«Представительные британские речи. Том 1»

ЛОРД ЧАТЕМ. О ПРАВЕ НАЛОГООБЛОЖЕНИЯ АМЕРИКИ. ПАЛАТА ОБЩИН, 14 ЯНВАРЯ 1766 ГОДА.

Знаменитый Акт о гербовом сборе, к которому прибегли как к средству получения дохода от американских колоний во время министерства г-на Джорджа Гренвиля, был одобрен 22 марта 1765 года. Закон так и не был успешно исполнен; и когда через несколько месяцев после его принятия министерство Гренвиля сменилось министерством лорда Рокингема, стало очевидно, что только смена политики вернет Америку к спокойствию. План министерства состоял в том, чтобы отменить акт, но в то же время подтвердить право Парламента облагать налогом Колонии. Против этой позиции Питт (ибо он еще не стал лордом Чатемом) решил занять твердую позицию. Следующая речь, произнесенная по этому случаю, является хорошим образцом его раннего ораторского искусства — хотя местами она, очевидно, была сильно сокращена в процессе воспроизведения. Она была записана сэром Робертом Дином при содействии лорда Шарлемонта, и версия, приведенная здесь, считается более близкой к тому, как речь была произнесена, чем отчет о любой другой из его речей, за исключением той, что об «Адресе к Трону», приведенной далее.

Мистер Спикер:

Я приехал в город только сегодня. Я был незнаком с содержанием речи Его Величества и предложенным адресом, пока не услышал, как их прочитали в этой Палате. Не связанный ни с кем и ни с кем не консультировавшийся, я не имею средств информации. Я боюсь оскорбить по ошибке и поэтому прошу позволить мне второе чтение предложенного адреса. [Адрес был прочитан, г-н Питт продолжил:] Я хвалю речь Короля и одобряю адрес в ответ, так как он ничего не решает, и каждый джентльмен остается в полной свободе занять такую позицию в отношении Америки, какую он впоследствии сочтет нужной. Только одно слово я не могу одобрить: «раннее» — это слово, которое не относится к уведомлению, которое министерство дало Парламенту о беспорядках в Америке. В деле такой важности сообщение должно было быть немедленным!

Я говорю сейчас не в отношении партий. Я стою на этом месте один и независим. Что касается бывшего министерства [поворачиваясь к г-ну Гренвилю, который сидел в пределах одного места от него], каждая важная мера, которую они предприняли, была совершенно неверной! Что касается нынешних джентльменов, по крайней мере тех, на кого я смотрю [глядя на скамью, где сидел генерал Конуэй с лордами казначейства], у меня нет возражений. Никто из них не сделал меня жертвой. Их характеры честны; и я всегда рад, когда люди с честным характером вступают на службу Его Величества. Некоторые из них оказали мне честь спросить моего мнения, прежде чем они согласились. Эти теперь воздадут мне должное, признав, что я советовал им сделать это — но, несмотря на это [ибо я люблю быть откровенным], я не могу оказать им своего доверия. Простите меня, джентльмены [кланяясь министерству], доверие — это растение медленного роста в стареющей груди. Юность — это пора доверчивости. Сравнивая события друг с другом, рассуждая от следствий к причинам, мне кажется, я ясно обнаруживаю следы господствующего влияния.

В Акте об устроении есть пункт, обязывающий каждого министра подписывать своим именем совет, который он дает своему государю. Хотелось бы, чтобы он соблюдался! Я имел честь служить Короне, и если бы я мог подчиниться влиянию, я мог бы продолжать служить: но я не хотел бы нести ответственность за других. У меня нет местных привязанностей. Мне безразлично, был ли человек укачан в своей колыбели по эту или по ту сторону Твида. Я искал достоинства везде, где его можно было найти. Моя гордость в том, что я был первым министром, который искал его и нашел в горах Севера. Я вызвал его и привлек на вашу службу выносливую и бесстрашную расу людей — людей, которые, будучи оставлены вашей ревностью, стали добычей уловок ваших врагов и были близки к тому, чтобы опрокинуть государство в войне, предшествовавшей последней. Эти люди в последней войне были приведены к бою на вашей стороне. Они служили с верностью, как сражались с доблестью, и побеждали для вас в каждой части мира. Да будут прокляты национальные выпады против них! Они несправедливы, беспочвенны, нелиберальны, немужественны! Когда я перестал служить Его Величеству в качестве министра, не страна человека двигала мной, но человек той страны не имел мудрости и придерживался принципов, несовместимых со свободой.

