, чем эти игры в прятки, которым мы вынуждены подчиняться.

Все это вызывает недоверие. Проведя всю свою жизнь в изучении природы, которая всегда искренна в своих проявлениях и логична в своих процессах, мне противно обращать свои мысли к исследованию класса истин, которые, кажется, злонамеренная и нелояльная сила скрывает от нас с упорством, мотив которого мы не можем понять. В таких исследованиях недостаточно применять обычные методы естественной философии, которые безошибочны, но очень ограничены в своем действии. Мы должны прибегнуть к тому другому критическому методу, более подверженному ошибкам, но более дерзкому и более мощному, который используют полицейские чиновники и следственные судьи, когда пытаются выявить истину среди противоречащих друг другу свидетелей, часть из которых, по крайней мере, заинтересована в сокрытии этой истины.

В соответствии с этими размышлениями, я не могу сказать, что убежден в реальности вещей, которые охватываются неудачно выбранным названием «спиритизм». Но я также не верю в наше право отрицать все; ибо для того, чтобы иметь хорошую основу для отрицания, недостаточно подозревать мошенничество, его необходимо доказать. Эти эксперименты, которые я нашел весьма неудовлетворительными, другие экспериментаторы, пользующиеся большим доверием и установившейся репутацией, смогли провести в более благоприятных обстоятельствах. У меня недостаточно самомнения, чтобы противопоставить догматическое и необоснованное отрицание доказательствам, в которых ученые с большими критическими способностями, такие как гг. Крукс, Уоллес, Рише, Оливер Лодж, нашли твердую основу факта, достойную их рассмотрения, до такой степени, что они посвятили этому годы изучения. И мы бы обманули себя, если бы поверили, что люди, убежденные в истинности спиритизма, — все фанатики. Во время экспериментов 1892 года я имел удовольствие знать некоторых из этих людей. Я был вынужден восхищаться их искренним желанием узнать истину; и я нашел в случае нескольких из них философские идеи, весьма здравые и очень глубокие, соединенные с моральным характером, вполне достойным уважения.

Вот причина, по которой мне невозможно объявить спиритизм нелепой абсурдностью. Я должен, следовательно, воздержаться от высказывания какого бы то ни было мнения: мое психическое состояние по этому вопросу можно определить словом «агностицизм».

Я с большим вниманием прочитал все, что покойный профессор Зёлльнер написал на эту тему. Его объяснение имеет чисто материальную основу — то есть это гипотеза объективного существования четвертого измерения пространства, существования, которое не может быть охвачено рамками нашей интуиции, но возможность которого не может быть отрицаема только на этом основании. Раз допустить реальность экспериментов, которые он описывает, то очевидно, что его теория этих вещей является наиболее остроумной и вероятной из всех, что можно вообразить. Согласно этой теории, медиумические явления потеряли бы свой мистический или мистифицирующий характер и перешли бы в область обычной физики и физиологии. Они привели бы к весьма значительному расширению наук, такому расширению, что их автор заслуживал бы того, чтобы быть поставленным в один ряд с Галилеем и Ньютоном. К сожалению, эти опыты Зёлльнера были проведены с медиумом с плохой репутацией. Не только скептики сомневаются в добросовестности г-на Слейда: это делают сами спириты. Г-н Аксаков, чей авторитет в подобных делах очень велик, сам сказал мне, что уличил его в обмане. Вы видите по этому, что эти теории Зёлльнера теряют любую поддержку, которую они могли бы получить от точной демонстрации эксперимента, в то же время оставаясь очень красивыми, очень остроумными и вполне возможными.

Да, вполне возможными, несмотря ни на что; несмотря на отсутствие успеха, который я имел, когда пытался воспроизвести их с Эусапией. В тот день, когда мы сможем провести с абсолютной искренностью хотя бы один из этих экспериментов, дело сделает большой прогресс; из рук шарлатанов оно перейдет в руки физиков и физиологов.

