«Части речи: Эссе об английском языке»

ЧАСТИ РЕЧИ ЭССЕ ОБ АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ

Books by Brander Matthews:

Essays and Criticisms

French Dramatists of the 19th Century

Pen and Ink, Essays on subjects of more or less importance

Aspects of Fiction, and other Essays

The Historical Novel, and other Essays

Parts of Speech, Essays on English

The Development of the Drama (in preparation)

ЧАСТИ РЕЧИ

ЭССЕ ОБ АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ

АВТОР:

БРАНДЕР МЭТЬЮЗ ПРОФЕССОР КОЛУМБИЙСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

НЬЮ-ЙОРК ИЗДАТЕЛЬСТВО ЧАРЛЬЗА СКРИБНЕРА 1901

Авторское право, 1901 г., Брандер Мэтьюз

Published September, 1901

THE CAXTON PRESS НЬЮ-ЙОРК.

МОЕМУ ДРУГУ И КОЛЛЕГЕ ДЖОРДЖУ РАЙСУ КАРПЕНТЕРУ ПРОФЕССОРУ РИТОРИКИ И АНГЛИЙСКОГО ПИСЬМА В КОЛУМБИЙСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Хотя различные эссе, собранные в этой книге, писались время от времени на протяжении последних десяти лет, почти все они возникли из желания прояснить и подчеркнуть один факт: английский язык принадлежит народам, которые на нем говорят, — это их собственное драгоценное достояние, с которым они могут поступать по своему усмотрению и на свой страх и риск. Сам этот факт должен быть достаточно очевиден для всех нас, и все же нетрудно показать, что он принимается не везде. Возможно, лучший способ представить его настолько ясно, чтобы его нельзя было отвергнуть, — это обратить внимание на некоторые его следствия; именно это и было предпринято в той или иной из этих отдельных статей.

Точка зрения, с которой рассматривается английский язык, — это точка зрения литератора, а не профессионального эксперта в лингвистике. Но автор смеет надеяться, что профессиональный эксперт, даже если он обнаружит мало нового на этих страницах, также найдет мало такого, что вызвало бы его неодобрение. Последнее эссе откровенно более литературное, чем лингвистическое, поскольку это попытка определить не столько слово, сколько предмет.

Такой мудрый критик литературы и языка, как Сент-Бёв, заявил, что «орфография подобна обществу: она никогда не будет полностью реформирована, но мы можем, по крайней мере, сделать ее менее порочной». В этом здравом высказывании содержится оправдание упрощенного правописания, принятого на следующих страницах. Как увидят читатели двух статей о нашей орфографии, автор отнюдь не является радикальным, так называемым «реформатором орфографии». Но он верит, что все мы, кто желает сохранить английский язык на пике его эффективности, обязаны всегда делать все, что в наших силах, чтобы способствовать тенденции к упрощению — будь то орфографии или синтаксиса, — которая непрерывно действует с момента возникновения языка.

Б. М.

Колумбийский университет 4 июля 1901 г.

CONTENTS

PAGE

I

The Stock that Speaks the Language

3

II

The Future of the Language

29

III

The English Language in the United States

47

IV

The Language in Great Britain

81

V

Americanisms Once More

97

VI

New Words and Old

127

VII

The Naturalization of Foreign Words

165

VIII

The Function of Slang

187

IX

Questions of Usage

217

X

An Inquiry as to Rime

241

XI

On the Poetry of Place-Names

271

XII

As to “American Spelling”

295

XIII

The Simplification of English Spelling

319

XIV

Americanism—An Attempt at a Definition

343

I НАРОД, ГОВОРЯЩИЙ НА ЭТОМ ЯЗЫКЕ

Прошла тысяча лет со дня смерти великого англичанина, короля Альфреда, в чьих скромных переводах мы можем видеть истоки английской литературы. Однако, пока у языка нет литературы, какой бы непритязательной и безыскусной она ни была, язык не осознает себя; и поэтому он не в состоянии поддерживать свое превосходство над диалектами, которые являются его ревнивыми соперниками. И именно благодаря своей литературе язык навсегда связывает народы, которые на нем говорят, — литературе, в которой раскрываются и сохраняются характеристики этих народов и в которой их идеалы провозглашаются и передаются из поколения в поколение как самое драгоценное наследие расы.

Историк английского народа утверждает, что Альфреда сделало великим, несмотря на ограниченную сферу его деятельности, «нравственное величие его жизни. Он жил исключительно ради блага своего народа». Он заложил основы единой правовой системы и открыл школы, желая, чтобы каждый свободнорожденный юноша, имеющий средства, мог «прилежно учиться, пока не сможет понимать английские тексты». Он приглашал ученых из других стран поселиться в Англии, но то, что больше всего повлияло на английскую культуру, было сделано не ими, а самим королем. Он «решил открыть своему народу на его родном языке знания, которые до тех пор были доступны лишь духовенству», и он «взял книги такими, какими нашел их», — популярные руководства того времени: Беды, Боэция и Орозия. Он перевел их собственноручно, свободно редактируя, расширяя и сокращая по своему усмотрению. «Не вините меня, если кто-то знает латынь лучше, чем я, — объяснял он со скромным достоинством, — ибо каждый человек должен говорить то, что говорит, и делать то, что делает, в меру своих способностей». И Грин, у которого заимствована эта цитата, настаивает, что «как бы проста ни была его цель, Альфред создал английскую литературу» — ту английскую литературу, которая жива и крепка спустя тысячу лет и которая сегодня процветает не только в Великобритании, где ее основал Альфред, но и здесь, в Соединенных Штатах, в огромной стране, о существовании которой у доброго короля не было причин даже догадываться.

Эта английская литература подобна языку, на котором она написана, а также народу, который говорит на этом языке, где бы эта раса ни обосновалась или ни переселилась — будь то на берегах маленькой Темзы или на берегах широкого Гудзона и могучей Миссисипи. Литература, язык и народ, несомненно, практичны, но они не то, чем их часто называют: они не прозаичны. Напротив, они поэтичны, по сути и бесспорно поэтичны. Народы, говорящие по-английски, являются и всегда были своевольными и предприимчивыми. Такими они были задолго до времен короля Альфреда, в ранние дни, когда они были лишь тевтонцами и еще не проложили себе путь в Британию; и такими они остаются сегодня, когда большинство из них живет уже не в старой Англии, а в новой Англии здесь, в Америке. Им всегда не хватало сдержанности и осмотрительности, которые являются условиями лучшей прозы; и они всегда ликовали от неутомимой энергии и дерзкого воображения, которые являются жизненно важными элементами поэзии. «В свои самые занятые дни Альфред находил время, чтобы выучить наизусть старые песни своего народа, — говорит нам историк, — и он велел преподавать их в дворцовой школе».

