«Записки о поздней жизни»

Сколько зонтиков ты должна изнашивать в Грасмире! [Мисс С—— и мисс W—— проводили лето на английских озерах.] Я пишу довольно поздно ночью, но если бы Седжвики, которых ты знаешь, и те, кто через них знает тебя, были вокруг меня, у меня были бы ливни любви, чтобы послать тебе от них: твоя дождливая озерная страна подсказала этот образ, но это был бы теплый ливень, который ты не получаешь в Уэстморленде. Я становлюсь очень толстой, но в настоящее время нет жировой дегенерации сердца, так что я все еще остаюсь

Любящая тебя,

Ф. А. Б.

Ленокс, Массачусетс, 28 августа 1840 г.

Моя дорогая леди Дакр,

Я всегда считала, что ваше письмо ко мне — это очень незаслуженная доброта по отношению к той, у кого было так мало претензий на ваше время и внимание; и мне не нужно говорить вам, насколько это чувство усиливается вашим нынешним состоянием ума и усилием, которое, я уверена, должно быть для вас, чтобы помнить ту, кто так далеко, посреди вашего великого горя [из-за смерти ее дочери, миссис Салливан]... Я приеду в Англию одна; и это тем более мрачно, что у меня есть перспектива поехать в Неаполь, чтобы присоединиться к моему отцу и сестре, и остаться с ними, пока ее помолвки там и в Палермо не закончатся. Это путешествие (когда-то мое видение днем и мечта ночью) потеряет много своего восторга, будучи одиноким паломничеством в давно желанную Италию. Я думаю о том, чтобы привлечь одного из моих братьев на службу в качестве эскорта; или если они не смогут поехать со мной, напишу моему отцу, чтобы он приехал в Англию, как он недавно прислал мне слово, что сделает, в любое время, когда я встречусь с ним там — конечно, чтобы вернуться немедленно с ним к моей сестре. Они оба, я верю, будут в Англии после Пасхи в следующем году; и тогда я буду надеяться, что мне будет позволено увидеть вас, моя дорогая леди Дакр, и выразить вам, как сильно я сочувствовала вам во всем, что вы претерпели.

АКТЕРСКАЯ ПРОФЕССИЯ. Я не припомню, чтобы отзывалась об актерской профессии несправедливо или пренебрежительно. Вы говорите, что я неблагодарна ей: неужели потому, что я обязана ей многими своими друзьями (включая вас), вы так утверждаете? Или вы думаете, что я забываю об этом обстоятельстве? Но ценить ее как искусство, исключительно ради личных преимуществ или удовольствий, которые она мне давала, было бы, безусловно, столь же нелепо, как и забывать о том, что она действительно мне их приносила. Затем, поразмыслив, скажу: мало что удивляло меня больше, чем тот факт, что люди любили меня за то, что я притворялась толпой Джульетт и Бельвидер, существами, которые не были мною. Возможно, я ревновала к своим ролям; конечно, доброе расположение, которое я завоевывала, исполняя их, всегда казалось мне столь же странным, сколь и лестным, а точнее — даже более странным. Я не сочла неуместным комментарием к тому, что мой отец снова выступал по просьбе королевы, когда сказала, что волнение, к которому он привык за столько лет, по-прежнему имеет для него прелесть; было бы очень странно, если бы это было не так. Именно с этой точки зрения, а также с нескольких других, касающихся нравственного здоровья, я не советую тем, кого люблю, заниматься этой профессией; притязания которой на то, чтобы считаться искусством, я никак не могу удовлетворительно определить для себя. То, что у нас есть пьесы Шекспира, написанные специально для актерского воплощения, — веский довод в пользу существования подлинного актерского искусства: тем не менее... Но, если позволите, мы уладим этот вопрос, когда я буду иметь удовольствие видеть вас. Полагаю, в октябре я отплыву в Англию, где постараюсь встретиться с вами, прежде чем отправлюсь за границу. Передайте мои самые добрые пожелания леди Дакр и верьте, что я всегда

Искренне ваша,

Ф. А. Б.

Ленокс, 4 сентября 1840 г. Моя дорогая Гарриет,

...Прежде всего, позвольте поздравить вас и дорогую Дороти с улучшением ее здоровья. При всей ее доброте, я уверена, она должна ценить жизнь; ибо те, кто использует ее наилучшим образом, лучше всех знают ее бесконечную ценность; и для вас, моя дорогая Гарриет, это продление драгоценного дара ее жизни, я убеждена, должно быть исполнено величайших благословений. Передайте ей мою нежную любовь, когда будете писать ей или увидитесь снова; ибо, право, я полагаю, вы сейчас в Баннистерсе, где я с радостью хотела бы быть с вами, но очень боюсь, что не увижу вас этой зимой, хотя рассчитываю отплыть в Англию в следующем месяце...

Вы спрашиваете меня о расстоянии между Вирджиния-Спрингс и Леноксом, и мне стыдно признаться, что я не могу ответить; однако, думаю, почти половина протяженности Соединенных Штатов. Это мое северное место летнего пребывания находится в самом сердце холмистой местности Массачусетса, в округе, населенном преимущественно Седжвиками и их близкими...

Наши друзья Седжвики вернулись домой около двух недель назад, и здешние холмы и долины возрадовались этому... Здоровье и дух Кэтрин значительно укрепились благодаря атмосфере любви, которой она окружена в своем доме. Она просит передать вам свою любовь. Интересно, при вашей прискорбной неуверенности в себе, есть ли у вас хоть какое-то представление о том, с каким нежным уважением относятся к вам все эти люди? Кэтрин, незадолго до отъезда из Европы, увидела в лавке темно-серую ткань, напоминавшую платье, которое вы часто носили; она немедленно купила ее для себя и, принеся домой, спросила брата, кого она ему напоминает. Он тут же поцеловал ткань, воскликнув: «Г. С.!». Дневник юной Кейт содержит самое трогательное описание их короткого общения с вами в Висбадене; и вы оставили глубокий след в этих сердцах, в которых живет так же мало дурного или низкого, как в любых других хрупких человеческих сердцах, что я когда-либо знала...

Я настолько вернула себе свой прежний вид, что надеюсь, когда увижу вас, я не ужасну вас, как вы, казалось, предвидели некоторое время назад, своим призраком, совершенно не похожим на ту, что всегда остается по сути прежней,

Ф. А. Б.

Батлер-Плейс, 7 октября 1840 г.