Таково сообщение, сделанное мне г-ном Скиапарелли. Я нашел его рассуждения безупречными, и именно в состоянии духа, полностью аналогичном его, я прибыл в Монфор-л'Амори (с тем большим интересом, что Слейд был одним из тех медиумов, о которых я только что говорил).

Эусапия Паладино была представлена мне. Это женщина самой обычной внешности, брюнетка, фигура немного ниже среднего роста. Ей было сорок три года, совсем не невротичка, довольно полная. Она родилась 21 января 1854 года в деревне в Апулии; ее мать умерла при родах; ее отец был убит восемь лет спустя, в 1862 году, разбойниками южной Италии. Эусапия Паладино — ее девичья фамилия. Она была замужем в Неаполе за торговцем скромного достатка по имени Рафаэль Дельгаиз, гражданином Неаполя. Она ведет мелкие дела в лавке, неграмотна, не умеет ни читать, ни писать, понимает только немного по-французски. Я беседовал с ней и вскоре понял, что у нее нет никаких теорий и она не утруждает себя попытками объяснить явления, производимые ею.

Салон, в котором мы собираемся проводить наши эксперименты, представляет собой комнату на первом этаже, прямоугольную, размером двадцать футов в длину и девятнадцать в ширину; есть четыре окна, наружная входная дверь и другая — в вестибюль.

Перед сеансом я убеждаюсь, что большие двери и окна плотно закрыты оконными ставнями на крючках и деревянными ставнями изнутри. Дверь вестибюля просто заперта на ключ.

В углу салона, слева от большой входной двери, на стержне были натянуты две занавески светлого цвета, сходящиеся посередине и образующие таким образом небольшой кабинет. В этом кабинете есть диван, а к нему прислонена гитара; с одной стороны — стул, на котором были помещены музыкальная шкатулка и колокольчик. В нише окна, которое включено в кабинет, находится пюпитр, на который была помещена тарелка, содержащая хорошо разглаженную лепешку из стекольной замазки, и под которым, на полу, находится огромный поднос, содержащий большую разглаженную лепешку из того же материала. Мы подготовили эти пластины замазки, потому что анналы спиритизма часто показывали отпечатки рук и голов, произведенные неизвестными существами, которых нам надлежит исследовать в этой работе. Большой поднос весит около девяти фунтов.

Зачем этот темный кабинет? Медиум заявляет, что он необходим для производства явлений, «относящихся к конденсации флюидов».

Я предпочел бы, чтобы ничего подобного не было. Но условия должны быть приняты, хотя мы должны иметь точное понимание о них. За занавеской тишина воздушных волн максимальна, свет минимален. Любопытно, странно, бесконечно прискорбно, что свет запрещает определенные эффекты. Несомненно, было бы не философски и не научно противиться этому условию. Возможно, что излучения, силы, которые действуют, могут быть лучами невидимого конца спектра. Я уже имел случай заметить в первой главе, что тот, кто попытался бы делать фотографии без темной камеры, засветил бы свою пластинку и ничего не получил. Человек, который отрицал бы существование электричества, потому что не смог получить искру во влажной атмосфере, был бы в заблуждении. Тот, кто не верил бы в существование звезд, потому что мы видим их только ночью, был бы не очень мудр. Современный прогресс в естественной философии научил нас, что излучения, падающие на сетчатку, представляют лишь малейшую долю совокупности. Мы можем тогда допустить существование сил, которые не действуют при полном дневном свете. Но при принятии этих условий главный момент — не быть их жертвой.

Поэтому перед сеансом я внимательно осмотрел узкий угол комнаты, перед которым была натянута занавеска, и не нашел ничего, кроме упомянутых выше предметов. Нигде в комнате не было никаких признаков скрытого механизма, никаких электрических проводов или батарей или чего-либо подобного, ни на полу, ни в стенах. Более того, совершенная искренность г-на и г-жи Блеш вне всяких подозрений.

Перед сеансом Эусапию раздели и одели в присутствии г-жи Зельмы Блеш. Ничего подозрительного не было найдено.