Лирика — вот чем английская литература всегда была в своих лучших проявлениях, лирикой и драмой; и люди, говорящие по-английски, всегда были индивидуалистичны и независимы, каждый человек готов был постоять за себя; и английский язык шел своим путем, сохраняя свою силу вопреки усилиям педантов и педагогов связать и задушить его, и всегда настаивая на обновлении своей свежести, как только мог. Развитие происходило в языке, в литературе и в самом народе, развитие и рост многих видов; но никаких радикальных изменений нельзя обнаружить за все эти десять столетий. «Никакое национальное искусство не является хорошим, если оно не является явно собственным достоянием нации», — сказал мистер Стопфорд Брук в своем рассмотрении ранней английской лирики. «Поэзия Англии многим обязана различным расам, которые смешались с исконным английским народом; она многим обязана различным типам поэзии, которые она впитала — греческой, латинской, валлийской, французской, итальянской, испанской: но под всеми этими примесями английская природа вершила свою твердую волю. Она захватывала, трансформировала, видоизменяла, подчиняла себе эти примеси как рас, так и песен».

Английская природа вершила свою твердую волю; но что это за английская природа, представленная как сущность и наделенная сознательной целью? Существует ли такая вещь наверняка? Может ли такая вещь существовать на самом деле? На эти вопросы легче ответить, чем задать их. Правда, мы привыкли приписывать определенным расам не только определенные характеристики, но даже определенные качества, считая определенные народы особо одаренными в том или ином отношении. Например, мы считали аксиомой, что греки, демонстрируя превосходное чувство формы, доказали наличие у них художественных способностей, более тонких и богатых, чем те, что были выявлены любым другим народом с момента зарождения цивилизации. И опять же, мы видели в римском мастерстве в конструктивном управлении, в латинском успехе в законотворчестве и строительстве дорог — мы видели в этом свидетельство врожденной способности, отказанной их далеким предшественникам, египтянам. Теперь приходят сторонники более поздней теории, которые говорят нам, что характеристики греков и римлян — это не результат какого-либо их врожденного превосходства или какой-либо природной предрасположенности к искусству или управлению, а вызваны скорее обстоятельствами климата, географического положения и исторического положения. Нас теперь уверяют, что римляне, если бы они оказались на месте греков и в подобных обстоятельствах, могли бы проявить себя как великие мастера формы; в то время как греки, если бы их история была историей римлян, безусловно, проявили бы ту же способность управлять собой и другими, и объединять самые разные народы в единую империю.

Несомненно, теория расовых характеристик, народов, по-разному одаренных специфическими способностями, утверждалась слишком энергично и на ней чрезмерно настаивали. Она была настолько удобной и полезной, что не могла не быть перегруженной. Но хотя она не так неприступна, как предполагалось, ее не нужно сдавать при первой же атаке; и хотя мы вынуждены отказаться от теории в целом, мы можем сохранить то, что в ней было истинного. И поэтому полезно помнить, что даже если греки вначале не имели более острой склонности к искусству, чем финикийцы, — у которых они заимствовали так много ценного, чтобы сделать его еще более ценным, — даже если их эстетическое превосходство было результатом счастливого стечения обстоятельств, это все же был факт; и в конце концов наступило время, когда стало видно, что греки обладают изобретательностью и чувством формы, превосходящими все, что когда-либо демонстрировали их предшественники. Когда пришло это время, греки осознали свои беспримерные достижения и по праву гордились ими; и они доказали, что способны передавать от отца к сыну эту художественную одаренность — как бы эта одаренность ни развивалась изначально. Так что вопрос о том, была ли римская способность управлять и развивать надлежащие инструменты управления врожденным даром латинян или она была развита в них случайным сочетанием географических и исторических обстоятельств, является несколько академическим, поскольку мы знаем, что римляне действительно демонстрировали выдающиеся административные способности век за веком. Когда бы он ни развился, художественный тип в Греции и административный тип в Италии были устойчивыми; и они появлялись снова и снова в последующих поколениях.

Это, действительно, нужно всегда помнить: расовые характеристики, каково бы ни было их происхождение, удивительно устойчивы, когда они уже установлены. Английская природа, о которой говорит мистер Стопфорд Брук, как только осознала себя, вершила свою твердую волю, несмотря на изменения обстоятельств; и лишь очень медленно она видоизменяется под влиянием случайностей позднейшей истории и географии. М. Фуйе сопоставил описание германцев Тацитом и рассказ Цезаря о галлах, обратив внимание на тот факт, что современные французы сейчас очень похожи на древних галлов, а потомки древних германцев, различные ветви тевтонской расы, обладают характеристиками своих далеких предков, которых римский историк решил похвалить в качестве предостережения своим согражданам.

Римляне завоевали Галлию и удерживали ее столетиями; франки в свою очередь захватили ее и дали ей свое имя; но галльский тип был настолько прочно закреплен, что сначала римляне, а затем франки поддались ему и были поглощены им. Галльский тип сейчас не абсолютно неизменен, ибо, в конце концов, мир движется; но он легко узнаваем по сей день. Некоторые из критических замечаний Цезаря читаются так, будто они были написаны современником Наполеона. Как видел их Цезарь, галлы были непостоянны в советах и склонны к революциям. Веря ложным слухам, они совершали поступки, о которых впоследствии сожалели. Решая важные вопросы без раздумий, они были готовы воевать без причины; и они были слабы и лишены энергии во время бедствий. Они падали духом после первого поражения, как и воспламенялись после первой победы. Они были общительны, легкомысленны, непостоянны и тщеславны; они были сообразительны и речисты; у них была любовь к рассказам и ненасытное любопытство к новостям. Они культивировали красноречие, обладая поразительной легкостью речи и позволяя обмануть себя словами. И, подытожив таким образом анализ галлов Цезарем, М. Фуйе спрашивает, как после этого мы можем отрицать устойчивость национальных типов.

То, что Тацит говорит о германцах, ближе нам, говорящим по-английски, поскольку тевтонские племена, которые рассматривал латинский историк, являются не столько предками современных пруссаков, сколько предками широко распространенных англосаксонских народов. Поскольку те, кто говорит по-английски, отправились с материка через Северное море на остров и жили там столетиями, и к ним присоединились более ранние сородичи из других мест, расовые характеристики были, очевидно, немного изменены — точно так же, как они были, очевидно, изменены еще немного, когда некоторые из тех, кто говорил по-английски, снова отправились с острова на бескрайний континент через Атлантику и к ним здесь присоединились многие другие, большинство из которых также происходили из той или иной из разнообразных тевтонских ветвей.

