«Платон и другие сподвижники Сократа. Том 3»

47 См. то, что говорит Аристотель о Πάντη в первой главе трактата «О небе»; также об αὐτόματον от αὐτὸ μάτην, «Физика», II, 5, стр. 197, b. 30.

Штальбаум, похвалив Платона за его талант к карикатурному изображению чужих этимологий, выражает удивление, обнаружив, что Аристотель воспроизводит некоторые из этих самых карикатур как серьезные; см. примечание Штальбаума к «Кратилу», стр. 411 E.

Относительно этимологий, предложенных учеными и способными римлянами в эпоху Цицерона и Августа и до нее (Элий Стилон, Варрон, Лабеон, Нигидий и др.), см. Авл Геллий, XIII, 10; Квинтилиан, Inst. Or. I, 5; Варрон, «De Linguâ Latinâ».

Даже Квинтилиану этимологии Варрона казались нелепыми; и он замечает в отношении тех, что были предложены Элием Стилоном и другими впоследствии: «Cui non post Varronem sit venia?» (I, 6, 37). Это критическое замечание, одинаково доброжелательное и разумное, могло бы быть применено с еще большей уместностью к «Кратилу» Платона. В отношении этимологии от Варрона можно было ожидать большего, чем от Платона; ибо во времена Платона этимологические догадки были почти в новинку, тогда как за три столетия, прошедшие между ним и Варроном, многие подобные предположения были высказаны различными учеными, и можно было надеяться на некоторое улучшение в результате столкновения противоположных мнений и мыслителей.

М. Гастон Буассье (в своем интересном труде «Étude sur la vie et les Ouvrages de M. Terentius Varron», стр. 152, Париж, 1861) замечает относительно Варрона то, что еще более применимо к Платону: «Будем же остерегаться требовать от Варрона того, чего требует современная наука: чтобы не быть слишком суровыми, вернем его в его эпоху и будем судить его с духом его времени. Не похоже, чтобы тогда от тех, кто занимался этимологией, требовали большой точности и строгости. Меньше заботились о том, чтобы дойти до реального происхождения слова, чем о том, чтобы разложить его остроумным способом, который запечатлел бы его смысл в памяти. Сами юрисконсульты, несмотря на серьезность своей профессии и практическую важность своих исследований, не следовали иному методу. Требаций находил в sacellum два слова sacra cella: а Лабеон производил soror от seorsum, потому что девушка отделяется от отцовского дома, чтобы следовать за своим супругом: точно так же, как Нигидий находил в frater ferè alter — то есть, другой сам себя», и т. д.

Лобек приводит схожие замечания в своем «Aglaophamus» (стр. 867–869): «Конечно, так И. Капелл оправдывает древних юрисконсультов, интерпретирующих mutuum как то, что из моего становится твоим, а testamentum — как testationem mentis, не потому, что они считали это происхождением слов, а чтобы глубже запечатлеть их значение в умах читателей. Точно так же некоторые церковные авторы, когда выводят имя Пасха от греческого глагола πάσχειν, кажутся впавшими в это не по невежеству, а стремясь к некоторой прелести аллюзии».

48 Грефенхан («Gesch. d. classichen Philologie», том I, разд. 36, стр. 151–164) указывает, насколько распространена была гипотеза о причудливом происхождении имен или предполагаемых этимологиях среди греческих поэтов и как она перешла от них к прозаикам. Он заявляет, что этимологии у Платона не только в «Кратиле», но и в других диалогах являются «etymologische monstra», но признается в неспособности различить, какие из них серьезны (стр. 163–164).

Лобек отмечает, что игра словами и каламбуры, широко распространенные среди древних литераторов в целом, особенно вероятно были свойственны тем, кто придерживался платоновской теории о языке: «Is intelligat necesse est, hoc universum genus ab antiquitatis ingenio non alienum, ei vero, qui imagines rerum in vocabulis sic ut in cerâ expressas putaret, convenientissimum fuisse» («Aglaophamus», стр. 870).

Продолжение диалога — Сократ пытается объяснить, как получилось, что имена, изначально правильные, стали такими искаженными и испорченными.

Выразив свое мнение, что этимологии, предложенные Сократом в «Кратиле», не задумывались как карикатуры, а являются bonâ fide образцами допустимых этимологических догадок или, по крайней мере, обнаруживаемой аналогии, я возобновляю нить диалога.

Эти этимологии — гипотетические звенья, с помощью которых Сократ примиряет свою первую теорию о сущностной правильности имен (то есть именования как процесса, который может быть выполнен только одним способом и художником, который различает и использует форму имени) с именами, фактически принятыми и распространенными. Контраст между тождеством и совершенством, постулируемыми в теории, и путаницей в реальной практике не менее очевиден, чем контраст между благожелательными целями, приписываемыми Демиургу (в «Тимее»), и реальностью человека и общества, что требует промежуточных допущений, более или менее остроумных, чтобы объяснить или смягчить вопиющие несоответствия. Относительно формы имени Сократ намекает, что она часто может быть настолько замаскирована различием букв и слогов, что не может быть различима обычным человеком или кем-либо, кроме художника или философа. Два имени, если они составные, могут иметь одну и ту же форму имени, хотя мало или ни одной буквы в них не совпадают. Врач может так замаскировать свои сложные смеси с помощью кажущихся различий в цвете или запахе, что они будут казаться другим разными, хотя по сути они одинаковы. Beta — это название буквы B: вы можете заменить последние три буквы любыми другими, которые предпочитаете, и имя все равно будет подходящим для обозначения буквы B. 49

49 Платон, «Кратил», стр. 393–394.

Буквы, как и вещи, должны различаться своими существенными свойствами, каждая должна быть адаптирована к каждой.

Чтобы объяснить основы ономастического (дающего имена или говорящего) искусства 50, мы должны проанализировать слова на их первоначальные составляющие буквы. Художники, дающие имена, начали с этой точки, и мы должны следовать по их синтетическому пути. Мы должны различать буквы с их существенными формами — мы также должны различать вещи с их существенными формами — затем мы должны присвоить каждой сущности вещей ту сущность букв, которая имеет естественную способность обозначать ее, либо одну букву, либо несколько соединенных. Правильность составных имен будет зависеть от правильности простых и первоначальных. 51 Это единственный способ, которым мы можем проследить правильность имен: ибо не является объяснением дела сказать, что боги даровали их, и поэтому они правильны: такое прибегание к Deus ex machinâ — лишь один из предлогов для уклонения от необходимости объяснения. 52

50 Платон, «Кратил», стр. 425 A. τῇ ὀνομαστικῇ, ἢ ῥητορικῇ, ἢ ἥτις ἐστὶν ἡ τέχνη.

51 Plato, Kratyl. pp. 424 B-E, 426 A, 434 A.

52 Платон, «Кратил», стр. 425 E.

Этот крайний постулат анализа и адаптации можно сравнить с тем, который Сократ излагает в «Федре» относительно искусства риторики. Вы должны сначала различить все различные формы ума, затем все различные формы речи; вы должны назначить тот вид речи, который пригоден для убеждения каждого конкретного вида ума. «Федр», стр. 271–272.

Существенная значимая способность состоит в сходстве.