Сеанс был начат при полном свете, и я постоянно настаивал на получении наибольшего количества явлений, которые мы могли бы получить при полном дневном свете. Только постепенно, по мере того как «дух» просил об этом, свет приглушался. Но я получил уступку, что темнота никогда не должна быть абсолютной. На последнем пределе, когда свет должен был быть полностью погашен, он был заменен одним из красных фонарей, используемых фотографами.

Медиум садится перед занавеской, повернувшись к ней спиной. Перед ней поставлен стол — кухонный стол, сделанный из ели, весом около пятнадцати фунтов. Я осмотрел этот стол и не нашел в нем ничего подозрительного. Его можно было двигать во всех направлениях.

Я сажусь сначала слева от Эусапии, затем с ее правой стороны. Я убеждаюсь, насколько это возможно, в ее руках, ногах и ступнях путем личного контроля. Так, например, для начала, чтобы быть уверенным, что она не поднимет стол ни руками, ни ногами, ни ступнями, я беру ее левую руку в свою левую руку, кладу свою правую открытую ладонь на ее колени и ставлю свою правую ногу на ее левую ногу. Напротив меня г-н Гийом де Фонтене, не более склонный, чем я, быть обманутым, берет на себя контроль над ее правой рукой и правой ногой.

Полный свет — большая керосиновая лампа с широкой горелкой и светло-желтым абажуром, кроме того, две зажженные свечи.

Через три минуты стол начинает двигаться, балансируя и поднимаясь то вправо, то влево. Через минуту он поднимается полностью с пола на высоту около девяти дюймов и остается там две секунды.

Во второй попытке я беру обе руки Эусапии в свои. Происходит заметная левитация почти при тех же условиях.

Мы повторяем те же эксперименты трижды, таким образом, что пять левитаций стола происходят за четверть часа, и в течение нескольких секунд все четыре ножки полностью подняты с пола на высоту около девяти дюймов. Во время одной из левитаций экспериментаторы вообще не касались стола, а образовали цепь над ним и в воздухе; и Эусапия действовала таким же образом.

Итак, кажется, что предмет может быть поднят, вопреки закону тяготения, без контакта рук, которые только что воздействовали на него. (Доказательство уже приведено выше, стр. 5-8, 16.)

Круглый центральный стол, помещенный справа от меня, выдвигается без контакта по направлению к столу, всегда при полном свете, разумеется, как будто он хотел бы взобраться на него, и падает. Никто не отходил и не приближался к занавеске, и никакого объяснения этому движению дать нельзя. Медиум еще не вошла в транс и продолжает участвовать в разговоре.

Пять ударов в столе указывают, согласно условности, установленной медиумом, что неизвестная причина просит меньше света. Это всегда раздражает: я уже сказал, что думаю об этом. Свечи задуты, лампа приглушена, но света достаточно, чтобы мы видели очень отчетливо все, что происходит в салоне. Круглый стол, который я поднял и отставил в сторону, приближается к столу и пытается несколько раз взобраться на него. Я опираюсь на него, чтобы удержать его, но испытываю упругое сопротивление и не могу этого сделать. Свободный край круглого стола помещается на край прямоугольного стола, но, будучи задержан своей треугольной ножкой, он не преуспевает в том, чтобы освободиться достаточно, чтобы взобраться на него. Поскольку я держу медиума, я удостоверяюсь, что она не делает никаких усилий того рода, которые потребовались бы для такого стиля исполнения.

Занавеска раздувается и приближается к моему лицу. Именно в этот момент медиум впадает в транс. Она издает вздохи и стенания и говорит теперь только в третьем лице, утверждая, что она — Джон Кинг, психическая личность, которая претендует на то, что была ее отцом в другом существовании, и которая называет ее «моя дочь» (mia figlia). Это самовнушение, ничего не доказывающее относительно идентичности силы.

Пять новых ударов просят еще меньше света, и лампа максимально приглушена, но не погашена. Глаза, привыкая к полумраку, все еще довольно хорошо различают то, что происходит.