...Дорожайшая Гарриет, какими бы ни были беды, которые могут проистекать из поразительных средств общения, ежедневно развивающихся между далекими странами (а при столь великом благе, как может не быть некоторого зла?), подумайте о тех, чья судьба сложилась вдали от родного дома и друзей; подумайте о той смертельной разлуке, которой стала поездка в Америку для тысяч людей, покинувших Англию и тамошних друзей всего несколько лет назад; о неопределенности общения письмами, о бесконечных периодах ожидания, о невозможности донести или сделать понятными сердцам, жаждущим таких вестей, новые и странные обстоятельства жизни изгнанника; о постепенном угасании дружбы и охлаждении теплых чувств из-за невозможности поддерживать интерес достаточным общением; и о сочувствии, которое, тщетно пытаясь представить себе далекий дом, окружение и повседневные занятия отсутствующего друга, истощается и увядает от недостатка необходимой пищи, вопреки всем усилиям воображения удовлетворить нежные желания и томительные любящие расспросы сердца. Подумайте обо всем том, что эти две «сущности», как вы их называете (уже не сущности, а лишь идеи), Время и Пространство, причинили в виде страданий, неопределенности и изматывающей сердце тревоги, и возрадуйтесь тому, что так много сделано для того, чтобы сделать расставание менее горьким, а отсутствие — выносимым благодаря надежде, которая теперь граничит с уверенностью.

ПЛАНЫ НА ЖИЗНЬ. Мои собственные планы, которые, как я думала, были так основательно улажены еще недавно, снова стали крайне неопределенными. Сейчас считается нецелесообразным, чтобы я путешествовала по континенту, хотя нет возражений против того, чтобы я оставалась в Англии до возвращения отца, которое, как я понимаю, ожидается вскоре после Пасхи. Однако, поскольку мой мотив в отъезде из Америки — быть с отцом и сестрой, у меня нет мысли ехать в Лондон, чтобы оставаться там три месяца без всякой надежды увидеть их. Это соображение склоняет меня отложить визит в Англию до весны, но еще не решено, кто из нас, и поедет ли кто-нибудь вообще, в Джорджию на зиму. Моя поездка туда совершенно не определена; но если будет решено обратное, я, возможно, могла бы приехать в Англию немедленно, так как предпочла бы провести зиму в Лондоне, среди друзей, если уж мне суждено провести ее в одиночестве, чем здесь, где суровая погода приостанавливает все занятия, интересы и дела на свежем воздухе, и где абсолютное одиночество — ужасное испытание для моих нервов и духа.

В настоящее время, однако, я не имею ни малейшего представления, что будет решено по этому поводу, но как только у меня появится какая-то определенная мысль на этот счет, я дам вам знать.

Мы вернулись из Массачусетса несколько дней назад, и я нахожу здесь изобилие цветов и почти летнюю жару, хотя золотые дожди, которые время от времени осыпаются с деревьев, шорох опавших листьев и осенний запах резеды и других «осенних» цветов шепчут о приближающейся зиме; все же здесь сейчас светло и приятно, с тем особым сочетанием мягкости и яркости, которое присуще осени в этой части Америки. Это самое приятное время года здесь, и неописуемо красивое...

Прощайте, дорожайшая Гарриет; я надеялась присоединиться к вам и Эмили в Баннистерсе, но этот прекрасный план теперь полностью перечеркнут, и я не знаю, когда увижу вас; но, благодаря этим благословенным существам — пароходам, этим атлантическим ангелам скорости и надежности, теперь кажется, что я могу сделать это «в любой момент». Да благословит вас Бог.

Всегда ваша,

Ф. А. Б.

Батлер-Плейс, 26 октября.

Я прошу вас не останавливаться на полуслове, как в вашем последнем письме, полученном позавчера, дорожайшая Гарриет, фразой «но я не буду засыпать вас вопросами»: мне особенно приятно иметь конкретные вопросы, на которые нужно отвечать в письмах, получаемых от вас, и я надеюсь, вы замечаете, что я добросовестно отвечаю на все, что имеет форму запроса. Мне приятно знать, о каких именно моментах моих действий, бытия и страданий вы желаете получить разъяснения; потому что, хотя я знаю, что все, что я пишу вам, интересует вас, мне нравится иметь возможность удовлетворить даже несколько из тех «интересно», что постоянно возникают в нашем воображении по отношению к тем, кого мы любим и кто отсутствует.

Вы спрашиваете меня, веду ли я когда-нибудь дневник или что-то еще сейчас. Время, которое я провела на Юге, было настолько заполнено ежедневными и ежечасными занятиями, что, хотя я вела регулярный дневник, он был написан наспех и постоянно получал дополнительные заметки о вещах, которые происходили и которые я хотела запомнить, вставленные в него весьма беспорядочным образом... Думаю, я хотела бы взять этот дневник с собой в Джорджию этой зимой; чтобы пересмотреть, исправить и добавить все, что мой второй опыт мог бы привнести в эту хронику. Мне предлагали, что такой отчет о южной плантации стоило бы опубликовать; но я думаю, что такая публикация была бы нарушением доверия, преимуществом, использованным мною в ситуации доверия, которое я занимала в имении. Поскольку мое осуждение всей системы однозначно, и все мои примеры ее пороков должны быть взяты из нашей собственной плантации, я не думаю, что имею право демонстрировать внутреннее управление и хозяйство этого имущества всему миру как образец южного рабства, тем более что я не отправлялась туда с такой целью. Этой зимой, я думаю, я упомяну о своем желании на этот счет перед отъездом на Юг, и, конечно, любая такая публикация должна будет зависеть от согласия владельцев имения. Я уверена, что никакая моя книга на эту тему не могла бы принести столько пользы бедным людям на острове Батлера, сколько мое пребывание среди них; и поэтому я была бы очень не склонна делать что-либо, что могло бы помешать этому: хотя меня иногда преследовала мысль, что это мой непреложный долг — зная то, что я знаю, и видя то, что я видела, — сделать все, что в моих силах, чтобы показать опасности и пороки этого ужасного института. И свидетельство жены плантатора, чей опыт был полностью собран в имениях, где, как все признают, с рабами обращаются хорошо, должно иметь некоторый авторитет. Поэтому я время от времени, по мере того как позволяет досуг, занимаюсь тем, что делаю чистовую копию своего «Джорджианского дневника».

МЕТОД ЧТЕНИЯ. Я время от времени делаю очень обширные выписки из того, что читаю, а также пишу критические анализы книг, которые мне нравятся или не нравятся, на языке — французском или итальянском, — на котором они написаны; но они фрагментарны, и я не думаю, что они дают мне право сказать, что я что-то пишу. Никто здесь не интересуется тем, что я пишу, и у меня слишком мало серьезной привычки к учебе, слишком мало прилежания и слишком много тщеславия и желания поощрения в виде похвалы, чтобы достичь многого в моем состоянии абсолютного интеллектуального одиночества...

Вот ответы на два ваших вопроса; третий — позволяю ли я себе оставлять вопрос о рабстве в покое больше, чем раньше? О да; ибо я пришла к выводу, что никакие мои слова не могут быть достаточно сильными, чтобы рассеять облака предрассудков, которые ранние привычки мышления и общее мнение общества по этому вопросу собрали вокруг умов людей, среди которых я живу. Я не знаю, думают ли они или читают ли об этом когда-нибудь, и мои аргументы, хотя и основанные в данном случае на довольно здравом разуме, склонны вырождаться в страстные призывы, ярость которых не рассчитана на то, чтобы принести много пользы в плане формирования убеждений в умах других...