Прошло почти две тысячи лет с тех пор, как Тацит изучал тевтонские расовые характеристики, и все же большинство особенностей, которые он отметил тогда, очевидны и сейчас. Тацит говорит нам, что тевтонцы были высокими, светловолосыми и флегматичными. Они были большими едоками, если не сказать грубыми обжорами; и они были склонны к крепким напиткам. Они любили игры и были готовы платить за свои проигрыши своей персоной, если нужно. Они были индивидуалистичны и независимы. Их манеры были грубыми, если не сказать жестокими. Они обладали домашними добродетелями: женщины были целомудренны, а мужья верны. Они любили войну так же, как любили свободу. У них была страстная верность своим вождям. Они решали важные вопросы политики на народном собрании.

Различные народы нашего времени, происходящие от тевтонцев, описанных Тацитом с такой сочувственной проницательностью, развивались в течение двадцати столетий, более или менее, каждый по-своему, под влиянием совершенно иных факторов, как географических, так и исторических; и неудивительно, что они разошлись, как разошлись, и что никто из них в наши дни полностью не представляет исходный народ. Некоторые из моментов, отмеченных Тацитом, верны сегодня в Пруссии и неверны в Великобритании; а некоторые попадают в точку здесь, в Соединенных Штатах, хотя и не достигают цели в Германии. Современные немцы все еще сохраняют несколько этих тацитовских характеристик, которые народы, говорящие по-английски, утратили в своей авантюрной карьере за океаном. И, с другой стороны, некоторые из замечаний Тацита могли бы быть сделаны сегодня в Соединенных Штатах; например, готовность идти на риск ради удовольствия от игры — разве это не нынешняя характеристика американца, каким мы его знаем? И здесь мы всегда управлялись городским собранием, как старые тевтонцы, тогда как современный немец только сейчас возвращает это, заимствуя у английского прецедента. В наших частных судебных тяжбах мы продолжаем придерживаться обычаев наших далеких тевтонских предков, в то время как немец принял в качестве правового руководства римское право, выработанное соотечественниками Тацита.

Второй по значимости после общности языка, никакой объединяющей силы нет более мощной, чем общность права. В глубине своих темных лесов тевтонцы уже выработали свой собственный рудиментарный кодекс, с помощью которого они вершили правосудие между человеком и человеком; и эти обычные санкции были перенесены в Британию англами, саксами и ютами; и они послужили фундаментом общего права, с помощью которого народы, говорящие по-английски, до сих пор отправляют правосудие в своих судах. И здесь мы снова находим работу великого короля Альфреда, с которого мы можем отсчитывать кодификацию английского права, как мы также можем отсчитывать установление английской литературы. С оппортунизмом нашей расы у него не было мыслей о новом законодательстве, он просто объединил лучшие племенные обычаи в закон для всего королевства. Король стремился выявить и оставить в записи праведные постановления мудрецов, которые были до него. «Те вещи, которые я встретил, — так историк передает его слова, — будь то дни Ине, моего сородича, или Оффы, короля мерсийцев, или Этельберта, который первым среди английского народа принял крещение, те, которые показались мне самыми правильными, я собрал, а остальные отверг».

Право и язык — это неразрывные узы, которые крепко удерживают расу вместе. Сейчас существуют две основные ветви тевтонского народа, разделенные сегодня языком и правом — народ, который говорит по-немецки и управляется римским правом, и народы, которые говорят по-английски и управляются общим правом; и это разделение столь же широко и глубоко юридически, сколь и лингвистически. «Формами своего языка нация выражает саму себя», — сказал один из самых проницательных британских критиков; и у нас есть доказательство этого под рукой в характерных различиях между английским и немецким языками. Формами своего права народ выражает свои политические убеждения; и у нас есть свидетельство этого в том факте, что мы, американцы, рассматриваем наших правителей лишь как агентов городского собрания старых тевтонцев, в то время как современные немцы подчиняются серии судов за оскорбление величества.

Законы имеют наибольший вес, когда они воспринимаются как выражение общей совести; и их больше всего уважают, когда они лучше всего отражают идеалы, которые являются «душами наций, которые их лелеют», как изящно выразился историк американской литературы, — «живыми духами, которые пробуждают национальность к бытию и которые часто сохраняют ее память долго после того, как ее жизнь угасла». Заметная разница, очевидная сейчас между двумя великими ветвями тевтонского народа — той, что говорит по-английски, и той, что говорит по-немецки, — отчасти объясняется тем, что они не сохранили в точности ту же часть идеалов, унаследованных от своих общих предков, а отчасти тем, что каждая из них приобрела другие идеалы в течение многих столетий своего раздельного существования. И незначительные различия, которые можно обнаружить между двумя великими ветвями народа, говорящего по-английски, — той, что живет в Великобритании, и той, что живет в Соединенных Штатах, — объясняются схожими причинами.

В то время как предки народа, говорящего по-немецки, оставались дома, где их видел Тацит, предки народов, говорящих по-английски, отправились через Северное море, овладели лучшей частью Великобритании и дали ей новое имя. Они не довольствовались тем, чтобы победить прежних жителей в честном бою, а затем оставить их в покое, как это делали римляне, управляя ими и вступая с ними в браки; англичане насильственно вытесняли туземцев и прогоняли их. Как лаконично выразился Грин: «Английское завоевание в течение ста пятидесяти лет было чистым изгнанием и оттеснением народа, который англичане покорили». Несомненно, это изгнание было безжалостным; но было ли оно полным? Пришельцы забрали землю себе и намеревались уничтожить всех первоначальных владельцев; но было ли это возможно? Страна была суровой и густо заросшей лесом, и в ней было полно укромных уголков, где семья могла спрятаться. Более того, что более вероятно, чем то, что захватчик часто щадил женщину и брал ее в жены? Столетиями англичане продолжали распространяться и оттеснять бриттов; но в долгой войне время от времени случались перемирия, и что более вероятно, чем непрерывное смешение крови вдоль всей границы, по мере того как она медленно продвигалась вперед?