Существенная способность к означиванию состоит в сходстве между сущностью буквы и сущностью обозначаемой вещи. Так, буква Rho, согласно Сократу, естественно пригодна для обозначения стремительного или сильного движения, потому что при ее произнесении язык энергично приводится в движение и перекатывается. Цитируется несколько слов, иллюстрирующих это положение. 53 Iota естественно обозначает тонкие и едва уловимые вещи, которые проникают повсюду. Phi, Chi, Psi, Sigma, сибилянты, имитируют дуновение. Delta и Tau, из-за сжатия языка, имитируют остановку движения или стационарное состояние. Lambda имитирует гладкие и скользкие вещи. Nu служит, ограничивая голос во рту, для формирования слов, означающих «внутри» и «интерьер». Alpha и Eta — обе являются большими буквами: первая предназначена для обозначения размера, последняя — для обозначения длины. Omicron подходит для того, что является круглым или кольцеобразным. 54

53 Платон, «Кратил», стр. 426 D-E. κρούειν, θραύειν, ἑρείκειν и т. д. Лейбниц («Nouveaux Essais sur l’Entendement Humain», кн. III, гл. 2, стр. 300 Erdm.) и Якоб Гримм (в своей диссертации «Ueber den Ursprung der Sprache», Берлин, 1858, изд. 4) дают взгляды, очень похожие на взгляды Платона относительно первоначального роста языка и первоначальной значимой или символизирующей силы, предположительно присущей каждой букве (Kein Buchstabe, «ursprünglich steht bedeutungslos oder ueberflüssig», стр. 39–40). Лейбниц и Гримм говорят (как и Платон здесь утверждает), что Rho обозначает грубое, Lambda — гладкое: см. также то, что он говорит об Alpha, Iota, Hypsilon. Сравните, кроме того, М. Ренан, «Orig. du Langage», VI, стр. 137.

Сравнение платоновских спекуляций о первоначальных силах букв со спекуляциями такого выдающегося современного лингвиста, как Гримм (самые ранние спекуляции с самыми поздними), чрезвычайно любопытно и делает честь Платону. Они служат дополнительными причинами полагать, что этот диалог не предназначался для карикатуры на Протагора.

54 Платон, «Кратил», стр. 426–427.

Именно из этих фундаментальных способностей и некоторых других аналогичных художник, дающий имена, или законодатель, впервые соединил буквы, чтобы составить и сконструировать свои имена. В этом, согласно Сократу, состоит их правильность. Хотя, выдвигая это положение, Сократ дает его лишь как лучшее, которое он мог обнаружить, и намекает, что некоторые люди могут превратить его в насмешку, он явно намерен быть понятым серьезно. 55

55 Plato, Kratyl. pp. 426 B, 427 D.

Сократ предполагает, что законодатель, дающий имена, был сторонником теории Гераклита.

Применяя эту теорию — о фундаментальных значимых способностях букв алфавита — для демонстрации правильности существующих слов, составленных из них, Сократ предполагает, что художники, дающие имена, были сторонниками теории Гераклита: то есть, в вечном процессе потока, движения и перехода в противоположности. Он цитирует большое разнообразие имен, показывая своим составом, что они были адаптированы для обозначения этого всепроникающего факта, составляющего сущность вещей. 56 Имена, данные этими теоретиками тому, что является хорошим, добродетельным, приятным и т. д., были составлены таким образом, чтобы обозначать то, что облегчает или согласуется с законом всеобщего движения: имена вещей плохих или вредных обозначают то, что препятствует или замедляет движение. 57

56 Платон, «Кратил», стр. 401 C — 402 B. 436 E: ὡς τοῦ παντὸς ἰόντος τε καὶ φερομένον καὶ ῥέοντος φαμὲν σημαίνειν ἡμῖν τὴν οὐσίαν τὰ ὀνόματα. Также стр. 439 B.

57 Платон, «Кратил», стр. 415–416–417 и т. д.

Но дающий имена может ошибаться или быть некомпетентным — правильность имени зависит от его знания.

Многие имена (продолжает Сократ), будучи данными искусными законодателями, верившими в теорию Гераклита, будут обладать внутренней правильностью, если мы предположим, что эта теория верна. Но что, если теория неверна? И если дающие имена ошибались в этом фундаментальном пункте? Тогда имена не будут правильными. Теперь мы не должны предполагать, что теория верна, хотя дающие имена верили в это. Возможно, они сами (намекает Сократ), став головокружительными от частого поворота, чтобы осмотреть природу вещей, приняли это vertige самих себя за вечное вращение и движение вещей, которые они видели, и дали имена соответственно. 58 Дающий имена, который является реальным и искусным, редок и его трудно найти: среди них больше некомпетентных, чем компетентных: и имя, первоначально дарованное, представляет только мнение или убеждение того, кем оно даровано. 59 Тем не менее, дарованные имена будут согласованы сами с собой, основанные на той же теории.

58 Платон, «Кратил», стр. 409–411 C. Αἰτιῶνται δὴ οὐ τὸ ἔνδον τὸ παρὰ σφίσι πάθος αἴτιον εἶναι ταύτης τῆς δόξης, ἀλλ’ αὐτὰ τὰ πράγματα οὕτω πεφυκέναι и т. д.

“He that is giddy thinks the world turns round,” &c.

59 Платон, «Кратил», стр. 418 C. Οἶσθα οὖν ὅτι μόνον τοῦτο δηλοῖ τὸ ἀρχαῖον ὄνομα τὴν διάνοιαν τοῦ θεμένου; Также стр. 419 A.

Изменения и перестановки, введенные в имя — трудно проследить.

Опять же, имена, первоначально дарованные, сильно отличаются от тех, что используются сейчас. Многие из них претерпели серьезные изменения: было множество пропусков, добавлений, вставок и перестановок букв из-за заботы о благозвучии или других причуд: настолько, что первобытный корень становится едва прослеживаемым, кроме как с большой проницательностью и мудростью. 60 Затем есть некоторые имена, которые никогда не были выпущены из монетного двора дающего имена, но были либо заимствованы у иностранцев, либо, возможно, были подсказаны сверхчеловеческими силами. 61

60 Plato, Kratyl. pp. 394 B, 399 B, 414 C, 418 A.

61 Plato, Kratyl. pp. 397 B, 409 B.

Сократ уточняет и смягчает свой первоначальный тезис.

К этому моменту Сократ подводит вопрос во время своего разговора с Гермогеном: против которого он утверждает, что существует естественная внутренняя правильность имен, или истинная форма имени, что именование — это процесс, который должен выполняться естественным путем и художником, который знает этот путь. Но когда, изложив эту общую теорию, он прошел определенное расстояние в применении ее к реальным именам, он приступает к введению квалификаций, которые смягчают и сводят ее на нет. Существующие имена были дарованы искусными законодателями, но под влиянием веры в теорию Гераклита, которая в лучшем случае сомнительна: более того, первоначальные имена с течением времени претерпели такие многочисленные изменения, что первоначальный пункт значимого сходства теперь едва ли может быть распознан, кроме как очень проницательными интеллектами.

Разговор Сократа с Кратилом: который отстаивает этот первоначальный тезис без каких-либо оговорок.

Именно здесь Сократ вступает в разговор с Кратилом, который выступает как нескрываемый защитник той же общей теории, которую Сократ навязал Гермогену. Он признает все последствия теории, не принимая во внимание оговорки. Более того, он объявляет, что уже размышлял над этим предметом и что он разделяет доктрину Гераклита. 62

62 Plato, Kratyl. pp. 428 B, 440 E.

По-видимому, в этом пункте мнение Гераклита совпадало с мнением пифагорейцев, которые считали, что имена были φύσει καὶ οὐ θέσει, и поддерживали в качестве следствия, что для каждой вещи может быть только одно имя и только одна вещь, обозначаемая каждым именем (Simplikius ad Aristot. Categ. стр. 43, b. 32, Schol. Bekk.).