Даже если бы имущество принадлежало мне, я не могла бы осуществлять над ним никакой власти; и наши дети после нашей смерти не смогли бы ничего сделать для этих несчастных рабов при нынешних законах Джорджии. Все, что кто-либо мог бы сделать, — это воздержаться от использования дохода, получаемого от имений, и вернуть его законным владельцам — то есть тем, кто его заработал. Если бы у меня была такая собственность, я думаю, я бы немедленно тихо перевела своих рабов на положение свободных наемных работников, выплачивая им заработную плату и заставляя их платить мне арендную плату и заботиться о себе самим. Конечно, я была бы застрелена своим ближайшим соседом (против которого не было бы вынесено никакого вердикта, кроме «Так ей и надо!») в первую же неделю моего эксперимента; но если бы этого не случилось, я думаю, подсчитывая лишь самую скромную прибыль, которую можно было бы извлечь из этой меры, я удвоила бы доход от имения менее чем за три года... Я более чем когда-либо убеждена, что Бог и Маммона были бы в равной степени умилостивлены эмансипацией.

Вы спрашиваете меня, интересуюсь ли я президентскими выборами. Да, хотя у меня не осталось места для моих доводов — а у меня они есть, помимо того лучшего женского довода: сочувствия политике человека, к которому я принадлежу. Партия, приходящая к власти, я полагаю, в душе менее демократична, чем другая; и пока естественные преимущества этой удивительной страны остаются неисчерпанными (а они, по-видимому, неисчерпаемы), я уверена, что республиканское правительство — безусловно, лучшее для самих людей, помимо того, что я считаю его лучшим в абстрактном смысле, как вы знаете.

Да благословит вас Бог, моя дорожайшая Гарриет.

Я навсегда ваша, с нежнейшей привязанностью,

Ф. А. Б.

[Вопрос о моем проведении зимы в Джорджии был окончательно решен решительным противодействием мистера Дж. Б. тому, чтобы я это делала. Он был совладельцем плантации и категорически настаивал, чтобы меня больше не возили туда, считая мое присутствие там лишь источником страданий для меня самой, досады для других и опасности для имущества.

Я ставлю под сомнение обоснованность последнего возражения, но вовсе не двух первых; и уверена, что в целом его противодействие моему проживанию среди его рабов было не только оправданным, но и совершенно разумным.

Мой «Джорджианский дневник» был опубликован лишь через тридцать лет после того, как был написан, во время Гражданской войны в Соединенных Штатах. Я тогда проводила некоторое время в Англии, и люди, среди которых я жила, были, как и большинство образованных представителей высших слоев английского общества, сторонниками Юга. Невежественный и вредный вздор, который я постоянно была вынуждена слышать по поводу рабства в отделившихся штатах, заставил меня опубликовать собственные наблюдения о нем — не потому, конечно, что у меня в те последние годы жизни было какое-то ложное ожидание обратить кого-то в свою веру по этому вопросу, а потому, что я чувствовала себя обязанной в тот момент засвидетельствовать жалкую природу и результаты системы, сентиментальными апологетами которой становились так много моих соотечественников и соотечественниц.

БОЛЕЗНЬ ЧАРЛЬЗА КЕМБЛА. Поскольку теперь было решено, что я не вернусь на плантацию, мои мысли едва успели вернуться к перспективе зимы в Англии, как я получила известие о возвращении отца с континента и его опасной болезни в Лондоне; так что, как мне сказали, если я не смогу немедленно отправиться к нему, было мало вероятности, что я когда-нибудь увижу его снова. Несчастье, которое я так часто предвидела, теперь, казалось, настигло меня, и, поскольку была проведена мгновенная подготовка к моему отъезду из Америки, а пожилая леди, с которой я породнилась через свой брак, оказала свое влияние в мою пользу, мне не позволили в таких болезненных обстоятельствах снова пересекать Атлантику в одиночку, но я вернулась с очень тяжелым сердцем на свою родину, но с утешением, что меня сопровождала вся моя семья.

Известие, которое встретило меня по прибытии, гласило, что мой отец при смерти, что он, вероятно, не проживет и двадцати четырех часов и что совершенно нецелесообразно, чтобы он видел меня, так как, если он узнает меня, в чем были сомнения, мое неожиданное появление, поскольку подготовить его к нему было невозможно, могло лишь стать средством вызвать у него сильный и, возможно, болезненный шок нервного возбуждения. Этот ужасный вердикт, вынесенный тремя самыми выдающимися врачами того времени, Брайтом, Листоном и Уилсоном, стал страшным завершением всех тревожных дней и часов морского путешествия, во время которого я надеялась и молилась о том, чтобы мне снова было позволено обнять отца. Но в своем глубоком горе я не могла не помнить, что, в конце концов, у его врачей, какими бы способными они ни были, не было ключей от жизни и смерти. Так и вышло: мой отец совершил почти чудесное выздоровление, поправился и пережил приговор, вынесенный ему, на много лет.

Через несколько дней после нашего прибытия его улучшившееся состояние позволило сообщить ему о моем возвращении и разрешить ему увидеть меня. «Мертвенно-бледный» — единственное слово, описывающее вид, до которого его довели острые страдания и последующее истощение; он действительно выглядел как человек, вернувшийся с того света, и в своей радости снова видеть меня заявил, что я вернула его к жизни и что мое прибытие, хотя он и не знал о нем, призвало его обратно к существованию — симпатическая теория выздоровления, к которой, я не думаю, его врачи присоединились.

Мы теперь обосновались в Лондоне; сначала в отеле «Кларендон», а затем на Кларджес-стрит, Пикадилли, куда мой отец, как только его можно было перевезти, приехал жить с нами и где моя сестра присоединилась к нам по возвращении из Италии. Моя подруга мисс С., приехавшая из Ирландии, чтобы погостить у меня вскоре после моего прибытия в Англию, добавила мне счастья вновь оказаться со своей семьей и на своей родине.]

Кларджес-стрит, 21 марта.

Вы, дорожайшая Г., к этому времени уже должны были получить мой ответ на ваше первое письмо. Вы спрашиваете меня во втором, что мы думаем о шансах войны с Америкой. Наши желания побуждают нас верить, что война между двумя странами невозможна, хотя тон газет в последние несколько дней был ужасно воинственным. Позавчера было получено письмо от нашего ливерпульского фактора с вопросом, что делать с хлопком, который только что прибыл к ним с плантации, в случае начала войны: предположение, которое он считал полной невозможностью, когда был в Лондоне в последний раз, но которое, как он признался в этом письме, теперь не кажется ему таким уж невозможным. Я, со своей стороны, не очень вижу, как обе стороны могут выйти из своего нынешнего отношения друг к другу мирно и в то же время без некоторого ущерба для достоинства. Но я молю Бога, чтобы сердца двух наций были склонены к миру, и тогда, несомненно, найдется какое-нибудь хитроумное устройство, чтобы спасти их честь. Добродетельное «если» Оселка, боюсь, не так весомо в национальных ссорах, как в индивидуальных.

Скажите мистеру Г. У., с моей любовью, что это все мистификация, будто Ниагарский водопад упал; и что он все еще падает, согласно своему обыкновению; но если вы обнаружите, что это известие огорчит его слишком болезненным разочарованием, вы можете утешить его, заверив, что он неизбежно должен и упадет в один из этих дней, и, более того, останется упавшим, и именно таким образом, каким, как говорят, он начал свою карьеру — путем постепенного разрушения скалы между озером Онтарио и озером Эри.