Несомненно, одним из влияний, которые изменили современный английский народ, является кельтская кровь. Если народы, говорящие по-английски, сейчас не совсем похожи на народ, говорящий по-немецки, то это, очевидно, одна из причин: у них была кельтская примесь, которая сделала их более легкими и добавила элементы, отсутствующие у первоначального тевтонца. Сказать точно, что это за элементы, нелегко; но отрицать их присутствие невозможно. Кельт обладает порывистостью и быстротой восприятия, которых мы не находим у первоначального тевтонца и которыми человек, говорящий по-английски, сейчас обладает с большей вероятностью, чем человек, говорящий по-немецки. Кельт обладает определенной застенчивой деликатностью; у него счастливая чувствительность и склонность к очаровательному сентиментализму; у него восхитительная лирическая нота; и он временами обладает искренней и мощной меланхолией. Все это качества, которые мы находим в нашей английской литературе, и особенно в ее величайшей фигуре. «Кельты не составляют совершенно отдельную часть нашего смешанного населения, — сказал Генри Морли в поразительном отрывке. — Если бы не ранний, частый и разнообразный контакт с расой, которая в свои полуварварские дни изобрела диалоги Оссиана со святым Патриком и которая впоследствии оживила кровь норманнов во Франции, германская Англия не породила бы Шекспира».

Здесь мы видим, как Морли заявляет, что кельт «оживил кровь норманнов во Франции»; и, возможно, своим выбором слова он хотел напомнить нам, что, хотя норманны, которые плыли вниз по устью Сены, были тевтонцами, норманны, которым предстояло плыть к Гастингсу, были существенно изменены во время своего пребывания во Франции, которая когда-то была кельтской Галлией. Было две серии событий, когда англичане получили приток кельтской крови: во-первых, когда они завоевали Англию; и во-вторых, когда они, в свою очередь, были завоеваны норманнами, которые правили ими столетиями и в конце концов слились с ними, точно так же, как ранее римляне слились с галлами. И это напоминает нам о том, что в норманнах было нечто большее, чем смешение тевтонцев и кельтов; в норманнах было также немало от римлянина, который так долго правил Галлией и который так глубоко отметил ее некоторыми своими собственными характеристиками. Так случилось, что норманны принесли в Англию латинскую традицию; они приобрели нечто от римского административного мастерства, нечто от гения римлян к делам. После Возрождения латинские влияния должны были повлиять на английский язык и английскую литературу; но именно после завоевания английский народ впервые вступил в контакт с некоторыми римскими идеалами.

Мэтью Арнольд считал, что мы обязаны «латинскому элементу в нашем языке большей частью той самой быстроты и ясной решительности, которыми он отличается от современного немецкого»; и он нашел в латинизированных норманнах в Англии «чувство факта, которого не было у кельтов, и любовь к энергичности, ясности и быстроте, высокий латинский дух, которого не было у саксов». Возможно, английское чувство стиля, наше владение более широкой риторикой, может быть обязано этой смеси норманнов; и нельзя отрицать, что этот дар не был дарован современному немцу. Фантастический блеск Де Квинси и звучная живописность Раскина одинаково немыслимы на языке Клопштока; и хотя в речах Бисмарка в его лучшие моменты есть многозначительная краткость, нет ни одного немецкого оратора, который когда-либо достиг бы неизменного достоинства и высокого богатства Уэбстера в его лучшие моменты.

Менее чем через два столетия после того, как добрый король Альфред провозгласил английское право и основал английскую литературу, пришли норманны, увидели и победили. Менее чем через три столетия после того, как король Вильгельм захватил землю, родился первый великий английский поэт. Если язык сегодня таков, какой он есть, то это благодаря Чосеру, который выбрал придворный диалект Лондона для письма и сделал его гибким для своего собственного использования и использования поэтов, которые должны были прийти после. Нормандское завоевание внесло новый и необходимый вклад в английский характер; оно привело к огромному обогащению английского языка; и оно снова связало английскую литературу с широким потоком европейской жизни. К первоначальной тевтонской основе были добавлены кельтские, нормандские и латинские пласты; и все же английская природа вершила свою твердую волю, все же она выражала себя наиболее свободно и наиболее полно в поэзии. И ни в одном другом поэте некоторые аспекты этой английской природы не проявлены более смело, чем в Чосере, в котором мы находим свежее чувство видимого мира, истинную нежность чувств, радостную широту юмора и решительное, но деликатное обращение с человеческим характером.

Через два столетия после Чосера пришел Шекспир, в котором английская природа находит свое наиболее полное выражение. Создание Англии было тогда завершено; все разнообразные элементы были сплавлены в огне борьбы за существование и сварены войной с самыми могущественными врагами. Расовые характеристики были тогда окончательно определены; и в елизаветинской литературе они великолепно представлены. Кое-что было внесено литературой Испании, которой елизаветинцы твердо противостояли, и еще кое-что литературой Италии, которую многие из них знали по путешествиям; но все было поглощено, объединено и ассимилировано английской природой, подобно вкладам, которые пришли из классики Рима и Греции. Бэкон и Сесил, Дрейк и Рэли не более типичны для того внезапного и славного излияния английской индивидуальности, чем Марло, Шекспир и Джонсон, Спенсер, Чепмен и Мэссинджер. В тот величайший период расы мы не знаем, что больше: дерзкая энергия, восторженная порывистость, способность управлять, которую англичане тогда проявляли, или могучий размах и диапазон воображения, так благородно раскрытые в их поэзии. Работы елизаветинских писателей с нами, как память о делах елизаветинских авантюристов, как доказательство, если оно было нужно, того, что народы, говорящие по-английски, по правде поэтичны, что они не прозаичны.

Во времена Елизаветы англичане начали выезжать за границу и селиться здесь и там. К тем, кто приехал в Америку, в свое время добавилось много энергичных людей из других тевтонских источников; и здесь, в последующие столетия, можно было наблюдать слияние рас и объединение в одну нацию, подобное тому, что наблюдалось в самой Англии несколькими столетиями ранее. К тем, кто остался в Англии, пришло мало притоков извне, хотя, когда Нантский эдикт был отменен, англичане получили многое из того, что потеряли французы. Гугеноты были стойкими и крепкими людьми, часто с большими способностями и высокой серьезностью. Некоторые пересекли Ла-Манш, а некоторые пересекли океан; и ни одна из нитей, которые были сплетены для создания современного американца, не является более достойной, чем эта.