Занавеска снова раздувается, и я чувствую, что меня трогают за плечо через ткань занавески, как будто сжатым кулаком. Стул в кабинете, на котором помещены музыкальная шкатулка и колокольчик, яростно трясется, и предметы падают на пол. Медиум снова просит меньше света, и красный фотографический фонарь помещается на пианино, свет лампы погашен. Контроль строго поддерживается, медиум соглашается на него с величайшей покорностью.

Около минуты музыкальная шкатулка играет прерывистые мелодии за занавеской, как будто ее вращает какая-то рука.

Занавеска снова движется вперед ко мне, и довольно сильная рука хватает меня за руку. Я немедленно тянусь вперед, чтобы схватить руку, но хватаю лишь пустой воздух. Затем я прижимаю обе ноги медиума между своими и беру ее левую руку в свою правую. С другой стороны, ее правая рука крепко удерживается в левой руке г-на де Фонтене. Затем Эусапия подносит руку последнего к моей щеке и имитирует на щеке пальцем г-на де Фонтене движение маленькой вращающейся рукоятки. Музыкальная шкатулка, у которой есть одна из таких рукояток, играет в то же время за занавеской в идеальном синхронизме. В тот момент, когда рука Эусапии останавливается, музыка прекращается: все движения соответствуют, точно так же, как в телеграфной системе Морзе. Мы все развлекались этим. Вещь была опробована несколько раз подряд, и каждый раз движение пальца совпадало с игрой музыки.

Я чувствую несколько прикосновений в спину и в бок. Г-н де Фонтене получает сильный шлепок по спине, который слышат все. Рука проходит через мои волосы. Стул г-на де Фонтене яростно дергают, и через несколько мгновений он кричит: «Я вижу силуэт человека, проходящего между г-ном Фламмарионом и мной, над столом, заслоняя красный свет!»

Это повторяется несколько раз. Я сам не преуспеваю в том, чтобы увидеть этот силуэт. Затем я предлагаю г-ну де Фонтене, чтобы я занял его место, ибо в таком случае я, вероятно, тоже увидел бы его. Вскоре я отчетливо различаю тусклый силуэт, проходящий перед красным фонарем, но не распознаю никакой точной формы. Это только непрозрачная тень (профиль человека), которая продвигается до света и отступает.

В какой-то момент Эусапия говорит, что за занавеской кто-то есть. После небольшой паузы она добавляет:

«Рядом со мной, справа, мужчина: у него большая мягкая раздвоенная борода». Я спрашиваю, могу ли я коснуться этой бороды. В самом деле, поднимая руку, я чувствую довольно мягкую бороду, касающуюся ее.

Блок бумаги кладется на стол с карандашом в надежде получить письмо. Этот карандаш отбрасывается через всю комнату. Затем я беру блок бумаги и держу его в воздухе: он яростно вырывается у меня, несмотря на все мои усилия удержать его. В этот момент г-н де Фонтене, повернувшись спиной к свету, видит руку (белую руку, а не тень), рука видна до локтя, держащую блок бумаги; но все остальные заявляют, что видят только бумагу, трясущуюся в воздухе.

Я не видел, как рука вырвала у меня пакет бумаги; но только рука могла быть способна схватить его с такой яростью, и это не казалось рукой медиума, ибо я держал ее правую руку в своей левой, а бумагу с вытянутой рукой — в своей правой руке, и г-н де Фонтене заявил, что не выпускал ее левой руки.

Меня несколько раз ударили в бок, тронули за голову, и мое ухо было сильно ущипнуто. Я заявляю, что после нескольких повторений с меня было довольно этого щипания за уши; но в течение всего сеанса, несмотря на мои протесты, кто-то продолжал бить меня.

Маленький круглый стол, помещенный вне кабинета, слева от медиума, приближается к столу, взбирается прямо на него и ложится поперек. Гитара в кабинете слышна движущейся и издающей звуки. Занавеска раздувается, и гитара переносится на стол, покоясь на плече г-на де Фонтене. Затем она кладется на стол, широким концом к медиуму. Затем она поднимается и движется над головами компании, не касаясь их. Она издает несколько звуков. Явление длится около пятнадцати секунд. Легко можно увидеть, что гитара парит в воздухе, и отражение красной лампы скользит по ее блестящей поверхности. Довольно яркий отблеск, грушевидной формы, виден на потолке в другом углу комнаты.