Прошло много времени, мистер Спикер, с тех пор как я присутствовал в Парламенте. Когда в этой Палате было принято решение обложить налогом Америку, я был болен в постели. Если бы я мог вынести, чтобы меня несли в постели — так велико было волнение моего ума из-за последствий — я бы умолял какую-нибудь добрую руку положить меня на этот пол, чтобы засвидетельствовать против этого! Теперь это акт, который был принят. Я хотел бы говорить с приличием о каждом акте этой Палаты; но я должен просить снисхождения Палаты, чтобы говорить о нем со свободой.

Я надеюсь, что скоро будет назначен день для рассмотрения состояния нации в отношении Америки. Я надеюсь, что джентльмены придут на эти дебаты со всем спокойствием и беспристрастностью, которые рекомендует Его Величество и требует важность предмета; предмета более важного, чем когда-либо занимал внимание этой Палаты, за исключением того предмета, когда почти столетие назад стоял вопрос, быть ли вам самим рабами или свободными. В то же время, поскольку я не могу зависеть от своего здоровья на какой-либо будущий день (такова природа моих немощей), я попрошу сказать несколько слов в настоящее время, оставляя справедливость, беспристрастность, политику, целесообразность акта на другое время.

Я буду говорить только об одном пункте — пункте, который, кажется, не был понят в целом. Я имею в виду право. Некоторые джентльмены [намекая на г-на Ньюджента], кажется, рассматривали его как вопрос чести. Если джентльмены рассматривают его в этом свете, они оставляют все меры права и неправа, чтобы следовать заблуждению, которое может привести к разрушению. Мое мнение таково, что это королевство не имеет права вводить налог на колонии. В то же время я утверждаю, что власть этого королевства над колониями является суверенной и верховной во всех обстоятельствах управления и законодательства. Они являются подданными этого королевства; в равной степени имеют право, как и вы сами, на все естественные права человечества и особые привилегии англичан; в равной степени связаны его законами и в равной степени участвуют в конституции этой свободной страны. Американцы — сыновья, а не бастарды Англии! Налогообложение не является частью управляющей или законодательной власти. Налоги — это добровольный дар и пожалование одних только Общин. В законодательстве три сословия королевства одинаково заинтересованы; но согласие пэров и Короны на налог необходимо только для того, чтобы придать ему форму закона. Дар и пожалование исходят только от Общин. В древние времена Корона, бароны и духовенство владели землями. В те времена бароны и духовенство давали и жаловали Короне. Они давали и жаловали то, что было их собственным! В настоящее время, с момента открытия Америки и других обстоятельств, Общины стали собственниками земли. Церковь (Боже, благослови ее!) имеет лишь гроши. Собственность лордов по сравнению с собственностью общин — как капля воды в океане; и эта Палата представляет этих общин, собственников земель; и эти собственники виртуально представляют остальных жителей. Когда, следовательно, в этой Палате мы даем и жалуем, мы даем и жалуем то, что является нашим собственным. Но в американском налоге что мы делаем? «Мы, Общины Вашего Величества для Великобритании, даем и жалуем Вашему Величеству» — что? Нашу собственную собственность! Нет! «Мы даем и жалуем Вашему Величеству» собственность Общин Вашего Величества в Америке! Это абсурд в терминах.