Более важным, чем этот французский вклад, возможно, было другое вливание кельтского влияния. Когда король Шотландии стал королем Англии, его бывшие подданные хлынули в Лондон — опередив на столетие ирландцев, которые сделали себя более желанными в английской столице своим воздушным остроумием и оттенком кельтского сентиментализма. Гораздо более тяжелым, чем шотландский набег на Англию и ирландское вторжение, был приток шотландцев, ирландцев и шотландцев-ирландцев в Америку. В то самое время, когда лорд Линдхерст высказывал мнение, что англичане считают ирландцев «чужаками по крови, чужаками по речи, чужаками по религии», ирландцы тысячами уходили из-под власти народа, который так к ним относился; и они создавали себе дома там, где предрассудки против них не были сильны. И все же в самой Англии ирландцы оставили свой след в литературе, особенно в комедии, к которой они всегда проявляли восхитительную склонность; и только в восемнадцатом веке сцена была облегчена и украшена пьесами Стила, Шеридана и Голдсмита. Около конца того же века шотландцы также начали вносить свой значительный и стимулирующий вклад в английскую литературу, которая была снова освежена Бернсом с его дыханием сочувствия, Скоттом с его многогранным очарованием и Байроном с его звучной нотой протеста.

Точно так же, как англы, саксы и юты смешались в Великобритании, чтобы создать англичанина, и были изменены кельтскими, нормандскими и латинскими влияниями, так и здесь, в Соединенных Штатах, пуританин и кавалер, голландец, гугенот и немец, ирландец, шотландец и шотландец-ирландец — все смешались, чтобы создать американца. Немало первоначальных тевтонских расовых характеристик, записанных Тацитом, присутствуют здесь и сейчас, такие же активные, как и всегда; и немало английских расовых характеристик, выявленных елизаветинскими драматургами, сохранились в Америке, соседствуя со многими оборотами речи, которые вышли из употребления в самой Англии. Сегодня в разговорной речи Соединенных Штатов существует большая свобода, чем в разговорной речи Великобритании, образная энергичность, которую елизаветинцы оценили бы и поняли. Не без значения то, что карточная игра, больше всего любимая авантюристами, которые беспокоили Армаду, возродилась, чтобы радовать аргонавтов 49-го года. Характерная энергия английского народа, никогда не проявлявшаяся более эксuberantно, чем при Елизавете, не уменьшилась при пересечении Атлантики; скорее она укрепилась на этой стороне, поскольку каждый коренной американец должен быть потомком человека более предприимчивого, чем его сородичи, которые сочли лучшим остаться дома. И энергия не менее воображаема, хотя она не приняла преимущественно литературного выражения. «У пуритан не было шансов для поэзии, — напоминал нам Лоуэлл, — и все же, если какой-либо народ имеет право на воображение, то это должны быть потомки тех самых пуритан». И он добавил лаконично: «У них было достаточно его, иначе они никогда не смогли бы создать тот великий эпос, который они создали, чьи книги — это Штаты, и который пишется на этом континенте от Мэна до Калифорнии».

Более половины тех, кто говорит по-английски, сейчас живут в Соединенных Штатах, и менее трети живут на Британских островах. Некоторым это может показаться просто причудливым, несомненно, но все же можно задать вопрос, кто сегодня ближе к елизаветинцу — британец или американец? Недавно было замечено, что типичный Джон Булль был невидим в Англии, пока Шекспир был жив, и что он стал возможен в Великобритании только со дня, когда эти Соединенные Штаты провозгласили свою независимость. Уолтер Бэджот, самый проницательный из критиков своих соотечественников, утверждал, что спасительной добродетелью британского народа середины девятнадцатого века была стоичность, близкая к глупости. Но, конечно, елизаветинцы не были стоичными; и американцев (которых обвиняли во многих вещах) никогда не обвиняли в глупости. Мистер Бернард Бозанкет только что настаивал на том, что двумя доминирующими нотами британского характера в начале двадцатого века являются островная ограниченность и нечленораздельность. Елизаветинец был хвастлив, самодоволен и высокомерен, но он не был справедливо открыт для упрека в островной ограниченности, и он ни в коей мере не был нечленораздельным. Возможно, островная ограниченность и нечленораздельность неразделимы; и может быть, именно огромное разнообразие Соединенных Штатов уберегло американца от первого, как практика городского собрания уберегла его от второго.

Мы больше не верим, что есть какая-то особая добродетель в чистоте расы, даже если бы мы могли обнаружить в наши дни какой-либо народ, который имел бы законное право гордиться этим. Французы происходят от галлов, но к галлам были добавлены римляне и франки; англичане происходят от тевтонцев, но они получили много притоков из других источников; а американцы происходят от британцев, но неоспоримо, что они как-то дифференцировались. Смешение разнообразных народов считается источником свежести и обновленной жизненной силы; и может быть, это причина американской бдительности и предприимчивости. И пока эти иностранные элементы мало изменили существенный тип; ибо точно так же, как английская природа вершила свою твердую волю на протяжении веков, так и американские характеристики были навязаны всему хаосу национальностей, которые кружатся вместе в Соединенных Штатах.

По всей стране существует один язык, развитие языка короля Альфреда, и один закон, развитие закона короля Альфреда; и по всей стране есть школы, такие, как желал добрый король. Американские идеалы не совсем такие же, как британские идеалы, но они отличаются лишь немного, и оба они расцвели из английского корня, как более ранние английские идеалы расцвели из тевтонского корня. Английский народ проявил в Соединенных Штатах ту же удивительную ассимилирующую способность, которую он проявил столетия назад в Великобритании, ту же необычайную силу заставлять пришельцев в своих границах принимать свои идеалы. Закон подражания неотразим, как показал М. Тард; и, как утверждает М. Фуйе, нация по-настоящему едина и унифицирована только тогда, когда все ее население трепещет от одного и того же призыва и вибрирует, когда задета одна и та же струна. Тогда есть сознание национальности и истинной национальной солидарности. По всей территории Соединенных Штатов существует единодушное принятие старых английских идеалов — любовь к энергии, уважение к характеру, вера в равенство перед законом и принятие индивидуальной ответственности. Это идеалы, которые будут эхом отзываться снова и снова в английской литературе на обоих берегах Атлантики, как они отзывались так часто со дня смерти короля Альфреда. «Тысяча лет — как вчера, когда оно прошло, и как стража в ночи».

(1901)

II БУДУЩЕЕ ЯЗЫКА

Сегодня видны две, казалось бы, противоречивые тенденции. Одна из них проявляется в нашем растущем интересе к менее важным языкам и более важным диалетам. Другую можно увидеть в огромном расширении нескольких народов, использующих три или четыре наиболее широко распространенных европейских языка, расширении, быстро дающем им превосходство, которое делает безнадежной любую попытку менее важных европейских языков когда-либо сравняться с ними. (Можно отметить сейчас раз и навсегда, что в этой статье принимаются во внимание только индоевропейские языки, хотя арабский язык действительно преуспел на некоторое время в том, чтобы стать главным языком бассейна Средиземного моря, наводнив Сицилию и даже пробившись в Испанию, и хотя китайский язык может иметь роковое расширение в темном будущем.)