В целом Гераклит отличался от Пифагора и описывается как говорящий о нем с горькой антипатией.

Если имена значимы благодаря естественной правильности или благодаря причастности к форме имени, из этого следует, что все имена должны быть правильными или истинными, одно так же, как и другое. Если имя не является правильным, оно не может быть значимым: то есть, это вообще не имя: это просто бессмысленный звук. Имя, чтобы быть значимым, должно имитировать сущность называемой вещи. Если вы добавите что-то к числу или вычтете что-то из него, оно становится тем самым новым числом: это не то же самое число, плохо переданное. Так и с буквой: так же и с именем. Нет такой вещи, как плохое имя. Каждое имя должно быть либо значимым, и, следовательно, правильным, либо это не имя. Так же нет такой вещи, как ложное суждение: вы не можете сказать то, чего нет: ваши слова в этом случае не имеют смысла; они — лишь пустой звук. Гипотеза о том, что законодатель мог распределить имена ошибочно, поэтому не является допустимой. 63 Более того, вы видите, что он должен был хорошо знать, иначе он не дал бы имена, столь согласующиеся друг с другом и с общей теорией Гераклита. 64 И поскольку имя по необходимости является представлением или копией вещи, тот, кто знает имя, должен также знать называемую вещь. На самом деле нет другого способа знать, искать или находить вещи, кроме как через их имена. 65

63 Платон, «Кратил», стр. 429 B-C.

Сокр. Значит, все имена установлены правильно?

Крат. По крайней мере, те, которые являются именами.

Сокр. Что же тогда? Скажем ли мы, что это имя не установлено для Гермогена, если только оно не относится к происхождению Гермеса, или что оно установлено, но не правильно?

Крат. Мне кажется, что оно не установлено, а только кажется установленным. Но это имя принадлежит другому, чью природу имя и обозначает.

Критики говорят, что эти последние слова следует читать ἢν τὸ ὄνομα δηλοῖ, как перевел Фичино, а вслед за ним и Шлейермахер. Они, вероятно, правы; в то же время, рассуждая по теории Кратила, мы без неуместности говорим, что «вещь указывает на имя».

То, что ошибочно называют плохим именем, вообще не является именем (так утверждает Кратил), а только кажется именем невежественным людям. Так же и в платоновском «Миносе» (гл. 9, стр. 317): плохой закон не является законом в действительности, а только кажется законом невежественным людям, см. выше, гл. XIV, стр. 88.

Сравните аналогичный аргумент о νόμος в «Воспоминаниях» Ксенофонта, I, 2, 42–47, и Лассаль, «Гераклит», том II, стр. 392.

64 Платон, «Кратил», стр. 436 C. Ἀλλὰ μη οὐχ οὕτως ἔχῃ, ἀλλ’ ἀναγκαῖον ᾖ, εἰδότα τίθεσθαι τὸν τιθέμενον τὰ ὀνόματα· εἰ δὲ μή, ὅπερ πάλαι ἐγὼ ἔλεγον, οὐδ’ ἂν ὀνόματα εἴη. Μέγιστον δέ σοι ἔστω τεκμήριον ὅτι οὐκ ἔσφαλται τῆς ἀληθείας ὁ τιθέμενος· οὐ γὰρ ἂν ποτε οὕτω ξύμφωνα ἦν αὐτῷ ἅπαντα. ἢ οὐκ ἐνενόεις αὐτὸς λέγων ὡς πάντα κατ’ αὐτὸ καὶ ἐπὶ ταὐτὸν ἐγίγνετο τὰ ὀνόματα;

Эти последние слова намекают на различные частные этимологии, которые были перечислены Сократом как иллюстрации теории Гераклита. Они подтверждают высказанное выше мнение, что Платон намеревался использовать свои этимологии серьезно, а не как насмешку или карикатуру. То, что Платон должен был задумать их как карикатуры на Протагора и Продика, и все же он вводит Кратила, приветствующего их в поддержку своего аргумента, является гораздо большим абсурдом, чем предположение, что Платон принял их за допустимые догадки.

65 Платон, «Кратил», гл. 111, стр. 435–436.

Сократ идет еще дальше в сторону ее опровержения.

Эти последствия справедливо выводятся Кратилом из гипотезы о естественной правильности имен, как она была изложена в начале диалога Сократом, который прямо утверждал (в своем антипротагоровском вступлении к диалогу), что если процесс именования не выполняется в соответствии с императивными диктатами природы и одним из немногих привилегированных дающих имена, это будет провалом и ничего не даст; 66 другими словами, что неестественное имя не было бы именем вообще. Соответственно, отвечая Кратилу, Сократ идет еще дальше в опровержении своих собственных предыдущих рассуждений в начале диалога, хотя все еще не признаваясь в этом открыто. Он предлагает компромисс. 67 Он отзывает претензии своей теории как императивные или исключительные; он признает теорию Гермогена истинной и действительной в сочетании с ней. Он признает, что неестественные имена, значимые только по соглашению, также доступны в качестве суррогата, и что такие имена часто используются. Тем не менее, он утверждает, что естественные имена, значимые благодаря сходству, являются лучшими, насколько их можно получить: но поскольку этот принцип не даст достаточно обширной опоры, необходимо прибегнуть в качестве дополнения к менее совершенной правильности (имен), представленной обычным или конвенциональным значением. 68

66 Платон, «Кратил», стр. 387 C. ἐὰν δὲ μή, ἐξαμαρτήσεταί τε καὶ οὐδὲν ποιήσει. Сравните стр. 389 A.

67 Платон, «Кратил», стр. 430 A. φέρε δή, ἐάν πῃ διαλλαχθῶμεν, ὦ Κράτυλε и т. д.

68 Платон, «Кратил», стр. 435 C. ἐμοὶ μὲν οὖν καὶ αὐτῷ ἀρέσκει μὲν κατὰ τὸ δυνατὸν ὅμοια εἶναι τὰ ὀνόματα τοῖς πράγμασιν· ἀλλὰ μὴ ὡς ἀληθῶς γλισχρὰ ᾖ ἡ ὀλκὴ αὐτὴ τῆς ὁμοιότητος, ἀναγκαῖον δὲ ᾖ καὶ τῷ φορτικῷ τούτῳ προσχρῆσθαι, τῇ ξυνθήκῃ, εἰς ὀνομάτων ὀρθότητα· ἐπεὶ ἴσως κατά γε τὸ δυνατὸν κάλλιστ’ ἂν λέγοιτο, ὅταν ἢ πᾶσιν ἢ ὡς πλείστοις ὁμοίοις λέγηται, τοῦτο δ’ ἐστὶ προσήκουσιν, αἴσχιστα δὲ τοὐναντίον.

Есть имена лучше — более похожие или менее похожие на называемые вещи: естественные имена — лучшие, но их не всегда можно получить. Имена могут быть значимыми по привычке, хотя и в низшей степени.