Различие между законодательством и налогообложением существенно необходимо для свободы. Корона и пэры являются такими же законодательными властями, как и Общины. Если налогообложение является частью простого законодательства, Корона и пэры имеют права в налогообложении, так же как и вы сами; права, которые они будут требовать, которые они будут осуществлять, когда принцип может быть подкреплен силой.

Существует идея у некоторых, что колонии виртуально представлены в Палате. Я хотел бы знать, кем американец представлен здесь. Представлен ли он каким-либо рыцарем графства, в каком-либо графстве этого королевства? Дай Бог, чтобы это уважаемое представительство было увеличено до большего числа! Или вы скажете ему, что он представлен каким-либо представителем боро? Боро, которое, возможно, его собственные представители никогда не видели! Это то, что называется гнилой частью Конституции. Она не может продолжаться столетие. Если она не отпадет, ее нужно ампутировать. Идея виртуального представительства Америки в этой Палате — самая презренная идея, которая когда-либо приходила в голову человеку. Она не заслуживает серьезного опровержения.

Общины Америки, представленные в своих различных собраниях, всегда обладали осуществлением этого, своего конституционного права, давать и жаловать свои собственные деньги. Они были бы рабами, если бы не пользовались им! В то же время это королевство, как верховная управляющая и законодательная власть, всегда связывало колонии своими законами, своими правилами и ограничениями в торговле, в навигации, в мануфактурах, во всем, кроме того, чтобы брать их деньги из их карманов без их согласия.

Здесь я бы провел черту:

Quam ultra citraque neque consistere rectum.

[Когда лорд Чатем закончил, г-н Джордж Гренвиль получил слово и перешел к общему осуждению беспорядков и бунтов, которые имели место в колониях, и заявил, что они граничат с восстанием. Он осудил язык и чувства, которые он слышал, как поощряющие революцию. Часть его речи здесь вставлена, так как она необходима для полного понимания ответа лорда Чатема.]

«Я не могу, — сказал г-н Гренвиль, — понять разницу между внешними и внутренними налогами. Они одинаковы по эффекту и различаются только по названию. То, что это королевство имеет суверенную, верховную законодательную власть над Америкой, признано; это не может быть отрицаемо; и налогообложение является частью этой суверенной власти. Это одна из ветвей законодательства. Она есть, она была, осуществлялась над теми, кто не представлен, кто никогда не был представлен. Она осуществляется над Индийской компанией, купцами Лондона, владельцами акций и над многими крупными производственными городами. Она осуществлялась над палатинатом Честер и епископством Дарем, прежде чем они послали каких-либо представителей в Парламент. Я апеллирую за доказательством к преамбулам актов, которые дали им представителей; один в правление Генриха VIII, другой в правление Карла II». [Г-н Гренвиль затем процитировал акты и пожелал, чтобы они были прочитаны; что и было сделано, после чего он сказал]: «Когда я предложил обложить налогом Америку, я спросил Палату, будет ли кто-либо из джентльменов возражать против права; я неоднократно спрашивал это, и никто не пытался отрицать это. Защита и послушание взаимны. Великобритания защищает Америку; Америка обязана подчиняться. Если нет, скажите мне, когда американцы были эмансипированы? Когда им нужна защита этого королевства, они всегда очень готовы просить ее. Эта защита всегда предоставлялась им самым полным и широким образом. Нация влезла в огромный долг, чтобы дать им их защиту; и теперь, когда их призывают внести небольшую долю в общественные расходы — расходы, возникающие из них самих, — они отрекаются от вашей власти, оскорбляют ваших офицеров и переходят, я почти сказал бы, к открытому восстанию. Мятежный дух колоний обязан своим рождением фракциям в этой Палате. Джентльмены не заботятся о последствиях того, что они говорят, если это отвечает целям оппозиции. Нам говорили, что мы ступаем по тонкому льду. Нам велели ожидать неповиновения. Что это, как не призыв к американцам противостоять закону, поощрять их упрямство ожиданием поддержки отсюда? «Давайте только немного продержимся», — сказали бы они, — «наши друзья скоро будут у власти». Неблагодарные люди Америки! Им были предоставлены субсидии. Когда я имел честь служить Короне, в то время как вы сами были обременены огромным долгом, вы давали субсидии на их лесоматериалы, на их железо, их пеньку и многие другие товары. Вы ослабили в их пользу Акт о навигации, этот палладиум британской торговли; и все же меня оскорбляли во всех публичных газетах как врага торговли Америки. Меня особенно обвиняли в отдаче приказов и инструкций по предотвращению испанской торговли и тем самым перекрытии канала, через который только Северная Америка снабжалась наличными для переводов в эту страну. Я бросаю вызов любому человеку предъявить какие-либо такие приказы или инструкции. Я не препятствовал никакой торговле, кроме той, что была незаконной, что была запрещена актом Парламента. Я желаю, чтобы вест-индский купец [г-н Лонг], хорошо известный в городе, джентльмен с характером, был допрошен. Он скажет вам, что я предлагал сделать все, что в моих силах, чтобы продвинуть торговлю Америки. Я был выше того, чтобы давать ответ на анонимные клеветы; но на этом месте подобает смыть клевету».