ПЕРСИАНИ И ПОЛИНА ГАРСИА. Мы были в опере в субботу после того, как вы уехали от нас; но это было посредственное представление, как музыка, так и танцы, и доставило мне мало удовольствия. Вчера вечером я снова ходила с отцом и была очарована оперой, которая была старой любимицей, «Танкред», в которой я слышала Персиани, восхитительную артистку с голосом, подобным золотой нити, который она использовала самым превосходным образом, и Полину Гарсиа, обладающую всем гением своей семьи; и вместе они составили идеальное представление. Последняя — сестра Малибран, и, безусловно, будет одной из лучших драматических певиц нашего времени. Но близость людей ко мне в партере настолько невыносима, что я думаю, я откажусь от своего места; ибо я все время нахожусь в состоянии нервного зуда от того, что меня толкают, прижимают, сдавливают, на меня опираются и дышат мои ближние. Вы помните мою старую теорию о том, что все мы окружены атмосферой, свойственной нам самим, исходящей от каждого из нас, — отдельной, чувствительной оболочкой, простирающейся на некоторое расстояние от наших видимых персон. Я убеждена, что это так, и что когда моя индивидуальная атмосфера нарушается кем-либо, это влияет на всю мою нервную систему. Близость любых тел, кроме тех, кого я люблю больше всего, невыносима для моего тела.

Мой отец в том же состоянии, что и когда вы уехали, много страдает и часто жалуется; но по его желанию у нас во вторник обед, и он сам принял два приглашения на обед. Мои цыплята довольно здоровы...

Да благословит вас Бог, дорогая.

Я навсегда ваша

Ф. А. Б.

Кларджес-стрит.

Это письмо было начато три дня назад, и сейчас четверг, 25 марта. Не умоляю вас, никогда не взывайте к моему воображению или моим чувствам. Я потеряла все, что когда-либо имела от первого, и у меня никогда не было ничего от второго...

Вы спрашиваете меня, ездила ли я верхом. Только один или два раза, ибо я не могу делать то, что так хотела бы — оставить все визиты в полном пренебрежении и ездить верхом каждый день. Вчера я была в седле два часа с Генри, который, продав свою красивую кобылу за 65 фунтов автору новой комедии в Ковент-Гардене, был вынужден оседлать одну из кляч мистера Аллена, как он их называет. День был пыльный, ветреный и очень неприятный, но мне стало намного лучше от этой тряски, как бывает всегда. Я никогда не бываю здорова, хорошо выглядящей или в духе без ежедневных тяжелых упражнений верхом.

Моя первая встреча с миссис Грот (я отвечаю на ваши вопросы, дорожайшая Г., хотя вы, вероятно, забыли их) состоялась в конце концов у Сиднея Смита, на обеде на следующий же день после того, как вы уехали от нас. Мы не сказали друг другу многого, но когда я вскользь сказала (не помню по какому поводу): «Я, которая всегда сохраняла свою свободу, по крайней мере ту малую кроху, которой женщина может владеть где угодно», она повернулась ко мне самым решительным образом и сказала: «Значит, вы боролись за нее». «Нет, мне не приходилось этого делать». «А, значит, придется, иначе вы потеряете ее, вы потеряете ее, поверьте мне». Я улыбнулась, но не ответила, потому что видела, что она не принимает во внимание тот факт, что я живу в Америке; и это был единственный по-настоящему гротескный (как говорит Сидней Смит) эпизод между нами. С тех пор мы снова безрезультатно обменялись визитными карточками, и вчера я получила приглашение в ее дом, так что, полагаю, мы наконец познакомимся друг с другом.

МИССИС ГРОТ. [Миссис Грот, жена Джорджа Грота, банкира, члена парламента и историка Греции, была одной из самых умных и эксцентричных женщин в лондонском обществе моего времени. Не кто иной, как Токвиль, назвал ее самой умной женщиной из всех своих знакомых; и она, безусловно, была весьма примечательным членом круга выдающихся людей, среди которых жила, когда я впервые узнала ее. В то время она была женским центром радикальной партии в политике — своего рода немолодым и некрасивым женским оракулом среди группы очень умных полуязыческих мужчин, в чьей гостиной, как говаривал Сидней Смит, он всегда ожидал найти алтарь Зевсу. В это время мистер Грот был в Палате общин, и, поскольку это было до публикации его замечательной истории, его речи, которые были столь же примечательны своим здравым смыслом и просвещенным либерализмом, как и ясным и убедительным стилем, нередко приписывались его жене, чьи значительные способности к беседе, соединенные с довольно диктаторским стилем их проявления, иногда несколько затмевали ее утонченного и скромного мужа в общем обществе. Когда я впервые познакомилась с миссис Грот, людьми, которых чаще всего встречали в ее доме на Экклстон-стрит, были Робак, Лидер, бывший соратник Байрона Трелони и сэр Уильям Моулсворт; как первый, так и последний из упомянутых джентльменов были тогда бесконечно более радикальны в своей политике, чем стали впоследствии. Другой основной элемент общества миссис Грот в то время состоял из музыкальных композиторов и исполнителей, которые находили в ней сердечного и гостеприимного друга и хозяйку, а также любителя с необычайными знаниями и проницательностью, а также большим вкусом и чувством к их прекрасному искусству. Ее любовь к музыке и любезный прием всех иностранных артистов заставляли выдающихся профессоров, приезжавших в Англию, повсеместно искать ее общества; и Лист, мадам Виардо, Дессауэр, Тальберг, мадемуазель Линд и Мендельсон были среди знаменитых музыкантов, которых часто встречали в ее доме. С двумя последними она была очень близка, и именно в ее гостиной моя сестра дала свой первый публичный концерт в Лондоне. Мендельсон часто навещал ее в небольшом загородном доме, который у нее был по соседству с Бернем-Бичес.

Это была очень маленькая и скромная резиденция, расположенная на краю великолепного участка лесистой местности, известного под этим названием; владение, полагаю, поместья Дропмор, к которому оно примыкало. Это было незагороженное пространство значительных размеров, дикая, вересковая пустошь; короткие дернистые полоски общинной земли; овраги, полные наперстянки, колокольчиков и узловатых старых низкорослых кустов боярышника; и холмы, покрытые колышущимися гребнями мощного перистых папоротника. Оно было пересечено гравийными дорожками и дорогами, теплый цвет которых контрастировал и гармонировал с лесными оттенками всего вокруг; и покрыто темными зелеными сводами самой великолепной буковой листвы, которую я когда-либо видела где-либо. Деревья были очень старыми и огромных размеров; и под влиянием какого-то случайного воздействия, влиявшего на их рост, огромные стволы многих из них были искривлены так, что абсолютно напоминали витые саксонские колонны какого-нибудь старого собора. У многих из них мощные ветви (сами по себе такие же большие, как стволы обычных деревьев) расходились от главного дерева на высоте около шести футов от земли в своего рода вместительную лиственную камеру, где могли бы сидеть, укрывшись в зелени, восемь или десять человек. Более совершенную английскую лесную сцену невозможно было бы представить, и здесь, как сказала мне миссис Грот, Мендельсон нашел вдохновение для большей части музыки своего «Сна в летнюю ночь». (Увертюру он сочинил и сыграл нам однажды вечером в доме моего отца, когда впервые приехал в Англию, до того как ему исполнился двадцать один год.) Одно время миссис Грот подумывала воздвигнуть какой-нибудь памятник в этом прекрасном лесу в его память и показала мне копию стихов, не лишенных достоинств, которые она думала начертать на нем в его честь; но она так и не осуществила предложение своего нежного восхищения; и для тех, кто знал и любил Мендельсона (увы! эти выражения синонимичны), сам великолепный лес, где он гулял, размышлял и вел беседы с духом Шекспира, образует торжественный лесной храм, навсегда освященный нежными воспоминаниями о его ярком гении и прекрасном характере.