Вы говорите (рассуждает Сократ с Кратилом), что имена должны быть значимыми посредством сходства. Но есть степени сходства. Портрет более или менее похож на свой оригинал, но он никогда не бывает точно похожим: он никогда не бывает дубликатом, и ему не нужно быть таковым. Или портрет, который действительно принадлежит одному человеку и похож на него, может быть ошибочно приписан другому. То же самое происходит с именами. Есть имена более или менее похожие на называемую вещь — хорошие или плохие: есть имена, хорошие по отношению к своему собственному объекту, но ошибочно приложенные к объектам, не являющимся их собственными. Имя не перестает быть именем, пока тип или форма называемой вещи сохраняется в нем: но оно хуже или лучше в зависимости от того, насколько сопутствующие черты более или менее гармонируют с формой. 69 Если имена похожи на вещи, буквы, которые соединяются для формирования имен, должны иметь естественное сходство с вещами — как мы отмечали выше относительно букв Rho, Lambda и т. д. Но естественные, присущие силы сходства и значимости, которые, как мы провозгласили, принадлежат этим буквам, не обнаруживаются во всех фактических именах, в которых они используются. Есть слова, содержащие буквы Rho и Lambda в смысле, противоположном тому, который естественен для них, — но, тем не менее, в то же время значимые; как это очевидно из того факта, что вы, я и другие понимаем их одинаково. Вот тогда слова значимые, без сходства: значимые полностью через привычку и соглашение. Мы должны признать принцип соглашения как низшую основу и способ значимости. Сходство, хотя и является лучшей основой, насколько его можно получить, не является единственным. 70

69 Платон, «Кратил», стр. 432–434.

70 Платон, «Кратил», стр. 434–435.

Не все имена согласуются с теорией Гераклита: некоторые ей противоречат.

Не все имена похожи на называемые вещи: некоторые имена плохие, другие хорошие: законодатель иногда давал имена под влиянием ошибочного убеждения. Следовательно, вы не имеете права говорить, что вещи должны быть познаны и исследованы через имена и что тот, кто знает имя, знает также называемую вещь. Вы говорите, что данные имена все последовательны и основаны на теории Гераклита о вечном потоке. Вы принимаете это как доказательство того, что эта теория сама по себе верна и что законодатель принял ее и действовал на ее основе как на истинной. Я согласен с вами, что законодатель или дающий имена верил в теорию Гераклита и адаптировал многие свои имена к ней: но вы не можете сделать вывод отсюда, что теория верна, — ибо он мог ошибаться. 71 Более того, хотя многие из существующих имен согласуются с этой теорией и основаны на ней, того же нельзя сказать обо всех именах. Можно перечислить много имен, которые основаны на противоположном принципе постоянства и остановки. Небезопасно подводить баланс простых чисел между ними: кроме того, даже среди различных имен, основанных на теории Гераклита, вы найдете смешанными имена добродетелей и пороков, благ и несчастий. Эта теория одинаково подходит как для добра, так и для зла; поэтому она не может быть принята как истинная — верил ли в нее дающий имена или нет. 72

71 Платон, «Кратил», стр. 439 B-C. Ἔτι τοίνυν τόδε σκεψωμεθα, ὅπως μὴ ἡμᾶς τὰ πολλὰ ταῦτα ὀνόματα ἐς ταυτὸν τείνοντα ἐξαπατᾷ, καὶ τῷ ὄντι μὲν οἱ θέμενοι αὑτὰ διανοηθέντες τε ἔθεντο ὡς ἰόντων ἀπάντων ἀεὶ καὶ ῥεόντων — φαίνονται γὰρ ἔμοιγε καὶ αὐτοὶ οὔτω διανοηθῆναι — τὸ δ’, εἰ ἔτυχεν, οὐχ οὔτως ἔχει и т. д.

Эти слова, как мне кажется, подразумевают, что Сократ совершенно серьезен, а не ироничен, высказывая свое мнение о том, что первоначальные создатели имен были сторонниками теории Гераклита.

72 Платон, «Кратил», стр. 437–438 C.

Сократ здесь перечисляет конкретные имена, иллюстрирующие его суждение. Как бы странно ни казались нам словесные переходы и сближения, я думаю, ясно, что он намерен быть понятым серьезно.

Неверно говорить, что вещи могут быть познаны только через их имена.

Наконец, даже если бы мы допустили, что вещи могут быть познаны и изучены через их имена, несомненно, что должен быть какой-то другой способ их познания; поскольку первые дающие имена (как вы сами утверждаете) знали вещи в то время, когда имен не существовало. 73 Вещи могут быть познаны и должны изучаться не через имена, а сами по себе и через свои собственные сродства. 74

73 Платон, «Кратил», 438 A-B. Кратил здесь предполагает, что первые имена, возможно, были даны некой сверхчеловеческой силой. Но Сократ отвечает, что при таком допущении все имена должны были быть даны согласно одной и той же теории: между одним именем и другим не могло бы быть никакого противоречия.

74 Платон, «Кратил», с. 438-439. 438 E: — δι’ ἀλλήλων γε, εἴ πῃ ξυγγενῆ ἐστί, καὶ αὐτὰ δι’ αὑτῶν.

Неизменные платоновские Идеи — в противовес гераклитовскому потоку, который верен лишь в отношении чувственно воспринимаемых единичных вещей.

Затем Сократ завершает диалог, противопоставляя платоновские Идеи теории Гераклита. Я часто вижу во сне или воображаю Прекрасное само по себе, Благое само по себе и тому подобные сущности или Сущее. 75 Разве такие сущности не реальны? Разве они не вечны, неизменны и неподвижны? Отдельные прекрасные вещи — отдельные благие вещи — находятся в постоянном изменении или потоке: но Прекрасное, Благое — Идеи или Формы этих и подобных им вещей — остаются всегда тем, что они есть, всегда одними и теми же.

75 Платон, «Кратил», с. 439 C-D. σκέψαι ὁ ἔγωγε πολλάκις ὀνειρώττω, πότερον φῶμέν τι εἶναι αὐτὸ καλὸν καὶ ἀγαθὸν καὶ ἓν ἕκαστον τῶν ὄντων οὕτως, ἢ μή; …

μὴ εἰ πρόσωπόν τί ἐστι καλὸν ἤ τι τῶν τοιοῦτων, καὶ δοκεῖ ταῦτα πάντα ῥεῖν· ἀλλ’ αὐτὸ τὸ καλὸν οὐ τοιοῦτον ἀεί ἐστιν οἷόν ἐστιν;

Гераклитовская теория постоянного и всеобщего потока верна в отношении частных вещей, но не верна в отношении этих Идей или Форм. Только последние познают или познаваемы: только они допускают возможность быть правильно названными. Ибо то, что находится в вечном потоке и изменении, не может ни познавать, ни быть познанным, ни быть правильно названным. 76 Будучи вечно меняющимся субъектом, оно никогда не находится в определенном состоянии: и ничто не может быть познано, если оно не находится в определенном состоянии. Форма познающего субъекта, так же как и Форма познаваемого объекта, должны оставаться неизменными и вечными, иначе никакого познания быть не может.

76 Платон, «Кратил», с. 439 D — 440 A. Ἆρ’ οὖν οἷόν τε προσειπεῖν αὐτὸ ὀρθως, εἰ ἀεὶ ὑπεξέρχεται, πρῶτον μὲν ὅτι, ἐκεινό ἐστιν, ἔπειτα ὅτι τοιοῦτων; ἢ ἀνάγκη ἄμα ἡμῶν λεγόντων ἄλλο αὐτὸ εὐθὺς γίγνεσθαι καὶ ὑπεξιέναι, καὶ μηκέτι οὕτως ἔχειν; …

Ἀλλὰ μὴν οὐδ’ ἂν γνωσθείη γε ὑπ’ οὐδενός.…

Ἀλλ’ οὐδὲ γνωσιν εἶναι φάναι εἰκός, εἰ μεταπίπτει πάντα χρήματα καὶ μηδὲν μένει.