[Здесь г-н Гренвиль замолчал. Несколько членов встали, чтобы говорить, но г-н Питт, казалось, встал, Палата была так шумлива: «Мистер Питт! Мистер Питт!», что спикер был вынужден призвать к порядку.]

Мистер Питт сказал: Я не полагаю, что говорю дважды. Я действительно выразил намерение оставить часть своего предмета, чтобы сэкономить время этой Палаты; но я вынужден продолжить его. Я не говорю дважды; я только заканчиваю то, что намеренно оставил несовершенным. Но если Палата другого мнения, далеко от меня желание предаваться желанию нарушения порядка. Я доволен, если будет ваше удовольствие, молчать. [Здесь он сделал паузу. Палата огласилась криками «Продолжайте! продолжайте!», он продолжил:]

Джентльмены, сэр, были обвинены в том, что дали рождение мятежу в Америке. Они высказали свои чувства со свободой против этого несчастного акта, и эта свобода стала их преступлением. Мне жаль слышать, что свобода слова в этой Палате вменяется в преступление. Но обвинение не обескуражит меня. Это свобода, которую я намерен осуществлять. Ни один джентльмен не должен бояться осуществлять ее. Это свобода, от которой джентльмен, который клевещет на нее, мог бы извлечь выгоду. Он должен был отказаться от своего проекта. Джентльмен говорит нам: Америка упряма; Америка почти в открытом восстании. Я радуюсь, что Америка оказала сопротивление. Три миллиона людей, настолько мертвых ко всем чувствам свободы, чтобы добровольно подчиниться рабству, были бы подходящими инструментами, чтобы сделать рабами остальных. Я пришел сюда не вооруженный со всех сторон судебными делами и актами Парламента, со сводом статутов, загнутым собачьими ушами, чтобы защищать дело свободы. Если бы я был, я сам процитировал бы два дела Честера и Дарема. Я процитировал бы их, чтобы показать, что даже при прежних деспотических правлениях Парламенты стыдились облагать налогом народ без их согласия и позволяли им представителей. Почему джентльмен ограничил себя Честером и Даремом? Он мог бы взять более высокий пример в Уэльсе — Уэльсе, который никогда не облагался налогом Парламентом, пока не был инкорпорирован. Я не стал бы спорить о конкретном пункте закона с джентльменом. Я знаю его способности. Я был обязан его усердным исследованиям. Но для защиты свободы, на общем принципе, на конституционном принципе, это почва, на которой я стою твердо — на которой я осмеливаюсь встретить любого человека. Джентльмен говорит нам о многих, кто облагается налогом и не представлен — Индийская компания, купцы, акционеры, мануфактурщики. Конечно, многие из них представлены в других качествах, как владельцы земли или как свободные граждане боро. Это несчастье, что больше не представлены в равной степени. Но они все жители, и как таковые, не представлены ли они виртуально? Многие имеют возможность быть фактически представленными. Они имеют связи с теми, кто избирает, и они имеют влияние на них. Джентльмен упомянул акционеров. Я надеюсь, он не считает долги нации частью национального имущества.