В качестве примера первой из двух конфликтующих тенденций у нас во Франции есть движение фелибров за возрождение провансальского языка и за то, чтобы сделать его снова пригодным инструментом для поэзии. У нас в Норвегии есть попытка дифференцировать письменный норвежский язык от датского, который до сих пор принимался как стандартная речь всех скандинавских авторов. У нас в Бельгии есть растущее сопротивление французскому языку, который является официальным языком, и попытка произвольно реанимировать фламандский диалект. У нас в Швейцарии есть желание сохранить живым примитивный и умирающий ретороманский язык. У нас в Северной Британии есть требование по крайней мере кафедры широкого шотландского языка. Мы также видим, что среди языков меньших наций ни голландский, ни португальский не проявляют никаких признаков уменьшения жизненной силы, в то время как румынский язык был внезапно поощрен политической независимостью народа, говорящего на нем.

Все это любопытно и интересно; и все же в тот самый период, когда эти события развиваются, другие влияния действуют в пользу языков великих рас. Развития, отмеченные выше, в значительной степени являются работой ученых и студентов; они являются искусственными продуктами провинциальной гордости; и они обречены на поражение силами, столь же непобедимыми, как силы самой природы. В своих разных степенях провансальский и фламандский языки борются за существование против французского; но сам французский язык не выигрывает в своем старом соперничестве с английским и немецким.

В конце семнадцатого века французский был языком дипломатии; это была речь дворов Европы; это был единственный современный язык, который образованный человек в Англии или Германии, в Испании или Италии должен был приобрести. Как латынь была мировым языком во времена Империи, так и французский обещал стать мировым языком в дни, когда все части земли должны были быть связаны узами торговли и финансов. В восемнадцатом веке превосходство французского было все еще бесспорным; но в девятнадцатом веке оно исчезло. И, если все расчеты вероятности не подводят нас, где-то в двадцатом веке французский язык упадет с первого места на пятое, чуть ниже испанского, чуть выше итальянского и далеко, далеко позади английского, русского и немецкого.

Именно социальный инстинкт французов сделал их язык таким аккуратным, таким подходящим для эпиграмм и комплиментов, таким восхитительным и таким адекватным для критики; и именно энергия англоговорящих народов, их индивидуальность, их независимость сделали наш язык таким крепким, таким энергичным, таким мощным.

Именно избыток социального инстинкта удерживал французов дома, близ границ Франции, и тем самым ограничивал расширение их языка, в то время как именно избыток энергии нашего народа рассеял английский язык по всему миру, на каждом берегу всех семи морей. И теперь, когда девятнадцатый век подошел к концу, если мы можем угадать будущее по нашему знакомству с прошлым, мы вправе верить, что мировым языком в конце двадцатого века — если какой-либо один язык преуспеет в завоевании всеобщего признания — будет английский. Если это не английский, то это будет не немецкий, испанский или французский; это будет русский.

Эта попытка предсказать будущее — не случайная авантюра или безрассудное хвастовство; она основана на сравнении количества людей, говорящих на разных европейских языках в разные периоды. По моей просьбе мистер Н. И. Стоун из Школы политических наук Колумбийского университета провел исследование статистики, насколько она доступна. Цифры редко бывают абсолютно достоверными до девятнадцатого века — на самом деле, они иногда немногим лучше догадок. И все же они приблизительно точны, и они вполне послужат для целей сравнения. Они проясняют то, как один язык обгонял другой в прошлом; и они дают материал для того, чтобы мы рискнули сделать предсказание относительно языков, которые, вероятно, больше всего выиграют в ближайшем будущем.

В четырнадцатом веке население Франции составляло около десяти миллионов, а Британских островов — вероятно, менее четырех миллионов. На обеих территориях, безусловно, было много тех, кто не говорил на главном языке; однако доля тех, кто говорил по-французски, к тем, кто говорил по-английски, была по крайней мере десять к четырем.

К концу пятнадцатого века на Британских островах все еще было менее четырех миллионов, в то время как во Франции было более двенадцати миллионов. В этот же период в Италии было чуть более девяти миллионов, а в Испании чуть меньше, в то время как немцев (включая всегда австрийцев, которые говорили по-немецки) было около десяти миллионов.

Приближаясь к концу шестнадцатого века, мы находим шесть миллионов на Британских островах, более четырнадцати миллионов во Франции и во франкоговорящих частях соседних стран, и более десяти миллионов в Италии. Русские тогда насчитывали почти четыре с половиной миллиона — всего на полтора миллиона меньше, чем британцы.

В самом конце семнадцатого века число говорящих по-английски составляло почти восемь с половиной миллионов — большинство из них все еще на Британских островах, но некоторые уже уехали в колонии в Америке и других местах. Число говорящих по-французски составляло двадцать миллионов, говорящих по-итальянски — чуть меньше двенадцати миллионов, а говорящих по-русски — около пятнадцати миллионов. Говорящие по-испански были в основном дома на Пиренейском полуострове, но немало их было в колониях в Америке: всего их было около восьми миллионов, так как метрополия растратила свой народ в разорительных войнах.

В самом конце восемнадцатого века мы находим англоговорящие народы на обоих берегах Атлантики, разросшиеся до двадцати двух миллионов, увеличившись почти втрое за сто лет, в то время как французы добавили лишь треть к своему населению, составляя в общей сложности чуть более двадцати семи миллионов. Немцев было около тридцати трех миллионов, они обогнали французов; а итальянцев было чуть более тринадцати миллионов, они увеличивались очень медленно. Ни немцы, ни итальянцы еще не смогли ни достичь единства для себя, ни основать колонии в других местах. Испанцев, включая их чистокровных колонистов, насчитывалось, возможно, десять миллионов. Русские увеличились до двадцати пяти миллионов, границы их империи были широко расширены.

Девятнадцатый век был периодом беспримерного расширения англоговорящей расы, которая распространилась в Индию, Австралию и Африку, помимо заполнения западных частей Соединенных Штатов; сейчас их насчитывается, вероятно, от ста двадцати пяти до ста тридцати миллионов. Русские также продвинули свои границы через Азию, и они также показывают огромный рост, насчитывая сейчас около ста тридцати миллионов, хотя, вероятно, очень большая часть их конгломератного населения еще не говорит по-русски. Немцы поставили миллионы иммигрантов в Соединенные Штаты и тысячи экспатриированных торговцев во все великие города мира; и, несмотря на эту потерю, их сейчас насчитывается около семидесяти миллионов (включая, как и прежде, немецкие части Австро-Венгерской монархии). Испаноговорящие народы в старом и новом свете составляют около сорока двух миллионов, причем и половины из них нет в самой Испании.