Теорию Гераклита не следует принимать как достоверную. Мы не должны слепо верить именам.

Признать эти постоянные и неизменные Идеи — значит отвергнуть теорию Гераклита, которая провозглашает постоянный и всеобщий поток. Это спор, который все еще открыт и который нелегко разрешить. Но пока он не решен, ни один мудрый человек не должен питать такое слепое доверие к именам и к тем, кто их давал, чтобы считать себя вправе с уверенностью утверждать истинность теории Гераклита. 77 Возможно, эта теория верна, возможно, нет. Обдумай этот вопрос усердно, Кратил. Не будь слишком поспешен в согласии — ведь ты еще молод, и у тебя впереди достаточно времени. Если ты найдешь ответ, дай и мне воспользоваться плодами твоего решения. 78

77 Платон, «Кратил», с. 440 C. Ταῦτ’ οὖν πότερόν ποτε οὕτως ἔχει, ἢ ἐκείνως ὡς οἱ περὶ Ἡράκλειτόν τε λέγουσι καὶ ἄλλοι πολλοί, μὴ οὐ ῥᾷδιον ᾖ ἐπισκέψασθαι, οὐδὲ πάνυ νοῦν ἔχοντος ἀνθρώπου ἐπιτρέψαντα ὀνόμασιν αὑτὸν καὶ τὴ αὑτοῦ ψυχὴν θεραπεύειν, πεπιστευκότα ἐκείνοις καὶ τοῖς θεμένοις αὐτά, διϊσχυρίζεσθαι ὡς τι εἰδότα, καὶ αὐτοῦ τε καὶ τῶν ὄντων καταγιγνώσκειν, ὡς οὐδὲν ὑγιὲς οὐδενός, ἁλλὰ πάντα ὤσπερ κεράμια ῥεῖ, &c.

78 Платон, «Кратил», с. 440 D.

Кратил отвечает, что последует данному совету, но что он уже размышлял над этим вопросом и по-прежнему придерживается учения Гераклита. Таков финал диалога.

Замечания о диалоге. Несогласие с мнением Штальбаума и других о том, что он направлен на высмеивание Протагора и других софистов.

Один из наиболее ученых современных комментаторов Платона сообщает нам, что целью Платона в этом диалоге было «посыпать Протагора и других софистов самой горькой солью сарказма». 79 Я уже выразил свое несогласие с этой теорией, которая противоречит всем древним взглядам на этот диалог и которая, на мой взгляд, возникла лишь из стремления современных ученых избавить Платона от упрека в том, что он предложил в качестве приемлемых этимологии, которые теперь кажутся нам фантастическими. Я не вижу здесь никакого высмеивания софистов, за исключением одной-двух насмешек над Протагором и Продиком по поводу вечно повторяющейся темы о том, что они брали деньги за свои лекции. 80 Аргумент против Протагора в начале диалога — убедителен он или нет — серьезен, а не насмешлив. Речь Сократа — это не речь антисофистического карикатуриста, с одной стороны, и не речь убежденного догматика, который изучил предмет и принял решение, с другой (эту роль он приписывает Кратилу), 81 а пробный путь исследователя, нащупывающего истину, который следует за подсказками собственного изобретения, не зная, куда они его приведут: того, кто, имея в уме различные и даже противоположные точки зрения, разворачивает сначала аргументы в пользу одной, а затем в пользу другой, не связывая себя ни той, ни другой, или какой-либо определенной схемой компромисса между ними. 82 Те, кто не интересуется такими окольными путями и догадками пытливого, но неудовлетворенного ума — те, кто не просит ничего, кроме четко сформулированного вывода вместе с одним или двумя утвердительными доводами — могут найти этот диалог утомительным. Как бы то ни было, это манера, встречающаяся во многих диалогах Платона.

79 Штальбаум, Proleg. ad Kratyl. p. 18 — “quos Plato hoc libro acerbissimo sale perfricandos statuit.” Шлейермахер также говорит нам (Einleitung, pp. 17-21), что «Платон получал большое удовольствие, осыпая полной мерой насмешек своего врага Антисфена; и что в конце концов он устал от избытка собственных филологических шуток». Лассаль с большой силой показывает, что лица, подвергаемые осмеянию (даже если мы допустим, что насмешливая цель установлена), не могут быть Протагором и протагорейцами (Herakleitos, vol. ii. pp. 376-384).

80 Plato, Kratyl. pp. 384 B, 391 B.

81 Plato, Kratyl. pp. 428 A, 440 D.

82 Платон, «Кратил», с. 384 C. 391 A. συζητεῖν ἕτοιμός εἰμι καὶ σοὶ καὶ Κρατύλῳ κοινῇ … ὅτι οὐκ εἰδείην ἀλλὰ σκεψοίμην μετὰ σοῦ.

Теория, изложенная Сократом априорно в первой части — большая трудность и изобретательность, необходимые для приведения ее в гармонию с фактами.

Сократ начинает свое рассуждение с провозглашения тезиса об Абсолюте (Объект без Субъекта) против протагоровского тезиса об Относительном (Объект с Субъектом). Вещи имеют абсолютную сущность: имена имеют абсолютную сущность: 83 каждое имя принадлежит своей собственной вещи, и никакой другой: в этом его правильность: никто, кроме того редкого человека, искусного имядателя, не может обнаружить сущность каждой вещи и сущность каждого имени, чтобы применить имя правильно. Здесь мы имеем теорию, поистине платоновскую: запечатленную в уме Платона априорным чувством, а не в результате какого-либо обзора или сравнения частностей. Соответственно, когда Сократа призывают применить свою теорию к существующим современным словам и выяснить, как можно показать, что им присуща такая правильность, он обнаруживает величайшее расхождение и несоответствие между ними. Его изобретательность едва справляется с задачей примирить их: и он вынужден прибегать к смелым и многочисленным гипотезам. Что первые Имядатели были художниками, действующими по системе, но некомпетентными художниками, действующими по плохой системе — они были гераклитовцами, которые верили во всеобщность движения и давали имена, имеющие отношение к движению: 84 Что различные буквы алфавита, или, скорее, различные действия голосового аппарата, с помощью которых они произносятся, имеют каждое присущую им, существенную адаптацию или аналогию к явлениям движения или остановки движения: 85 Что имена, первоначально данные, были скрыты множеством метаморфоз, но могут быть возвращены к своему первоначальному виду с помощью вероятных предположений и показаны как обладающие искомой правильностью. Все эти гипотезы — лишь яростные попытки примирить платоновскую априорную теорию, так или иначе, с существующими фактами языка. Рассматривать их как намеренные карикатуры значило бы предполагать, что Платон намеренно стремится дискредитировать и высмеять свою собственную теорию Абсолюта: ибо дискредитация не могла бы пасть ни на что другое. Мы видим, что Платон считал многие из своих собственных догадок странными и новыми, некоторые даже такими, что выставляют его на посмешище. 86 Но они были необходимы, чтобы привести его теорию в некое подобие связности, какой бы неадекватной она ни была, с реальным языком.

83 Нельзя не заметить, как Платон, вскоре после объявления войны Относительности, утвержденной Протагором, сам попадает в ту же колею Относительности, когда начинает говорить о реальном языке, сообщая нам, что имена налагаются на основаниях, зависящих от или относительных к знанию или убеждению Имядателей. Кратил, pp. 397 B, 399 A, 401 A-B, 411 B, 436 B.