Со времени восшествия на престол короля Вильгельма многие министры, одни — обладавшие выдающимися, другие — более умеренными способностями, возглавляли правительство. [Здесь г-н Питт перечислил их всех, дойдя до самого себя, кратко охарактеризовал каждого, а затем продолжил:] Никто из них не помышлял и даже не мечтал о том, чтобы лишить колонии их конституционных прав. Это было оставлено на долю последнего правительства. Не то чтобы в то время, когда я имел честь служить Его Величеству, не находилось желающих предложить мне обжечь пальцы на американском Акте о гербовом сборе. Когда враг был у них за спиной, когда наши штыки были направлены им в грудь, в день их бедствия, возможно, американцы и подчинились бы этому обложению; но это было бы неблагородным, несправедливым преимуществом. Джентльмен хвастается своими щедротами по отношению к Америке! Разве эти щедроты не предназначены в конечном счете для блага этого королевства? Если нет, то он не по назначению расходует национальные сокровища!

Я не придворный льстец Америки. Я выступаю за это королевство. Я утверждаю, что Парламент имеет право связывать, ограничивать Америку. Наша законодательная власть над колониями является суверенной и верховной. Когда она перестанет быть суверенной и верховной, я посоветовал бы каждому джентльмену продать свои земли, если сможет, и отправиться в ту страну. Когда две страны связаны друг с другом, подобно Англии и ее колониям, не будучи объединенными, одна из них неизбежно должна управлять. Большая должна править меньшей. Но она должна править ею так, чтобы не противоречить основополагающим принципам, общим для обеих.

Если джентльмен не понимает разницы между внешними и внутренними налогами, я ничем не могу помочь. Существует ясное различие между налогами, взимаемыми с целью получения дохода, и пошлинами, установленными для регулирования торговли, для удобства подданных; хотя, как следствие, из последних может попутно извлекаться некоторый доход.

Джентльмен спрашивает: когда колонии были освобождены? Я желаю знать, когда они были сделаны рабами? Но я не буду останавливаться на словах. Когда я имел честь служить Его Величеству, я пользовался средствами получения информации, которые я черпал из своей должности. Поэтому я говорю, опираясь на знание. Мои материалы были хороши. Я приложил усилия, чтобы собрать, систематизировать, обдумать их; и я осмелюсь утверждать, что прибыль Великобритании от торговли с колониями во всех ее отраслях составляет два миллиона в год. Это тот фонд, который триумфально провел вас через последнюю войну. Поместья, которые шестьдесят лет назад сдавались в аренду за две тысячи фунтов в год, в настоящее время приносят три тысячи. Те поместья продавались тогда из расчета пятнадцати-восемнадцатилетней доходности; те же самые теперь могут быть проданы за тридцатилетнюю. Вы обязаны этим Америке. Это цена, которую Америка платит вам за свою защиту. И должен ли жалкий финансист прийти с хвастовством, что он может принести «горошину» в казначейство ценой потери миллионов для нации? Я не осмелюсь сказать, насколько еще могут быть увеличены эти прибыли. Опуская [т. е. не принимая во внимание] огромный рост населения вследствие естественного прироста в северных колониях и эмиграцию из каждой части Европы, я убежден на других основаниях, что коммерческая система Америки может быть изменена к выгоде. Вы запрещали там, где должны были поощрять. Вы поощряли там, где должны были запрещать. Ненадлежащие ограничения были наложены на континент в пользу островов. У вас есть только две нации для торговли в Америке. Хотел бы я, чтобы их было двадцать! Пусть акты Парламента, принятые в результате договоров, остаются в силе; но пусть английский министр не становится таможенным чиновником для Испании или любой другой иностранной державы. Многое неправильно! Многое может быть исправлено к общей пользе всех!