Французы сильно отстают в этом умножении; их сейчас насчитывается чуть более сорока миллионов, включая тех бельгийцев и швейцарцев, для которых французский является родным языком. Относительную потерю французов лучше всего можно показать сравнением с англичанами через интервал в пятьсот лет. В четырнадцатом веке, как мы видели, те, кто говорил по-французски, к тем, кто говорил по-английски, относились как десять к четырем; в девятнадцатом веке те, кто говорит по-английски, к тем, кто говорит по-французски, относятся как сто тридцать к сорока. Другими словами, французы за пять столетий увеличились в четыре раза, в то время как англичане умножились более чем в тридцать раз.

Французский все еще остается языком, наиболее часто используемым дипломатами; это все еще язык, на котором образованные люди разных национальностей, скорее всего, смогут общаться друг с другом. Но его превосходство ушло навсегда. Он долго вел проигрышную битву. Его надежда стать мировым языком будущего исчезла, чтобы никогда не появиться вновь, когда Клайв захватил Индию и когда Вулф победил Монкальма. С коротким интервалом французы упустили свои последние шансы удерживать либо восток, либо запад.

Англоговорящие народы и русские вступили в наследство, от которого отказались французы. Будущее принадлежит им, ибо они готовы идти вперед и покорять пустынные места земли. Они являются великими цивилизующими силами двадцатого века, каждый по-своему и каждый в своей степени. Русские выявили замечательную способность к ассимиляции и взяли под контроль дикие племена востока, которые они медленно начинают направлять на путь прогресса. Англичане — под которыми я всегда подразумеваю народы, говорящие на английском языке, — овладели Северной Америкой, Южной Африкой и Австралией; и пока не видно никаких признаков недостатка энергии или уменьшения силы в ветвях этого выносливого и плодовитого народа.

При темпах роста девятнадцатого века конец двадцатого века застанет восемьсот сорок миллионов говорящих по-английски и пятьсот миллионов говорящих по-русски, в то время как тех, кто говорит по-немецки, будет сто тридцать миллионов, а тех, кто говорит по-французски, возможно, шестьдесят миллионов. Но очень маловероятно, что темпы роста в двадцатом веке будут такими же, как в девятнадцатом. Необычайное расширение Соединенных Штатов — это выдающийся феномен девятнадцатого века; и сомнительно возможно и, безусловно, маловероятно, что какое-либо подобное расширение может произойти в двадцатом веке, даже в Южной Африке. С другой стороны, строительство Сибирской железной дороги может открыть для русских выход для избытка их населения, не похожий на тот, который был предложен англичанам открытием среднего запада Соединенных Штатов. Излияние немцев, до сих пор направлявшееся в основном в Соединенные Штаты (где их учили говорить по-английски), может, возможно, впредь быть перенаправлено в немецкие колонии, где родной язык будет лелеяться.

Таким образом, представляется вероятным, что, хотя оценка численности немцев в сто тридцать миллионов к 2000 году отнюдь не завышена, оценка в пятьсот миллионов для русских, возможно, слишком мала, а цифра в восемьсот пятьдесят миллионов для англоговорящих народов, вероятно, сильно преувеличена. Однако в чем мы не имеем разумных оснований сомневаться, так это в том, что немецкий язык останется на почетном третьем месте, а французский — на четвертом; и что английский и русский языки будут стоять во главе списка, один — всемогущий на Западе, а другой — всемогущий на Востоке. Кто из них одержит верх над другим в двадцать первом веке, никто сейчас предсказать не может, и статистика здесь не поможет.

Исход этого конфликта невозможно предугадать путем простого изучения цифр, ибо он будет зависеть не столько от численного превосходства — хотя обладание им станет огромным преимуществом, — сколько от расовых характеристик двух народов, когда они окажутся в состоянии непреодолимого противостояния. Нравы и обычаи людей, говорящих по-русски, и народов, говорящих по-английски, их физическая сила и жизнеспособность, их идеалы — социальные и политические — все это станет решающими факторами в финальной схватке. Станет ли русский или английский языком будущего, зависит не от самого языка, его достоинств или недостатков, а от стойкости тех, кто будет на нем говорить, от их силы воли, способности к организации, готовности жертвовать собой ради общего дела и верности своим идеалам.

Русский язык — красивый язык, так говорят те, кто знает его лучше всего: он свежий и энергичный, чего и следовало ожидать от речи, литература на которой еще не стара; он также ясен и прям, как французский. Но у него есть один непреодолимый недостаток: его грамматика столь же примитивна и сложна, как грамматика немецкого или греческого языков. Глагол имеет сложную систему спряжения, существительное — сложную систему склонения, прилагательное — сложный метод согласования в роде, числе и падеже.

Английскому же языку повезло избавиться почти от всего этого примитивного механизма, что всегда является признаком лингвистической незрелости. Английский язык отбросил почти все свои ненужные сложности; он продвинулся от сложности к простоте, в то время как русский все еще пребывает в своем нереформированном состоянии произвольной вычурности. Можно отметить, что одним из возражений против волапюка, который немецкий ученый любезно изобрел в качестве мирового языка будущего, было то, что его грамматика относилась к этому примитивному и сложному типу.

В наши дни, во времена печатного станка и школьного учителя, любое радикальное изменение родного языка становится все более трудным, поэтому крайне маловероятно, что русский язык когда-либо сможет сбросить эти грамматические оковы, которые фактически делают его непригодным для использования в качестве мирового языка, доступного для всех людей. Русский язык — один из самых отсталых среди современных языков в своем движении к грамматической простоте; английский же — один из самых передовых. Итальянский язык также имел счастье частично реформировать свою грамматику до того, как изобретение книгопечатания сделало этот процесс почти невозможным; и итальянский похож на английский тем, что его очень легко выучить на слух, поскольку правил грамматики, которым мы вынуждены подчиняться, очень мало — хотя в этом отношении английский превосходит даже итальянский. Если английский трудно изучать, когда его преподают через зрение, а не через слух, то это из-за нашего громоздкого и устаревшего правописания; здесь итальянский язык гораздо лучше английского.

Действительно, довольно странно, что английский язык, будучи одним из самых передовых в плане грамматической простоты, является одним из самых отсталых в плане простоты орфографической. Ни в одном другом современном языке система правописания — если можно назвать системой то, что не имеет ни правил, ни логики — не является более произвольной и хаотичной, чем в английском; и никакая другая особенность нашего языка не замедляет его распространение сильнее, чем эта бессмысленно глупая орфография.