Когда я впервые узнала миссис Грот, однако, ее художественные симпатии были остро возбуждены в совершенно ином направлении; ибо она взялась, под каким-то странным импульсом ошибочного энтузиазма, сделать то, что она называла «честной женщиной», из знаменитой танцовщицы Фанни Эльслер и представить ее лондонскому обществу — ни то, ни другое не было очень достижимым результатом, даже для такой доблестной и предприимчивой особы, как миссис Грот. Когда я впервые услышала об этом странном начинании, я, как и большинство ее друзей, была очень удивлена этим; и лишь спустя несколько лет после полного провала этого донкихотского эксперимента я осознала, что ею двигал не какой-либо мотив, кроме самого доброго и ошибочного энтузиазма.

Мадемуазель Эльслер была в то время на пике своей большой и заслуженной популярности как танцовщица, и что бы я ни думала о целесообразности или возможности сделать из нее «честную женщину», как говорила миссис Грот, я была среди самых восторженных поклонников ее великого мастерства в ее элегантном искусстве. Она была единственной интеллектуальной танцовщицей, которую я когда-либо видела. Уступая Тальони (этому воплощенному гению ритмического движения) в легкости, грации и чувстве; Карлотте Гризи в двух последних качествах; и обладая меньшей чистой энергией и эластичностью, чем Черито, она превосходила их всех в драматической выразительности; и части ее выступления в балетах «Тарантелла» и дикой легенде о «Жизели, виллисе» демонстрировали трагическую силу очень высокого порядка, в то время как тот же сильно драматический элемент был причиной ее превосходства во всех национальных и характерных танцах, таких как «El Jaleo de Xeres», «Краковяк» и так далее. Это преобладание интеллектуального элемента в ее танце могло быть результатом первоначальной организации, или же оно могло быть обязано умственной подготовке, которую Эльслер получила от Фридриха фон Генца, немецкого писателя и дипломата, который воспитал ее и чьей любовницей она стала, будучи еще совсем юной девушкой. Как бы то ни было, миссис Грот всегда утверждала, что ее гений заключался в такой же степени в ее голове, как и в ее пятках. Я не уверена, что самым прекрасным ее выступлением, которое я когда-либо видела, был не менуэт, в котором она танцевала мужскую партию, в полном придворном костюме времен Людовика XVI, с самой восхитительной грацией и благородством манер.

Миссис Грот усердно трудилась, чтобы добиться ее принятия в обществе; ее личная доброта к ней была самого щедрого свойства: но ее великая цель сделать из нее «честную женщину», я полагаю, провалилась с треском во всех отношениях.

Однажды я нанесла миссис Грот визит в Бернем-Бичес. Наша компания состояла только из моей сестры и меня самой; венского композитора Дессауэра; и Чорли, музыкального критика «Атенеума», который был очень близко знаком со всеми нами. Эксцентричности нашей хозяйки, с которыми некоторые из нас были уже сносно знакомы, были источником неподдельного изумления и трепета для Дессауэра, который, сам будучи самым любопытным, причудливым и к тому же нервно возбудимым и раздражительным юмористом, впадал в попеременные конвульсии смеха и спазмы ужаса при виде внушительной женской фигуры, которая с палкой в руке, мужской шляпой на голове и кучерским пальто из серого сукна с многочисленными пелеринами поверх юбок (английские женщины тогда еще не переняли костюм, неотличимый от костюма другого пола) расхаживала по дому и территории, попеременно наблюдая за различными вопросами домашнего хозяйства и обсуждая с равным знанием и проницательностью вопросы музыкальной критики и вкуса.

Одну самую нелепую сцену, которая произошла по этому случаю, я никогда не забуду. Она оставила нас на произвол судьбы, и мы все были в саду. Я сидела на качелях, а моя сестра, Дессауэр и Чорли лежали на лужайке у моих ног, когда вдруг, шагая к нам, появилась экстравагантная фигура миссис Грот, которая, как только оказалась на расстоянии рупора, окликнула нас громогласным вопросом о какой-то детали обеда — кажется, голосовало ли большинство за бекон с горошком или бекон с бобами. Должным образом уладив этот важный вопрос, когда миссис Грот повернулась и зашагала прочь, Дессауэр — который сидел прямо, слушая, склонив голову сначала на один бок, потом на другой, как жадно умный терьер, не принимая участия в кулинарной полемике (в самом деле, его полное незнание английского языка неизбежно лишало его возможности даже понять ее), но пристально глядя, с открытыми глазами и ртом, на миссис Грот — внезапно начал руками и губами имитировать барабанную дробь, а затем разразился вслух: «Malbrook s'en va-t'en guerre» и т. д.; после чего ужасная леди повернулась кругом, как солдат, и, воткнув палку в землю, оглядела Дессауэра с грозным лицом. Несчастный маленький человек покраснел, затем посинел, а затем почернел от страха и стыда; и воскликнув в своей агонии: «Ah, bonte divine! elle m'a compris!» — покатился по лужайке, как будто у него был припадок. Миссис Грот величественно взмахнула рукой и с великодушным презрением к своему маленькому противнику повернулась и удалилась, а мы остались в ужасе от эффекта этой невольной дани Дессауэра ее воинственному виду и манерам.

Когда она вернулась, однако, это было для того, чтобы вступить в самую интересную и оживленную дискуссию на тему музыки Глюка; и внезапно, когда была упомянута какая-то пьеса из «Ифигении», она закричала на своего слугу, которому по его появлении отдала приказ принести ей стул и подставку для ног, и «большую скрипку» (виолончель) из холла; и, взяв ее тут же между колен, принялась играть с отличным вкусом и выражением часть благородной музыки Глюка на звучном инструменте, с которым святая Цецилия — единственная женщина, которую я когда-либо видела в таких близких отношениях.