Жалуется ли джентльмен, что его превратно истолковали в публичной печати? Это обычное несчастье. В испанском деле во время последней войны меня поносили во всех газетах за то, что я советовал Его Величеству нарушить нормы международного права в отношении Испании. Эти оскорбления усердно распространялись даже в листовках. Если правительство и не распространяло эти оскорбления, оно никогда их не опровергало. Я не скажу, какой совет я давал Королю. Мой совет изложен письменно, подписан мной и находится у Короны. Но я скажу, какой совет я не давал Королю. Я не советовал ему нарушать какие-либо нормы международного права.

Что касается слухов о том, что джентльмен каким-то образом препятствовал торговле слитками с испанцами, об этом говорили так уверенно, что признаюсь, я один из тех, кто поверил, что это правда.

Джентльмен не должен удивляться, что ему не возражали, когда он, будучи министром, отстаивал право Парламента облагать налогами Америку. Не знаю, как это получается, но в этой Палате существует некая скромность, которая не позволяет возражать министру. Даже ваше кресло, сэр, слишком часто смотрит в сторону Сент-Джеймса. Я хотел бы, чтобы джентльмены преодолели эту скромность. Если они этого не сделают, возможно, коллективный орган начнет терять уважение к представительному. Лорд Бэкон сказал мне, что великий вопрос рано или поздно неизбежно будет поднят. Я был готов поднять такой вопрос в надлежащее время, а именно во время Германской войны — моей Германской войны, как они ее называли! Каждую сессию я восклицал: есть ли у кого-нибудь возражения против Германской войны? Никто не возражал, за исключением одного джентльмена, с тех пор переведенного в Верхнюю палату в силу наследования древнего баронства [лорд Ле Деспенсер, ранее сэр Фрэнсис Дэшвуд]. Он сказал мне, что ему не нравится Германская война. Я уважал этого человека за это и был огорчен, когда его сместили с должности.

Многое было сказано вне этих стен о мощи, о силе Америки. Это тема, к которой следует подходить с осторожностью. В праведном деле, на прочном основании, сила этой страны может стереть Америку в порошок. Я знаю доблесть ваших войск. Я знаю мастерство ваших офицеров. Нет ни одной пехотной роты, служившей в Америке, из которой нельзя было бы выбрать человека с достаточными знаниями и опытом, чтобы сделать его губернатором колонии там. Но на этой почве, по вопросу об Акте о гербовом сборе, который многие здесь сочтут вопиющей несправедливостью, я один из тех, кто поднимет свои руки против него.

В таком деле ваш успех был бы рискованным. Америка, если бы она пала, пала бы как силач; она обхватила бы столпы Государства и обрушила бы Конституцию вместе с собой. Это ваш хваленый мир — не вложить меч в ножны, а вонзить его во внутренности ваших соотечественников? Будете ли вы ссориться между собой теперь, когда весь дом Бурбонов объединен против вас; в то время как Франция нарушает ваши рыбные промыслы в Ньюфаундленде, препятствует вашей работорговле в Африке и удерживает от ваших подданных в Канаде их собственность, оговоренную договором; в то время как выкуп за Манилу отрицается Испанией, а ее доблестный завоеватель подло оклеветан как низкий грабитель; джентльмен [полковник Дрейпер], чей благородный и великодушный дух сделал бы честь самому гордому гранду страны? Американцы не во всем действовали с благоразумием и выдержкой: с ними поступили несправедливо: их довели до безумия несправедливостью. Будете ли вы наказывать их за безумие, которое сами же вызвали? Пусть лучше благоразумие и выдержка проявятся сначала с этой стороны. Я ручаюсь за Америку, что она последует этому примеру. В балладе Прайора есть две строки о поведении мужа по отношению к жене, настолько применимые к вам и вашим колониям, что я не могу не повторить их:

“Be to her faults a little blind;

Be to her virtues very kind.”