Медиум, которая устала, просит отдыха. Свечи зажжены. Г-жа Блеш возвращает предметы на их места, удостоверяется, что лепешки замазки нетронуты, помещает меньшую на маленький круглый стол, а большую — на стул в кабинете, позади медиума. Сеанс возобновляется при слабом мерцании красного фонаря.

Медиум, чьи руки и ноги тщательно контролируются г-ном де Фонтене и мной, тяжело дышит. Над ее головой слышно щелканье пальцев. Она все еще тяжело дышит, стонет и вонзает пальцы в мою руку. Слышны три удара. Она кричит: «Готово» («E fatto»). Г-н де Фонтене подносит маленькое блюдце под свет красного фонаря и обнаруживает отпечаток четырех пальцев на замазке, в том положении, которое они приняли, когда она сжала мою руку.

Места заняты, медиум просит отдыха, и включается немного света.

Сеанс вскоре возобновляется, как и прежде, при чрезвычайно слабом свете красного фонаря. О Джоне говорят так, как будто он существует, как будто это его голову мы видели в силуэте; его просят продолжить свои проявления и показать отпечаток своей головы на замазке, как он уже несколько раз делал. Эусапия отвечает, что это трудная вещь, и просит нас не думать об этом ни на мгновение, а продолжать говорить. Эти ее предложения всегда тревожны, и мы удваиваем внимание, хотя и не говорим много. Медиум тяжело дышит, стонет, корчится. Слышно, как стул в кабинете, на котором помещена замазка, движется. Стул выдвигается вперед и помещается рядом с медиумом, затем он поднимается и помещается на голову г-жи З. Блеш, в то время как поднос легко помещается в руки г-на Блеш, на другом конце стола. Эусапия кричит, что видит перед собой голову и бюст, и говорит: «E fatto» («Готово»). Мы не верим ей, потому что г-н Блеш не почувствовал никакого давления на блюдце. Три яростных удара, как молотком, наносятся по столу. Свет включается, и человеческий профиль обнаруживается отпечатанным на замазке.

Г-жа З. Блеш целует Эусапию в обе щеки с целью выяснить, нет ли у ее лица какого-либо запаха (стекольная замазка имеет очень сильный запах льняного масла, который остается некоторое время на пальцах). Она не обнаруживает ничего ненормального.

Это открытие «духовной головы» на замазке настолько удивительно, настолько невозможно допустить без достаточной проверки, что оно действительно еще более невероятно, чем все остальное. Это не голова человека, чей профиль я воспринимал, и бороды, которую я чувствовал на своей руке, там нет. Отпечаток имеет сходство с лицом Эусапии. Если бы мы предположили, что она произвела его сама, что она была способна погрузить свой нос до щек и до глаз в ту густую замазку, нам все равно пришлось бы объяснить, как этот большой и тяжелый поднос был перенесен с другого конца стола и мягко помещен в руки г-на Блеш.

Сходство отпечатка с Эусапией было неоспоримым. Я воспроизвожу как отпечаток, так и портрет медиума. Каждый может убедиться в этом. Самое простое, очевидно, — предположить, что итальянка отпечатала свое лицо на замазке.

Но как?