Подобная доктрина утверждается в «Государстве», vi. p. 515 B. δῆλον ὅτι ὁ θέμενος πρῶτος τὰ ὀνόματα, οἷα ἡγεῖτο εἶναι τὰ πράγματα, τοιαῦτα ἐτίθετο καὶ τὰ ὀνόματα.

Лейбниц задумал идею «Lingua Characterica Universalis, quæ simul sit ars inveniendi et judicandi» (см. Leibnitz Opp. Erdmann, pp. 162-163), и он ссылается на концепцию Якоба Бёме о том, что когда-то существовал Lingua Adamica или Natur-Sprache, посредством которого можно было созерцать и понимать сущности вещей. «Lingua Adamica vel certé vis ejus, quam quidam se nosse, et in nominibus ab Adamo impositis essentias rerum intueri posse contendunt — nobis certé ignota est» (Opp. p. 93). Лейбниц, по-видимому, полагал, что можно построить философский язык, основанный на Alphabetum Cogitationum Humanarum, посредством которого проблемы по всем предметам могли бы быть решены с помощью исчисления, подобного тому, которое применяется для решения арифметических или геометрических задач (Opp. p. 83; сравните также p. 356).

Это очень похоже на утверждения Сократа в первой части «Кратила» о сущностности Имен, открытых и провозглашенных νομοθέτης τεχνικός.

84 Платон, «Кратил», с. 436 D.

85 Платон, «Кратил», с. 424-425. Шлейермахер объявляет это одной из величайших и глубочайших истин, когда-либо высказанных о языке (Введение к «Кратилу», с. 11). Штальбаум, напротив, рассматривает это даже не как серьезно задуманное, а как простое высмеивание других (Prolegg. ad Krat. p. 12). Другой комментатор Платона называет это «eine Lehre der Sophistischen Sprachforscher» (August Arnold, Einleitung in die Philosophie — durch die Lehre Platons vermittelt — p. 178, Berlin, 1841).

Прокл в своем комментарии говорит, что цель этого диалога — показать имитативную или генеративную способность, которая существенно принадлежит разуму и посредством которой разум (поддерживаемый вокальным или произносительным воображением — λεκτικὴ φαντασία) конструирует имена, являющиеся естественными транскриптами сущностей вещей (Proklus, Schol. ad Kratyl. pp. 1-21 ed. Boissonnade; Alkinous, Introd. ad Platon. c. 6).

Фичино также в своем аргументе к «Кратилу» (с. 768) много говорит о мистической святости имен, признаваемой не только Пифагором и Платоном, но также евреями и восточными народами. Он рассматривает этимологии в «Кратиле» как серьезно задуманные. Он не говорит ни слова о каком-либо намерении со стороны Платона высмеять софистов или каких-либо других этимологов.

Так же и Сиденхем в своем переводе «Филеба» Платона (с. 33) обозначает «Кратил» как «диалог, в котором преподается природа вещей, как постоянных, так и преходящих, посредством предполагаемой этимологии Имен и Слов».

86 Платон, «Кратил», с. 425 D, 426 B. Поскольку Сократ говорит, что эти этимологии могут показаться смешными, мы не должны делать вывод, что он предложил их как карикатуры; см. то, что Платон говорит в «Государстве», v. p. 452, о своих собственных предложениях относительно обучения женщин, которые другие (как он говорит) сочтут смешными, но которые он предлагает с самым полным и серьезным убеждением.

Противоположные тенденции Сократа во второй половине диалога — он отделяет свою теорию Именования от гераклитовской доктрины.

Во второй части диалога, где Кратил представлен как бескомпромиссный поборник этой же теории, Сократ меняет линию аргументации и оспаривает категорические или исключительные претензии этой теории: сначала отрицая некоторые законные следствия из нее — затем устанавливая рядом с ней контртеорию Гермогена как низшее, хотя и необходимое вспомогательное средство — но все же продолжая отстаивать ее как идеал того, что есть Лучшее. Он заключает, решительно отделяя теорию от доктрины Гераклита, с которой Кратил связывал ее, и утверждая, что не может быть правильного именования и здравого знания, если эта доктрина будет принята. 87 Платоновские Идеи, вечные и неизменные, в конечном итоге противопоставляются Кратилу как единственные объекты, истинно познаваемые и называемые — и, следовательно, как единственные условия, при которых может быть реализовано правильное именование. Имядатели существующего общества потерпели неудачу в своей задаче, действуя на основе неверной доктрины: ни им, ни именам, которые они дали, нельзя доверять. 88 Доктрина вечного изменения или движения верна в отношении чувственного мира и частностей, но она ложна в отношении умопостигаемого мира или универсалий — Идей и Форм. Последние являются единственными познаваемыми вещами: но мы не можем познать их через имена: мы должны изучать их сами по себе и через их собственные сродства.

87 Платон, «Кратил», с. 439 D. Ἆρ’ οὖν οἷον τε προσειπεῖν αὐτὸ ὀρθως, εἰ ἀεὶ ὑπεξέχεται;

88 Plato, Kratyl. p. 440 C. Compare pp. 436 D, 439 B.

Лассаль утверждает, что Гераклит и его последователи считали знание имен не только необходимым для знания вещей, но эквивалентным и существенно воплощающим это знание. (Herakleitos, vol. ii. pp. 363-368-387.) См. также отрывок из Прокла в его комментарии к платоновскому «Пармениду», с. 476, изд. Штальбаума.

Примечательный отрывок в первой книге «Метафизики» Аристотеля, где он говорит о Платоне и раннем знакомстве Платона с Кратилом и гераклитовскими мнениями, во многом совпадает с ходом платоновского диалога «Кратил», от начала до конца (Aristot. Metaphys. A. p. 987 a-b).

Как это сделать, Сократ признается, что не может сказать. Мы можем предположить, что он имеет в виду, что истинный Искусный Имядатель должен подать пример, зная эти Идеи или сущности заранее и обеспечивая для каждой соответствующее Имя, или Имя-Форму, значимое через существенную аналогию.

Идеал наилучшей системы именования — Имядатель должен быть знаком с платоновскими Идеями или Сущностями и распределять свои имена в соответствии с их сходством.

В этом, насколько я могу понять, заключается объем положительного вывода, который Платон позволяет нам сделать из «Кратила». Сократ начал с того, что имена, обладающие естественной правильностью, были единственным материалом, из которого мог быть сформирован язык: он заканчивает тем, что утверждает лишь, что это лучший и самый совершенный способ формирования: он признает, что имена могут стать значимыми, хотя и свободно и несовершенно, только по соглашению — однако лучшей схемой была бы та, в которой они значимы через внутреннее сходство с называемой вещью. Но это не может быть сделано до тех пор, пока Имядатель, вместо того чтобы действовать на основе ложной теории Гераклита, не начнет с истинной теории, признающей реальность вечных, неизменных Идей или Форм. Он будет различать и воплощать в соответствующих слогах те Формы Имен, которые истинно напоминают и имеют естественную связь с Формами Вещей.

Таков идеал совершенного или философского Именования, каким его представляет Платон — свободный от тех гаданий о происхождении и метаморфозах существующих имен, которые занимают так много места в диалоге. 89 Он, конечно, не пытается построить корпус истинных имен априорно, но он излагает реальные называемые постоянные сущности, к которым эти имена могли бы быть ассимилированы: принципы, на которых должна быть основана конструкция, философским законодателем, следующим хорошей теории: 90 и он противопоставляет этот процесс двум конкурирующим процессам, каждому дефектному по-своему. Этот же контраст, пронизывающий взгляды Платона на другие предметы, заслуживает нескольких слов иллюстрации.