В целом, я позволю себе сказать Палате, каково мое мнение. Оно заключается в том, чтобы Акт о гербовом сборе был отменен абсолютно, полностью и немедленно. Чтобы причина отмены была указана, а именно: потому что он был основан на ошибочном принципе. В то же время пусть суверенная власть этой страны над колониями будет утверждена в самых решительных выражениях, какие только можно придумать, и будет распространена на все вопросы законодательства без исключения; чтобы мы могли связывать их торговлю, ограничивать их мануфактуры и осуществлять любую власть, кроме власти забирать их деньги из их карманов без их согласия.

Несмотря на совет Питта, правительство продолжало следовать своим безумным курсом. Акт о гербовом сборе пришлось отменить; но отмена сопровождалась декларацией о том, что Парламент обладает властью и правом «связывать колонии и народ Америки во всех случаях без исключения». Это была именно та позиция, которую отрицали Колонии. Американцы ставили под сомнение не столько налог, сколько право облагать налогом. Когда резолюция достигла Палаты пэров, лорд Кэмден поддержал американскую точку зрения. Он сказал: «Моя позиция такова — я повторяю ее — я буду отстаивать до последнего часа: налогообложение и представительство неотделимы. Эта позиция основана на законе природы. Более того, это само по себе вечный закон природы. Ибо все, что принадлежит человеку, абсолютно принадлежит ему. Никто не имеет права отнять это у него без его согласия, выраженного им самим или его представителем. Кто бы ни пытался сделать это, он совершает правонарушение. Кто бы ни сделал это, он совершает грабеж». Лорд Мэнсфилд, однако, как мы увидим, занял противоположную позицию, и противоположная позиция возобладала. Следствием этого стала потеря Колоний.

ЛОРД ЧАТЕМ. ОБ АДРЕСЕ ТРОНУ КАСАТЕЛЬНО ДЕЛ В АМЕРИКЕ. ПАЛАТА ЛОРДОВ, 18 НОЯБРЯ 1777 ГОДА.

Хотя к моменту произнесения этой речи Чатем уже вступил в свой семидесятый год, он, казалось, был вдохновлен всем огнем своей юности. Большинство критиков считают ее его величайшим достижением. У Чатема были веские причины для необычайной привязанности к Америке, и, видя, что упорство на выбранном безумном курсе неизбежно приведет к потере колоний, он направил все свои силы на защиту мирного договора на таких условиях, которые одновременно спасли бы колонии и честь метрополии. Это единственная речь Чатема, отчет о которой был исправлен им самим и опубликован с его одобрения.

Я встаю, милорды, чтобы заявить о своих чувствах по этому самому торжественному и серьезному предмету. Он возложил бремя на мой разум, которое, боюсь, ничто не может снять, но которое побуждает меня стремиться к его облегчению путем свободного и нескрываемого изложения моих чувств.

В первой части адреса я имею честь искренне согласиться с достопочтенным графом, который внес его. Никто не испытывает более искренней радости, чем я; никто не может предложить более подлинных поздравлений по поводу каждого приращения силы протестантского престолонаследия. Поэтому я присоединяюсь к каждому поздравлению по случаю рождения еще одной принцессы и счастливого выздоровления Ее Величества.

Но здесь я должен остановиться. Моя придворная любезность не пойдет дальше. Я не буду присоединяться к поздравлениям по поводу несчастья и позора. Я не могу согласиться со слепым и раболепным адресом, который одобряет и пытается освятить чудовищные меры, нагромоздившие на нас позор и несчастья. Это, милорды, опасный и грозный момент! Это не время для лести. Гладкие речи лести теперь не помогут — не спасут нас в этот суровый и страшный кризис. Теперь необходимо наставлять Трон языком правды. Мы должны рассеять иллюзию и тьму, которые окутывают его, и показать во всей опасности и истинных красках ту руину, которая принесена к нашим дверям.