МИССИС ГРОТ И ФАННИ ЭЛЬСЛЕР. Во второй раз миссис Грот пригласила меня в Бичес, чтобы встретиться с мадемуазель Эльслер. Разговор, который у меня был с моим замечательным и превосходным другом Сиднеем Смитом, заставил меня отказаться от участия в этой вечеринке. Он завершил свой добрый и дружеский совет мне по этому поводу словами: «Нет, нет, дитя мое; это все очень хорошо для Гроты» (имя, которое он всегда давал миссис Грот, чьи хорошие качества и способности он очень высоко ценил, что бы он ни думал о ее эксцентричностях); «но не смешивай себя с такого рода вещами». И у меня были причины радоваться, что я последовала его доброму совету. Миссис Грот рассказала мне в ходе разговора, который у нас однажды был на тему мадемуазель Эльслер, что когда последняя отправилась в Америку, она, миссис Грот, взяла на себя самым великодушным образом полную заботу и ответственность за ее ребенка, прелестную маленькую девочку лет шести. «Все, что я сказала ей», — сказала эта странная, добросердечная женщина, — «было:

В следующий раз я посетила Бичес спустя несколько лет, когда отправилась туда с моим добрым и постоянным другом мистером Роджерсом. Мои обстоятельства изменились очень болезненно, и я снова работала ради собственного пропитания.

Я поехала в Бернем со старым поэтом и была огорчена, обнаружив, что, хотя он согласился нанести этот визит миссис Грот, он был не в особенно гармоничном настроении для ее общества, которое всегда было некоторым испытанием для его привередливых нервов и утонченного вкуса. Поездка в три-четыре мили в наемном экипаже (совсем не похожем на его собственный роскошный экипаж), через запутанные переулки и сельские извилистые аллеи, не способствовала смягчению его желчности, и я сразу заметила, выйдя из экипажа, что вид этого места не нашел одобрения в его глазах.

Миссис Грот только что пристроила к своему дому своего рода одноэтажное крыло, которое добавило гостиную приличного размера к скромному особняку, который я посещала ранее. Какое бы прибавление комфорта ни получил дом внутри от этого увеличения размера, его красота внешне от этого не улучшилась, и мистер Роджерс стоял перед оскорбительным сооружением, оглядывая его с сардонической усмешкой, которую, я думаю, даже кирпич и раствор должны были с трудом вынести. Он едва успел произнести свои три первых пренебрежительных горьких предложения, полных крайнего презрения и отвращения к архитектурному аборту, которым это, действительно, было, когда сама миссис Грот появилась в своем обычном деревенском костюме, кучерском пальто, шляпе на голове и с палкой в руке. Мистер Роджерс повернулся к ней с кислой улыбкой и сказал: «Я только что заметил, что в какой бы части мира я ни увидел это здание, я бы догадался, чьему вкусу я мог бы приписать его возведение». На что, без мгновения колебания, она ответила: «Ах, это отвратительная вещь, конечно. Проклятые рабочие натворили дел с этим местом, пока меня не было». Затем, без лишних слов, она повела нас внутрь своего жилища, и я не могла не задаться вопросом, не смутила ли и не упрекнула ли ее прямолинейность мистера Роджерса за его предательскую усмешку.

Во время этого визита велось много интересных разговоров относительно писем Сиднея Смита, который только что умер; и уместности публикации всей его переписки, которая, конечно, содержала критику и замечания о людях, с которыми он жил в привычках дружеской социальной близости. Я помню одно утро, особенно оживленную дискуссию на эту тему между миссис Грот и мистером Роджерсом. У первой было очень много писем от Сиднея Смита, и она настаивала на невозможности их публикации со всеми их комментариями о членах лондонского мира. Роджерс, напротив, по-видимому, восхищенный идеей того вреда, который такие откровения могли бы нанести, призывал миссис Грот отдать их в печать без купюр. «О, но теперь», — сказала последняя, — «вот, например, мистер Роджерс, такое письмо, как это, о —; посмотрите, как он разносит беднягу. Действительно, публиковать его было бы совсем нехорошо». Роджерс взял письмо у нее и прочитал его с каменной ухмылкой дьявольского восторга на лице и случайными хихикающими восклицаниями: «Опубликуйте! Опубликуйте! Поставьте Р, тире, или Р и четыре звездочки вместо имени. Он никогда не узнает, хотя все остальные узнают». Пока мистер Роджерс таким образом услаждал себя в предвкушении казни Р., миссис Грот, рядом с которой я сидела на низком табурете, тихо развернула другое письмо Сиднея Смита и молча подержала его перед моими глазами, и самыми первыми словами в нем был самый нелепый намек на мертвенно-бледный вид Роджерса. Когда я подняла глаза от этого самого абсурдного описания его и увидела его все еще поглощенным своим злым восторгом, все это показалось мне настолько похожим на сцену из фарса, что я не могла удержаться от того, чтобы не разразиться смехом.

Говоря о Сиднее Смите, мистер Роджерс привел нам много забавных подробностей о различных визитах, которые он наносил ему в его имении в Сомерсетшире, Комб-Флори, где однажды Джеффри также был одним из участников компании. Именно чтобы оказать честь этим прославленным гостям, Сидней Смит приказал прикрепить пару рогов к своему ослу, который был выпущен в загон в таком украшенном виде, чтобы, как он сказал, придать месту более благородный и парковый вид; и именно на этого осла взобрался Джеффри, когда Сидней Смит воскликнул с таким ликованием —

"As short, but not as stout, as Bacchus,

As witty as Horatius Flacchus,

As great a radical as Gracchus,

There he goes riding on my jackuss."

УБИЙЦА. Роджерс рассказал нам также с большим удовлетворением анекдот о сыне Сиднея Смита, известном в лондонском обществе под милым прозвищем Убийца... Этот джентльмен, будучи довольно пристрастным к скачкам и нежелательному обществу наездников, тренеров, жокеев и полуспортивных мошенников, встретив друга своего отца по прибытии в Комб-Флори, посетитель сказал: «Итак, я вижу, у вас здесь Роджерс». «О, да», — ответил непохожий сын Сиднея Смита с печальным лицом, — «но это не тот Роджерс, знаете ли». Тот Роджерс, по его словам, был знаменитым конным тренером и наездником с таким именем.

Я назвала его непохожим сыном своего отца, но чувствую склонность взять этот эпитет обратно, когда вспоминаю его попытку найти подходящую тему для разговора для архиепископа Йоркского, рядом с которым однажды он оказался за обедом: «Скажите, милорд, как долго, по-вашему, потребовалось Навуходоносору, чтобы снова прийти в форму после его выпаса на траве?»