89 Дойшле (Die Platonische Sprachphilosophie, p. 57) говорит нам, что в этом диалоге «Платон намеренно представил многие из своих мыслей в скрытой или противоречивой и непонятной манере». (Vieles absichtlich verhüllt oder widersprechend und missverständlich dargestellt wird.)

Я не вижу никакой вероятности в такой гипотезе.

Относительно происхождения и первоначального значения языка было выдвинуто большое разнообразие различных мнений.

Вильгельм фон Гумбольдт (Werke, vi. 80) предполагает, что должна была существовать некая примитивная и естественная связь между каждым звуком и его значением (т.е. что имена были изначально значимы φύσει), хотя существует очень мало частных случаев, в которых такая связь может быть доказана или даже угадана. (Здесь мы видим, что большее знание этимологии, которым мы обладаем в настоящее время, удерживает современного филолога от того, что Платон предпринимает в «Кратиле».) Он различает трехкратное отношение между именем и обозначаемой вещью. 1. Прямо имитативное. 2. Косвенно имитативное или символическое. 3. Имитативное через одно удаление, или аналогическое: где имя переносится с одного объекта на другой в силу сходства между двумя объектами. (Ueber die Verschiedenheit des menschlichen Sprachbaues und ihren Einfluss auf die geistige Entwicklung des Menschengeschlechtes, p. 78, Berlin, 1880.)

Мистер Хенсли Веджвуд в своей «Этимологии английского языка» (см. Prelim. Disc. p. 10 seq.) признает то же имитативное происхождение и пытается применить этот принцип к частным английским словам. Мистер Ф. У. Фаррар в своей недавней интересной работе (Chapters on Language) объяснил и обильно подкрепил подобный тезис — ономатопоэтическое происхождение языка в целом. Он боролся с возражениями профессора Макса Мюллера, который считает, что этот принцип малоприменим или полезен. Но М. Ренан придает ему не меньшее значение, чем мистер Веджвуд и мистер Фаррар. (См. шестую главу его остроумной диссертации De l’Origine du Langage, pp. 135-146-148.)

«L’imitation, ou l’onomatopée, paraît avoir été le procédé ordinaire d’après lequel les premiers nomenclateurs formèrent les appellations.… D’ailleurs, comme le choix de l’appellation n’est point arbitraire, et que jamais l’homme ne se décide à assembler des sons au hasard pour en faire les signes de la pensée, on peut affirmer que de tous les mots actuellement usités, il n’en est pas un seul qui n’ait eu sa raison suffisante, et ne se rattache, à travers mille transformations, à une élection primitive. Or, le motif déterminant pour le choix des mots a dû être, dans la plupart des cas, le désir d’imiter l’objet qu’on voulait exprimer. L’instinct de certains animaux suffit pour les porter à ce genre d’imitation, qui, faute de principes rationnels, reste chez eux infécond.…

«En résumé, le caprice n’a eu aucune part dans la formation du langage. Sans doute, on ne peut admettre qu’il y ait une relation intrinsèque entre le nom et la chose. Le système que Platon a si subtilement développé dans le Cratyle — cette thèse qu’il y a des dénominations naturelles, et que la propriété des mots se reconnaîlt à l’imitation plus ou moins exacte de l’objet, — pourrait tout au plus s’appliquer aux noms formés par onomatopée, et pour ceux-ci mêmes, la loi dont nous parlous n’établit qu’une convenance. Les appellations n’ont pas uniquement leur cause dans l’objet appelé (sans quoi, elles seraient les mêmes dans toutes les langues), mais dans l’objet appelé, vu à travers les dispositions personnelles du sujet appelant.… La raison qui a déterminé le choix des premiers hommes peut nous échapper; mais elle a existé. La liaison du sens et du mot n’est jamais nécessaire, jamais arbitraire; toujours elle est motivée.»

Когда М. Ренан поддерживает протагоровскую доктрину о том, что не Объект является причиной данного наименования, а Объект, увиденный через личные склонности называющего Субъекта — он противоречит рассуждению платоновского Сократа в беседе с Гермогеном (pp. 386-387; сравните 424 A). Но он принимает рассуждение того же Сократа в последующей беседе с Кратилом; где относительная точка зрения вводится впервые (pp. 429 A-B, 431 E) и выводится все больше и больше на передний план (pp. 436 B-D — 437 C — 439 C).

Различие, проведенное М. Ренаном между l’arbitraire и le motivé, кажется мне необоснованным: по крайней мере, оно требует особого объяснения двух слов — ибо если под le caprice и l’arbitraire подразумевается исключение всякого мотива, такое состояние ума не могло бы быть предварительным условием для какого-либо действия вообще. М. Ренан может иметь в виду только то, что мотив, который привел к первоначальному выбору имени, был специфичен для данного случая и с тех пор был забыт. И это то, что он сам говорит в примечании к своему Предисловию (pp. 18-19), отвечая М. Литтре: «L’Arien primitif a eu un motif pour appeler le frère bhratr ou fratr, et le Sémite pour l’appeler ah: peut on dire que cette différence résulte ou des aptitudes différentes de leur esprit, ou du spectacle extérieur? Chaque objet, les circonstances restant les mêmes, a été susceptible d’une foule de dénominations: le choix qui a été fait de l’une d’elles tient à des causes impossibles à saisir.»

90 Платон (в «Тимее», с. 29 B) признает существенное сродство между вечными Формами и словами или суждениями, в которых они становятся предметами дискурса.

Сравнение взглядов Платона об именовании с взглядами на социальные институты. Искусное, систематическое конструирование — в противовес непреднамеренному несистематическому росту.

Относительно социальных институтов и правительства существует одна хорошо известная теория, которой сэр Джеймс Макинтош дал выражение во фразе — «Правительства не создаются, а растут». Подобная фраза была применена выдающимся современным автором по Логике к языку — «Языки не создаются, а растут». 91 Можно было бы предположить, читая вторую и третью книги «Государства» Платона, что Платон также принял эту теорию: ибо рост общества, без какой-либо инициативы или заранее определенной конструкции со стороны особого индивида, там поразительно изображен. 92 Но на самом деле именно эта теория стоит в большинстве платоновских работ как антитеза, преуменьшаемая и дискредитируемая Платоном. Взгляд, наиболее удовлетворительный для него, созерцает аналогию человеческого художника или профессионала; которую он расширяет до идеи порождающего, разумного, искусного Конструктора как источника всего благого. Этот взгляд представлен нам в «Тимее», где мы находим Демиурга, строящего своим собственным указом все, что есть благого в Космосе: в «Политике», где мы находим индивидуального диктатора, производящего своим неконтролируемым указом все, что действительно благого в социальной системе; — наконец, здесь также в «Кратиле», где мы имеем научного или искусного Имядателя, и его одного, представленного как компетентного сконструировать совокупность имен, каждое из которых обладает полной и совершенной правильностью. Этой теории противопоставляется контртеория, которую Платон не одобряет — Космос, который растет сам по себе и поддерживает свои собственные агентства, без какого-либо экстракосмического конструктора или супертендента: подобным образом, совокупность социальных обычаев и совокупность имен, которые выросли неизвестно как; и которые поддерживают и увековечивают себя традиционной силой — движением, уже приобретенным в заданном направлении. Идея роста, регулярными назначаемыми шагами и регулярными тенденциями, инстинктивными и присущими Природе, принадлежит скорее Аристотелю; Платон же мыслит Природу как саму по себе нерегулярную, и как убежденную или принужденную к некоторого рода регулярности сверхъестественным или экстранатуральным художником. 93

91 См. Логику мистера Джона Стюарта Милля, Книга i. гл. viii.