Мы в неведении относительно этого, или почти в неведении. Я сижу по правую руку от Эусапии, которая опирает голову на мое левое плечо и чью правую руку я держу. Г-н де Фонтене находится слева от нее и очень заботится о том, чтобы не выпускать другую руку. Поднос с замазкой, весящий девять фунтов, был помещен на стул, в двадцати дюймах за занавеской, следовательно, позади Эусапии. Она не может коснуться его, не обернувшись, а мы держим ее полностью в своей власти, наши ноги на ее ногах. Теперь стул, на котором был поднос с замазкой, раздвинул портьеры и выдвинулся вперед в точку над головой медиума, которая оставалась сидеть и удерживаемая нами; переместился также над нашими головами — стул, чтобы покоиться на голове моей соседки, г-жи Блеш, и поднос, чтобы мягко покоиться в руках г-на Блеш, который сидит в конце стола. В этот момент Эусапия встает, заявляя, что видит на столе другой стол и бюст, и кричит: «E fatto» («Готово»). Это было не в то время, конечно, когда она могла бы поместить свое лицо на лепешку, ибо она была на другом конце стола. Не было это и до этого, ибо необходимо было бы взять стул в одну руку, а лепешку — другой, а она не сдвинулась со своего места. Объяснение, как можно видеть, действительно очень затруднительно.

Допустим, однако, что факт настолько экстраординарен, что сомнение остается в нашем уме, потому что медиум встала со своего стула почти в критический момент. И все же ее лицо было немедленно поцеловано г-жой Блеш, которая не почувствовала никакого запаха замазки.

Таблица IV. Гипсовый слепок отпечатка, сделанного на замазке без контакта медиумом Эусапией Паладино.

Таблица V. Эусапия Паладино, показывающая сходство с отпечатком на замазке.

Доктор Охолович пишет следующее по поводу этих отпечатков лиц и исследования, которое он провел над ними в Риме:

Отпечаток этого лица был получен в темноте, тем не менее в момент, когда я держал обе руки Эусапии, в то время как мои руки были полностью вокруг нее. Или, скорее, это она цеплялась за меня таким образом, что я имел точное знание о положении всех ее конечностей. Ее голова покоилась против моей, и даже с силой. В момент производства явления конвульсивная дрожь сотрясала все ее тело, и давление ее головы на мои виски было настолько интенсивным, что причиняло мне боль.

В момент, когда происходила самая сильная конвульсия, она крикнула: «Ah, che dura!» («О, как тяжело!»). Мы немедленно зажгли свечу и обнаружили отпечаток, довольно плохой по сравнению с теми, которые получили другие экспериментаторы, — вещь, возможно, обусловленная плохим качеством глины, которую я использовал. Эта глина была помещена примерно в двадцати дюймах справа от медиума, в то время как ее голова была наклонена влево. Ее лицо совсем не было испачкано глиной, которая была еще настолько влажной, что оставляла следы на пальцах при прикосновении. Более того, контакт ее головы с моей заставлял меня страдать так сильно, что я абсолютно уверен, что он не прерывался ни на одно мгновение. Эусапия была очень счастлива, когда увидела проверку, сделанную в условиях, в которых было невозможно заподозрить ее добросовестность.

Затем я взял поднос с глиной, и мы перешли в столовую, чтобы лучше рассмотреть отпечаток, который я поместил на большой стол возле большой керосиновой лампы. Эусапия, которая впала в транс, оставалась несколько мгновений стоя, ее руки покоились на столе, неподвижные и как будто без сознания. Я не терял ее из виду, и она смотрела на меня, ничего не видя. Затем, нетвердым шагом, она двинулась назад к двери и медленно прошла в комнату, которую мы только что покинули. Мы последовали за ней, наблюдая за ней все время и оставляя глину позади на столе. Мы уже вошли в комнату, когда, прислонившись к одной из половин двойной двери, она устремила глаза на поднос с глиной, который был оставлен на столе. Медиум была при очень хорошем свете: мы были отделены от нее расстоянием от шести до десяти футов, и мы различали отчетливо все детали. Внезапно Эусапия резко протянула руку к глине, затем опустилась, издав стон. Мы бросились стремительно к столу и увидели, бок о бок с отпечатком головы, новый отпечаток, очень заметный, руки, которая была таким образом произведена под самым светом лампы и которая напоминала руку Эусапии. Я сам получил отпечатки головы дюжину раз, но всегда довольно плохие, из-за качества глины, и часто сломанные, пока эксперимент продолжался.