В третий раз я отправилась в Бернем-Бичес, чтобы встретиться с очень умным пьемонтским джентльменом, с которым мистер Грот стал близок, мистером Сениором, известным и ценимым за свои способности как политического экономиста, свой ясный и острый интеллект, свои общие знания и приятные способности к беседе. Его всестороннее знакомство со всеми политическими и статистическими деталями, а также всей современной историей европейских событий, а также готовность и полнота его информации по всем вопросам, представляющим интерес, связанным с общественными делами, заставляли миссис Грот называть его своим «человеком фактов». Другим членом нашей небольшой компании был Чарльз Гревиль, с которым миссис Грот познакомилась благодаря его близости к моей сестре и мне. Этот джентльмен был одним из самых приятных членов нашего близкого общества. Его мать была сестрой покойного герцога Портленда, и во время короткой администрации своего дяди Чарльз Гревиль, тогда еще совсем молодой человек, получил синекуру на острове Ямайка и был назначен клерком Тайного совета; это назначение, дав ему обеспеченное положение и солидный доход на всю жизнь, эффективно положило конец его реальному продвижению в самом начале, сделав ненужными любые усилия амбиций с его стороны и побудив его, вместо того чтобы отличиться почетной общественной карьерой, принять жизнь и занятия простого человека удовольствий... и растрачивать свои таланты в мелких интригах общества и волнениях скачек. Он был влиятельным членом лондонского большого мира своего времени; его ясный здравый смысл, отличное суждение, знание мира и наука целесообразности, в сочетании с его добрым нравом и готовностью к дружбе, сделали его своего рода универсальным арбитром в обществе, к которому он принадлежал. Мужчины советовались с ним по поводу своих трудностей с мужчинами; женщины — по поводу своих ссор с женщинами; и мужчины и женщины — по поводу своих проблем с противоположным полом. Его посвящали в доверие всевозможные люди, и ему доверяли улаживание всякого рода дел. Он знал секреты всех, которые, казалось, все были готовы, чтобы он знал; и он был одним из главных законодателей скачек. Публикация мемуаров Чарльза Гревиля, которая шокировала все лондонское общество, удивила, так же как и огорчила, его друзей, поскольку характер, который они раскрывали, был болезненно расходящимся с их впечатлением о нем и не в малой степени, в некоторых отношениях, расходящимся с характером джентльмена... Наша небольшая компания в Бичес распалась по случаю этого, моего третьего визита, из-за недомогания хозяйки. Ее схватил сильный приступ невралгии в голове, которой она была подвержена и из-за которой была вынуждена лечь в постель и оставаться там в темноте и почти невыносимых страданиях часами, а иногда и днями подряд. Я знала ее поверженной пароксизмом такого рода, когда она приглашала большую компанию на обед, и вынужденной оставлять мужа выполнять обязанности перед гостями, в то время как она предавалась одиночному заключению в затемненной комнате.

В этот раз гости-джентльмены отправились в Лондон, и я поступила бы так же, если бы миссис Грот не умоляла меня остаться, надеясь, что вскоре избавится от своего мучителя. Около полудня она попросила меня зайти к ней в комнату, и, по-видимому, почувствовав некоторое временное облегчение, она тотчас начала горячо говорить со мной о французской опере «Буря» — кажется, Галеви, — которая только что была поставлена в Париже с мадам Росси Зонтаг в роли Миранды и Лаблашем в роли Калибана. Миссис Грот неистово ругала это произведение, сетуя, как и я, на то, что Мендельсон не выбрал «Бурю» сюжетом для оперы, тем самым не дав менее достойным композиторам приложить к ней руку.

ДЖЕННИ ЛИНД. В это время миссис Грот была поглощена страстным увлечением мадемуазель Дженни Линд, которой она поклонялась как идолу и которая часто проводила свои свободные дни в Бичесе. Миссис Грот завладела мадемуазель Дженни Линд столь причудливым образом, что в обществе к прославленной певице было почти невозможно приблизиться, минуя её. Она была так любезна, что дважды приглашала меня встретиться с ней, когда Мендельсон и она сама были вместе в Бернеме, — предложение редкого удовольствия, которым я не смогла воспользоваться. Помню, примерно в то же время у меня состоялся забавный разговор с ней, в котором, после того как она оценила и определила своё положение в обществе и его различные преимущества, она воскликнула: «Но мне нужны лорды, Фанни. Не можешь ли ты помочь мне с лордами?» Я со смехом ответила ей, что, по моему мнению, дама, которая взяла на себя дозор и охрану мадемуазель Дженни Линд, может иметь у своих ног столько лордов, сколько пожелает...

МИССИС ГРОТ И МИССИС КЕМБЛ. Помимо литературных и художественных вкусов, она проявляла живой интерес к политике, и одной из причин невысокого мнения, которое она, что вполне естественно, имела о моих интеллектуальных способностях, было моё невежество и равнодушие ко всему, что связано с партийной политикой, особенно в том виде, в каком её обсуждали в кружках и «королевы» этих кружков.

Великие вопросы европейской политики и важные шаги иностранных правительств, или нашего собственного, в делах, затрагивающих общее благополучие и прогресс человечества, вызывали у меня глубокий интерес; но я так мало говорила на такие темы, как и подобало глубине моего невежества, что миссис Грот полагала, будто они совершенно недоступны моему сочувствию и, вероятно, моему пониманию.

Хорошо помню, как однажды вечером у неё дома я занималась вышиванием (я никогда не видела её с этим женским инструментом, иглой, в руках, и у меня есть подозрение, что она презирала тех, кто им пользовался, и результаты, которых они достигали), и я с полным удовлетворением слушала умелую и оживлённую дискуссию между мистером Гротом, Чарльзом Гревиллом, мистером Сениором и одним очень умным пьемонтцем, гостившим тогда в Бичесе, о положении европейской политики и, в особенности, об итальянских делах, когда миссис Грот, очевидно решив, что эта тема мне не по силам, пододвинула свой стул к моему и начала снисходительный разговор о вещах, которые, вероятно, сочла более соответствующими моему уровню понимания; ибо она, казалось, была одновременно и облегчена, и удивлена, когда я прервала её любезную попытку развлечь меня, поблагодарив её и заверив, что получаю огромное удовольствие от того, что слушаю.

Некоторое время спустя, однако, должна сказать, я воспользовалась случаем, чтобы намеренно подтвердить её невысокое мнение о моём уме; ибо по возвращении из Парижа, где она находилась во время государственного переворота Луи Наполеона, она предложила показать мне дневник мистера Сениора, который он вёл там в то же время и в котором записывал все примечательные и поразительные события того волнующего периода французских дел. Это было искушением, но для меня было большим искушением — будучи, как говорит о себе мадам де Севинье, «méchante ma fille» — подшутить над миссис Грот; и поэтому, утешая себя мыслью, что эта, вероятно, весьма интересная и поучительная запись, сделанная мистером Сениором, непременно будет опубликована, а тогда была в рукописи (вещь, которую я терпеть не могу), я спокойно отклонила предложение, сделав вид, насколько могла, похожий на Одри, когда та спрашивает: «Что такое поэтическое?», на что миссис Грот с непередаваемым выражением, интонацией и жестом добродушного презрения ответила: «Ах, ну что ж, возможно, это вас не заинтересует; смею сказать, не заинтересует. Это ведь политика, безусловно; это политика».

Это вторая весьма умная женщина, которой, как я знаю, превозносили мой интеллект, и для которой я оказалась совершенно «Потерянным раем», как говаривала о мне Аделаиде забавная старая знакомая моей матери, леди Дэшвуд Кинг: «Ах, да, я знаю, твоя сестра ужасно умна, необычайно интеллигентна и всё в таком духе, но для меня она — «Потерянный рай», дорогая моя». Я иногда жалела, что так тщательно прятала свой маленький свет под спудом, как это было в те недолгие моменты общения с первой леди Эшбертон, леди Гарриет Монтегю, с которой некоторые мои друзья хотели меня познакомить и которая приглашала меня к себе в Лондон и в Грейндж, будучи уверенной, что во мне что-то есть, и пытаясь это обнаружить, но так и не преуспев.