92 Платон, «Государство», ii. с. 369 seq., где γένεσις социальной общности, из общей необходимости и желания, действующих на всех и каждого из индивидуальных граждан, изображена поразительным образом. ἀρχη Города (с. 369 B), как Платон там представляет ее, скорее аристотелевская, чем платоновская.

93 М. Дестют де Траси настаивает на эмоциональной инициативной силе как более глубокой и более эффективной, чем интеллектуальная, в первом формировании языка.

«Dans l’origine du langage d’action, un seul geste dit — je veux cela, ou je vous montre cela, ou je vous demande secours; un seul cri dit, je vous appelle, ou je souffre, ou je suis content, &c.; mais sans distinguer aucune des idées qui composent ses propositions. Ce n’est point par le détail, mais par les masses, que, commencent toutes nos expressions, ainsi que toutes nos connaissances. Si quelques langages possèdent des signes propres à exprimer des idées isolées, ce n’est donc que par l’effet de la décomposition qui s’est opérée dans ces langages; et ces signes, ou noms propres d’idées, ne sont, pour ainsi dire, que des débris, des fragmens, ou du moins des émanations de ceux qui d’abord exprimaient, bien ou mal, les propositions tout entières.» (Destutt de Tracy, Grammaire, ch. i. p. 23, ed. 1825; see also the Idéologie of the same author, ch. xvi. p. 215.)

М. Ренан формулирует в самых явных терминах это сравнение формирования языка с ростом и развитием зародыша:— «Les langues doivent êtres comparées, non au cristal qui se forme par agglomération autour d’un noyau, mais au germe qui se développe par sa force intime, et par l’appel nécessaire de ses parties». (De l’Origine du Langage, ch. iii. p. 101; also ch. iv. pp. 115-117.)

Теория М. Ренана в этом остроумном трактате состоит в том, что язык является продуктом «la raison spontanée, la raison populaire», без рефлексии. «La reflexion n’y peut rien: les langues sont sorties toutes faites du moule même de l’esprit humain, comme Minerve du cerveau de Jupiter.» «Maintenant que la raison réfléchie a remplacé l’instinct créateur, à peine le génie suffit-il pour analyser ce que les l’esprit des premiers hommes enfanta de toutes pièces, et sans y songer» (pp. 98-99). Эта теория кажется мне очень сомнительной; столько, сколько в ней доказано, изложено в хорошем отрывке, процитированном М. Ренаном из Вильгельма фон Гумбольдта (pp. 106-107). Но есть два замечания, которые следует сделать при сравнении ее с «Кратилом» Платона. 1. Что гипотеза философа «qui compose un langage de sang-froid», которая кажется абсурдной Тюрго и М. Ренану (p. 92), не казалась абсурдной Платону, а, напротив, как единственный верный источник того, что есть благого и правильного в языке. 2. Что Платон в «Кратиле» принимает во внимание только именование, а не грамматическую структуру языка, которую М. Ренан считает существенной частью (p. 106: сравните также pp. 208-209). Грамматика с ее установленными аналогиями, по-видимому, не присутствовала в уме Платона как объект рефлексии; в его дни ее не существовало.

«Политик» в сравнении с «Кратилом».

Оглядываясь на «Политика» (рассмотренного в последней главе), мы находим Платона, объявляющего нам, в чем состоит правильность социальной Формы: она заключается в председательствующей и неконтролируемой власти научного или искусного Правителя, всегда присутствующего и направляющего каждого: или нескольких таких Правителей, если их несколько — хотя это больше, чем можно надеяться. Но такая правильность редко или никогда не реализуется. Существующие социальные системы — это плохие копии этого типа, вырождающиеся более или менее широко от его совершенства. Один или Несколько человек присваивают себе неконтролируемую власть, не обладая той наукой или искусством, которые оправдывают осуществление ее Истинным Правителем. Это есть или могут стать крайние деградации. Наименее плохая среди всех несовершенных систем — это совокупность фиксированных законов и магистратов с известными функциями, согласованная по соглашению всех и верно соблюдаемая всеми. Но такая система фиксированных законов, хотя и вторая по качеству, значительно не дотягивает до правильности. Она гораздо ниже во всех отношениях неконтролируемой власти научного Правителя. 94

94 См. Платон, «Политик», с. 300-301.

То, что Платон делает для социальных систем в «Политике», он делает для имен в «Кратиле». Полная правильность имен — когда они даны научным Правителем, рассматриваемым в качестве Имядателя. Именно он различает и воплощает в слогах истинную Имя-Форму в каждом частном случае. Но такой художник редко реализуется: и есть другие, которые, пытаясь выполнить его работу без его знания, выполняют ее невежественно или под влиянием ложных теорий. 95 Имена, данные таким образом, являются несовершенными именами: более того, после того как они даны, они искажаются и трансформируются при переходе от человека к человеку. Наконец, сам факт соглашения между индивидами, составляющими общество, без какого-либо преднамеренного авторства или происхождения от какого-либо Правителя, плохого или хорошего — достаточен, чтобы придать Именам своего рода значимость, вульгарную и несовершенную, но адекватную до определенной степени. 96 Имядающий Художник или Законодатель здесь заменяется Царем Номосом.

95 Платон, «Кратил», с. 432 E.

96 Plato, Kratyl. pp. 434 E, 435 A-B.

Это несистематическое, спонтанное происхождение и рост языка изложены Лукрецием, который объявляет себя противником теории порождающего Имядателя (v. pp. 1021-1060). Якоб Гримм и М. Ренан придерживаются теории, в основном, схожей.

Идеал Платона — Постулат Одного Мудрого Человека — Плохость всей реальности.

Будет видно, что в обоих этих случаях платоновская точка зрения выходит наружу — преднамеренное авторство со стороны научного или искусного индивидуального ума как единственный источник правильности и совершенства. Но когда Платон смотрит на реальность жизни, будь то в социальной системе или в именах, он не находит такого совершенства нигде: он обнаруживает божественное агентство, порождающее то, что есть благого; но есть независимое агентство, необходимое в плане сотрудничества, хотя оно иногда противодействует и всегда принижает благое. 97 Мы находим либо некомпетентного диктатора, который плохо имитирует истинного Художника — либо у нас есть фиксированные, категорические законы; зависящие от несистематического, неавторизованного соглашения между индивидами, которое выросло неизвестно как — которое передается по традиции, будучи преподаваемым каждым и изучаемым каждым без какой-либо привилегированной касты учителей — и которое в платоновском «Протагоре» проиллюстрировано в мифе и дискурсе, приписываемом этому софисту; 98 будучи, по правде говоря, здравым смыслом, в отличие от профессиональной специальности. В отношении социальных систем Платон провозглашает фиксированные законы вторыми по качеству — предписывая строгое повиновение им, везде, где первые по качеству не могут быть получены. В «Государстве» он перечисляет, каковы условия правильности в городе: но он признает в то же время, что эта Истинная Гражданская Конституция — идеал, нигде не существующий: и он указывает последовательные стадии коррупции, посредством которых она вырождается все больше и больше в соответствие с реальностями человеческого общества. Как с Истинной Гражданской Конституцией, так и с Правильным Именованием: Платон показывает, что составляет правильность Имен, но он признает, что это идеал, нигде не видимый, и он отмечает различные причины, которые развращают Правильные Имена в то несовершенное и полузначимое состояние, которое является лучшим, что представляют существующие языки. 99