Кавалер Кьяйя из Неаполя, который первым получил эти фантастические картины через посредство Эусапии, писал по этому поводу графу де Роша:

У меня есть отпечатки в коробках с глиной, весящих где-то между пятьюдесятью пятью и шестьюдесятью пятью фунтами. Я упоминаю вес, чтобы дать вам увидеть невозможность поднять и перенести одной рукой такой тяжелый поднос, даже при допущении, что Эусапия могла бы, без нашего ведома, освободить одну из своих рук. Почти в каждом случае, в самом деле, этот поднос, помещенный на стул в трех футах позади медиума, был принесен вперед и помещен очень мягко на стол, вокруг которого мы сидели. Перенос был сделан с такой тонкостью, что люди, которые образовали цепь и крепко держали руки Эусапии, не слышали ни малейшего шума, не заметили ни малейшего шороха. Мы были предупреждены о прибытии подноса на стол семью ударами, которые, согласно нашей условной договоренности, Джон наносил в стену, чтобы сообщить нам, что мы можем включить свет. Я сделал это немедленно, повернув кран газового светильника, который был подвешен над столом. (Мы никогда не гасили его полностью.) Затем мы нашли поднос на столе, и, на глине, отпечаток, который, как мы предполагали, должен был быть сделан до его переноса, и в то время, когда он был позади Эусапии, в кабинете, где Джон обычно материализуется и проявляет себя.

Совокупность этих наблюдений (которые очень многочисленны) приводит нас к мысли, что, несмотря на невероятность вещи, эти отпечатки производятся на расстоянии медиумом.

Однако через несколько дней после сеанса в Монфор-л'Амори я написал следующее:

Эти различные проявления не являются для меня одинаково аутентичными. Я не уверен во всех из них, ибо явления производились не во всех условиях достоверности. Я хотел бы классифицировать факты в следующем порядке убывающей достоверности:

1. Левитации стола.

2. Движения круглого стола без контакта.

3. Удары молотком.

4. Движения занавески.

5. Непрозрачный силуэт, проходящий перед красной лампой.

6. Ощущение бороды на тыльной стороне руки.

7. Прикосновения.

8. Выхватывание блока бумаги.

9. Бросание карандаша.

10. Перенос круглого стола на верх другого стола.

11. Музыка из маленькой шкатулки.

12. Перенос гитары в точку над головой.

13. Отпечатки руки и лица.

Первые четыре события, произошедшие при полном свете, неоспоримы. Я поставил бы почти в один ряд № 5 и № 6. № 7 может, возможно, быть очень часто обусловлен мошенничеством. Последнее в списке, будучи произведенным ближе к концу сеанса, в то время, когда внимание было неизбежно ослаблено, и будучи еще более экстраординарным, чем все остальные, я признаюсь, что не могу допустить его с уверенностью, хотя не могу понять, как оно могло быть обусловлено мошенничеством. Четыре других кажутся подлинными; но я хотел бы наблюдать их заново; человек мог бы поставить девяносто девять против ста, что они истинны. Я был абсолютно уверен в них во время сеанса. Но яркость впечатлений ослабевает, и у нас есть тенденция прислушиваться только к голосу простого здравого смысла — самой разумной и самой обманчивой из наших способностей.

Первое впечатление, которое мы получаем при чтении этих отчетов, заключается в том, что эти различные проявления довольно вульгарны, совершенно банальны и не говорят нам ничего ни о том свете, ни о других мирах. Конечно, не кажется вероятным, чтобы какое-либо духовное существо принимало участие в подобных представлениях. Ибо эти явления относятся к абсолютно материальному классу.