Миссис Грот обычно относилась с большим презрением к способностям своих подруг. Она была очень привязана к моей сестре, но, безусловно, ни в малейшей степени не ценила её большого ума; и однажды проявила самое причудливое удивление, когда Аделаида упомянула, что получила письмо от великого немецкого учёного Велькера. «Кто? что? ты? Велькер пишет тебе!» — воскликнула Грота в изумлении, более явном, чем вежливом, поскольку, очевидно, за пределами самого смелого полёта её воображения было то, что один из самых образованных людей Европы и глубочайших учёных Германии мог быть корреспондентом моей сестры и преданным поклонником её блестящего интеллекта.

Внешность миссис Грот была крайне своеобразной; «поразительная» — это, я думаю, самое подходящее слово. Она была очень высокой, широкоплечей и сутулой; её кисти рук и предплечья, ступни и ноги (последние она отнюдь не прочь была демонстрировать) были необычайно красивы и хорошо сложены. Её лицо было скорее лицом умного мужчины, чем женщины, и я часто думала, что есть некоторое сходство между ней и нашим другом-пиратом Трелони.

Её манера выражаться в кругу близких была такой, в которую могли поверить только те, кто её слышал; она была до изумления техничной. Помню, как на званом обеде за её собственным столом она говорила о работе Одюбона по орнитологии и сказала, что некоторые эпизоды его личных приключений в погоне за любимой наукой особенно ей понравились; приведя в пример, среди прочих анекдотов, случай, когда, как она выразилась, «он был почти голоден в лесу, знаете ли, и нашёл какое-то дикое существо, которое немедленно выпотрошил и сожрал». Это за обедом, за её собственным столом, перед большой компанией, было довольно резко. Но, несмотря на то, что её способы выражения были необычными, она, казалось, ни в малейшей степени не осознавала поразительного эффекта, который они производили; она произносила их с самой прямой бессознательностью и безразличием. Её вкус в одежде был, как и следовало ожидать, слегка эксцентричным, но для человека с таким огромным восприятием гармонии звука её страсть к диссонирующим цветам была странной. В первый раз, когда я её увидела, она была одета в ярко-серное шёлковое платье, сшитое настолько коротким, что были видны ступни и лодыжки, а на голове у неё была белая атласная шляпа с лесом белых перьев; и я помню, как она стояла в этом костюме передо мной, расставив ноги и уперев руки в бока, и вызывала меня на политический спор, чем, как и своим видом, я была очень удивлена и немного напугана. Однажды вечером она пришла в дом моей сестры, одетая во всё чёрное, но в алых туфлях, которыми, полагаю, была особенно довольна, ибо лежала на диване, задрав ноги выше головы, на американский манер, чтобы лучше их демонстрировать или созерцать. Помню, как на вечеринке я сидела рядом с Сиднеем Смитом, когда вошла миссис Грот в розовой чалме на голове, на что он внезапно воскликнул: «Теперь я знаю значение слова «гротеск»!» Озорной остроумец признался в своей искренней симпатии и к ней, и к её мужу, говоря: «Они мне нравятся, они мне нравятся; он мне нравится, он такой женственный; а она мне нравится, она такой совершенный джентльмен»; в чём, однако, его опередил человек, который, безусловно, «n'y entendait pas malice», миссис Чорли, самое кроткое и нежное из человеческих существ, которая однажды вечером на вечеринке в доме своего сына сказала ему, указывая на миссис Грот, одетую в белое: «Генри, дорогой, кто этот джентльмен в белом муслиновом платье?»

ОБРАЗОВАНИЕ БЕДНЫХ. Вы спрашиваете меня, дорогая Г——, о визите леди Фрэнсис. Она не приехала, как собиралась, в пятницу, потому что подхватила грипп и несколько дней чувствовала себя крайне неважно; она была здесь в понедельник, постоянно кашляла и выглядела больной. В ходе нашего разговора она воскликнула: «Образование! Боже мой, я ни о чём другом не думаю, кроме как об образовании бедных. Разве вы не находите, что люди стали думать и говорить только об этом? Уверяю вас, я — нет». Это заставило меня рассмеяться, и вы поймёте почему; но она не поняла и очень настаивала, чтобы я сказала ей, что в этом для меня абсурдного: но я отказалась отвечать, по крайней мере тогда и там, так как не могла в тот момент пуститься в полное обсуждение предмета, вплоть до его корней. Но, как вы хорошо поймёте, обстоятельства, которые делают это лихорадочное рвение к образованию комичным у некоторых его сторонниц из высшего общества, особенно сильны в её случае, хотя она достаточно искренна и совершенно добронамеренна во всём, что делает. Сами того не ведая, они служат бедным так, как, безусловно, не намереваются; ибо, обучая их, даже так, как они собираются это делать, они постепенно подготовят их, разумно и, следовательно, непреодолимо, требовать таких изменений в их политическом и социальном положении, которых они, возможно, сейчас бессильно желают, и непременно получат в будущем; но, думаю, не с полным сердечным согласием их тори-просветителей.

Мы ходили в оперу в субботу после того, как вы уехали, но и опера, и балет были посредственными представлениями... Разве вы не знаете, что не понимать и быть непонятым — одно из неизбежных условий, и, я думаю, одна из особых целей нашего существования? Главная польза привязанности людей друг к другу — восполнить недостаток совершенного понимания, что невозможно. Вся вера и любовь, которыми мы обладаем, едва достаточны, чтобы перекинуть мост через бездну индивидуализма, отделяющую одного человека от другого; и они не существовали бы или не могли бы существовать, если бы мы действительно понимали друг друга. Да благословит вас Бог, дорогая.

Всегда ваша,

Фанни.

Кларджес-стрит, 28 марта 1841 г.

Дорожайшая Г——,

Мои воскресные дела закончены, или, вернее——

Здесь громкий двойной стук и появление Эмили прервали моё предложение; а теперь, когда она ушла, уже почти пора одеваться к обеду. Она просит передать вам, что завтра я иду позировать солнцу для своего портрета для вас. Я не могу легко представить, как вы можете желать мой дагерротип; вы, безусловно, никогда его не видели, иначе не стали бы; как бы то ни было, думаю, вы получите сильное потрясение от реального изображения лица, которое вы так любите и так мало знаете...

Эмили и я ходили с детьми в Зоологический сад на днях, где одна прекрасная, умная на вид львица, казалось, была крайне поражена ими, присела и совершила прыжок на маленькую Фэн, что заставило Энн закричать, а Эмили и Амелию Твисс, которая была с нами, схватить ребёнка. Смотритель заверил нас, что это была только игра; но я была очень довольна, тем не менее, что между этой очень большой кошкой и маленькой белой мышкой-игрушкой, которую она рассматривала, была решётка.