Вероятно, значительная часть яростного сопротивления упрощению нашего правописания объясняется фанатичным рвением фонетических реформаторов, которые отпугнули всех робких сторонников традиций своей опрометчивой настойчивостью в немедленном принятии какой-то совершенно новой и всеобъемлющей схемы. Англоговорящие народы по своей сути консервативны и неизменно прагматичны; они питают отвращение ко всем радикальным мерам. Они привыкли устранять древние злоупотребления постепенно, а не под корень. Максимум, чего от них можно добиться в ближайшем будущем, — это следовать примеру итальянцев и постепенно отсекать самые вопиющие несоответствия и абсурды нашего нынешнего правописания, понемногу, шаг за шагом, двигаясь вперед нерешительно, но никогда не останавливаясь.

В этой благой работе по привнесению здравого смысла в нашу орфографию, как и в другой благой работе по дальнейшему упрощению нашей грамматики по мере возможности и случая, нам, американцам, возможно, придется взять на себя инициативу. Английский язык — наше наследство, и наш интерес к нему так же глубок и широк, как и у наших британских кузенов. Как выразился Марк Твен с присущей ему проницательностью, это больше не «королевский английский», ибо он перешел в руки компании, и большая часть акций находится на нашей стороне Атлантики.

Мы, американцы, должны осознать свою ответственность как главного из англоговорящих народов. Связь, которая соединяет британские колонии с британской короной, сильна лишь потому, что она слаба; и в Австралии, и в Канаде условия жизни напоминают скорее условия Соединенных Штатов, нежели Великобритании. Британские острова — родина нашей расы, но они больше не содержат самую важную ветвь англоговорящих народов. По обе стороны Атлантики, а также далеко в Тихом океане и вдоль берегов Индийского океана живут «подданные короля Шекспира», изучающие Чосера и Драйдена, читатели Скотта, Теккерея и Готорна; но большинство из них, или, по крайней мере, самая большая отдельная группа, будут находиться в Соединенных Штатах в конце двадцатого века, как они находятся там и в конце девятнадцатого.

Никто не видел яснее сущностного единства англоговорящей расы и никто не сформулировал точнее отношение американской ветви этой расы к британской, чем покойный Джон Ричард Грин. В своей главе о независимости Америки он зафиксировал тот факт, что с 1776 года «жизнь английского народа текла не в одном русле, а в двух; и в то время как старшее русло почти не обнаруживало признаков ослабления, младшее быстро поднялось до величия, которое изменило облик мира. По богатству и материальной энергии, как и по численности, оно далеко превосходит метрополию, из которой вышло. Оно уже является главной ветвью английского народа; и в грядущие дни основной поток истории этого народа должен течь не по руслу Темзы или Мерси, а по руслу Гудзона и Миссисипи».

Когда английский станет мировым языком — если наша речь когда-нибудь будет возвышена до этой позиции чести и полезности, — это, несомненно, будет английский язык в том виде, в каком на нем говорят все ветви английской расы; но доминирующее влияние в определении того, каким будет будущее этого языка, должно исходить из Соединенных Штатов. Английский язык будущего будет тем английским, который мы будем использовать здесь, в Соединенных Штатах; и наша задача — передать его нашим детям, приспособленным для той службы, которую он должен нести.

Эта задача — наша, и ее следует взять на себя не с хвастовством или тщеславием, не в духе провинциального самоутверждения, с одной стороны, или колониального самоуничижения — с другой, а с полным осознанием бремени, возложенного на нас, и привилегии, которая его сопровождает. Наш долг — делать все возможное, чтобы сохранить нашу английскую речь свежей и энергичной, помогать ей черпать новую жизнь и силу из каждого надлежащего источника, сопротивляться всем попыткам педантов ограничить ее и сдержать ее здоровый рост, а также способствовать упрощению ее грамматики и орфографии, чтобы она была готова к тому дню, когда действительно станет мировым языком.

(1898)

III АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ

Когда Бенджамин Франклин был в Англии в 1760 году, он получил письмо от Дэвида Юма с комментариями к стилю одного из его эссе и выбору слов; в своем ответе Франклин скромно поблагодарил друга за критику и воспользовался случаем, чтобы заявить о своей надежде, что мы, американцы, всегда будем «делать лучший английский этого острова нашим стандартом». И все же, когда Франция признала независимость Соединенных Штатов в 1778 году и Франклин был отправлен в Париж в качестве нашего посланника, Конгресс должным образом рассмотрел надлежащие формы и церемонии, которые следует соблюдать при ведении дел с иностранными государствами, и в конечном итоге постановил, что «все речи или сообщения могут, если того пожелают общественные министры, быть на языке их соответствующих стран; а все ответы должны быть на языке Соединенных Штатов».

Что такое «язык Соединенных Штатов»? Является ли он «лучшим английским» Великобритании, как надеялся Франклин? Франклин был необычайно дальновидным, но даже он не мог предвидеть, возможно, самое экстраординарное событие девятнадцатого века — эпохи, изобилующей экстраординарным, — чудесное распространение и огромную экспансию английского языка. Не только вдоль берегов Темзы, Твида и Шеннона дети сейчас теряют невосполнимые часы на многие абсурды английской орфографии: такая же бессмысленная трата времени происходит и на берегах Гудзона, Миссисипи и Колумбии, в то время как те же самые Азбуки зазубриваются малышами тех, кто живет там, где Ганг катит свой желтый песок, и тех, кто обитает на великом острове, почти лишенном рек. В истории нет параллелей этому внезапному распространению английского языка за последние сто лет — даже распространение латыни в век, когда власть Рима была наиболее обширной, не идет с ним в сравнение.

Среди разбросанных миллионов, которые сейчас используют нашу общую речь — в самой Англии, Шотландии, Уэльсе и Ирландии, в Соединенных Штатах и Канаде, в Индии и Австралии, в Египте и Южной Африке, — нет более прочной связи, чем сам язык. Нет никакой вероятности, что когда-либо будет достигнуто или востребовано какое-либо политическое объединение. Связь, которая крепит более независимые колонии с метрополией, сейчас достаточно слаба, даже если она никогда не будет ослаблена еще больше; и менее половины тех, для кого английский является родным, обязаны какой-либо верностью Англии. Англоговорящих жителей Британской империи, по-видимому, меньше, чем жителей Американской республики; а население самого Соединенного Королевства лишь немногим более половины населения Соединенных Штатов.