С другой стороны, однако, невозможно не признать существование неизвестных сил. Простой факт, например, левитации стола на высоту шести с половиной, восьми, шестнадцати дюймов от пола совсем не банален. Мне, говоря только за себя, это кажется настолько необычайным, что мое мнение очень хорошо выражено словами о том, что я не осмеливаюсь признать это, не увидев сам, собственными глазами: я имею в виду то, что называется видением, при полном свете и в таких условиях, при которых невозможно было бы заподозрить подвох. Хотя мы совершенно уверены, что доказали это, мы в то же время уверены, что в таких экспериментах из человеческого тела исходит сила, которую можно сравнить с магнетизмом магнита, способная воздействовать на дерево, на материю (подобно тому, как магнит действует на железо) и на несколько мгновений уравновешивать действие гравитации. С научной точки зрения это само по себе весомый факт. Я абсолютно уверен, что медиум не поднимала этот груз в пятнадцать фунтов ни руками, ни ногами, и, кроме того, никто из присутствующих не был способен это сделать. Стол был поднят за свою верхнюю поверхность. Следовательно, мы здесь определенно находимся в присутствии неизвестной силы, которая исходит от присутствующих лиц и, прежде всего, от медиума.

Здесь следует сделать довольно любопытное наблюдение. Несколько раз во время этого спиритического сеанса и во время левитации стола я говорил: «Духа нет». Каждый раз, когда я это говорил, по столу наносились два сильных удара в знак протеста. Я уже отмечал, что, как правило, мы должны допускать спиритическую гипотезу и просить духа проявить себя, чтобы мы могли получить явления. У нас здесь психологический вопрос, не лишенный важности. Тем не менее, мне не кажется, что это доказывает реальное существование духов, ибо могло случиться так, что эта идея была необходима для концентрации присутствующих сил и имела чисто субъективное значение. Религиозные фанатики, верящие в эффективность молитвы, являются жертвами собственного воображения; и все же никто не может сомневаться, что некоторые из этих прошений, по-видимому, были исполнены благодетельным божеством. Итальянская или испанская девушка, которая идет просить Деву Марию наказать своего возлюбленного за неверность, может быть искренней и никогда не подозревает странности своей просьбы. Во сне мы все каждую ночь беседуем с воображаемыми существами. Но здесь есть нечто большее: медиум действительно раздваивается.

Я занимаю точку зрения исключительно физика, чье дело — наблюдать, и я говорю: какую бы объяснительную гипотезу вы ни приняли, существует невидимая сила, происходящая из организма медиума и обладающая способностью выходить из него и действовать вне его.

Это факт: какая гипотеза лучше всего его объясняет? 1. Это сам медиум действует бессознательным образом посредством исходящей от нее невидимой силы? 2. Это разумная причина вне ее, душа, которая уже жила на этой земле, которая черпает из медиума силу, необходимую ей для действия? 3. Это другой род невидимых существ? Ничто не дает нам права утверждать, что рядом с нами не могут существовать живые невидимые силы. Вот три совершенно разные гипотезы, ни одна из которых, насколько позволяет мой личный опыт, не кажется мне пока окончательно доказанной.

Но от медиума определенно исходит невидимая сила; и участники, образуя психическую цепь и объединяя свои сочувствующие воли, увеличивают эту силу. Эта сила не является нематериальной. Это может быть субстанция, агент, излучающий волны такой длины, которые не производят впечатления на нашу сетчатку и которые, тем не менее, очень мощны. В отсутствие световых лучей она способна конденсироваться, принимать форму, приобретать даже некоторое сходство с человеческим телом, действовать подобно нашим органам, с силой ударять по столу или касаться нас.

Она действует так, как если бы была независимым существом. Но эта независимость не существует на самом деле; ибо это преходящее существо тесно связано с организмом медиума, и его кажущееся существование прекращается, когда прекращаются сами условия его возникновения.

Записывая эти чудовищные научные ереси, я глубоко чувствую, что их трудно принять. И все же, в конце концов, кто может определить границы науки? Мы все узнали, особенно за последнюю четверть века, что наши знания — не такая уж колоссальная вещь и что, помимо астрономии, пока нет точной науки, основанной на абсолютных принципах. И потом, в конце концов, существуют факты, которые нужно объяснить. Несомненно, легче их отрицать. Но это не прилично и не вежливо. Тот, кто просто не нашел того, что его удовлетворяет, не имеет права отрицать. Лучшее, что он может сделать, — это просто сказать: «Я ничего об этом не знаю».