Это, милорды, наш долг. Это надлежащая функция этого благородного собрания, заседающего, как мы это делаем, с честью в этой Палате, наследственном совете Короны. Кто этот министр — где этот министр, который осмелился предложить Трону противоположный, неконституционный язык, произнесенный сегодня с него? Привычный язык Трона заключался в обращении к Парламенту за советом и в доверии к его конституционному совету и помощи. Как право Парламента — давать его, так и долг Короны — просить о нем. Но в этот день, и в этой чрезвычайно важной ситуации, никакого доверия к нашим конституционным советам не оказывается! никакого совета не спрашивают у трезвого и просвещенного попечения Парламента! но Корона, сама по себе и от себя, объявляет о неизменной решимости преследовать меры — и какие меры, милорды? Меры, которые породили неминуемые опасности, угрожающие нам; меры, которые принесли руину к нашим дверям.

Может ли нынешний министр теперь рассчитывать на продолжение поддержки в этом пагубном ослеплении? Может ли Парламент быть настолько мертв к своему достоинству и своему долгу, чтобы быть таким образом обманутым в потере одного и нарушении другого? Дать неограниченный кредит и поддержку для твердой настойчивости в мерах, предложенных не для нашего парламентского совета, а продиктованных и навязанных нам — в мерах, я говорю, милорды, которые низвели эту недавно процветающую империю до руин и презрения! «Еще вчера Англия могла противостоять всему миру: теперь никто не настолько беден, чтобы оказывать ей почтение». Я использую слова поэта; но, хотя это поэзия, это не вымысел. Это постыдная правда, что не только мощь и сила этой страны истощаются и угасают, но и ее заслуженная слава, ее истинная честь и существенное достоинство приносятся в жертву.

Франция, милорды, оскорбила вас; она поощряла и поддерживала Америку; и, прав ли я или неправ, достоинство этой страны должно отвергать назойливое оскорбление французского вмешательства. Министры и послы тех, кого называют мятежниками и врагами, находятся в Париже; в Париже они ведут взаимные интересы Америки и Франции. Может ли быть более унизительное оскорбление? Могут ли даже наши министры вынести более унизительный позор? Осмеливаются ли они возмутиться этим? Осмеливаются ли они даже намекнуть на защиту своей чести и достоинства Государства, требуя высылки полномочных представителей Америки? Такова деградация, до которой они низвели славу Англии! Люди, которых они пытаются называть презренными мятежниками, но чья растущая сила наконец получила имя врагов; люди, с которыми они втянули эту страну в войну и против которых они теперь требуют нашей безоговорочной поддержки в каждой мере отчаянной враждебности — этот народ, презираемый как мятежники или признанный как враги, подстрекается против вас, снабжается всеми военными припасами, их интересы учитываются, а их послы принимаются вашим закоренелым врагом! И наши министры не смеют вмешаться с достоинством или результатом. Это ли честь великого королевства? Это ли негодующий дух Англии, которая «еще вчера» диктовала законы дому Бурбонов? Милорды, достоинство наций требует решительного поведения в такой ситуации. Даже когда величайший принц, которого, возможно, когда-либо видела эта страна, занимал наш Трон, требование испанского генерала по аналогичному вопросу было принято во внимание и выполнено; ибо, по энергичному протесту герцога Альбы, Елизавета оказалась вынуждена отказать фламандским изгнанникам во всяком покровительстве, поддержке или даже въезде в свои владения; и граф Ле Марк со своими немногими отчаянными последователями был изгнан из королевства. Случайно прибыв в Брилле и обнаружив его слабым в обороне, они овладели этим местом; и это стало основанием Соединенных Провинций.

Милорды, эта пагубная и постыдная ситуация, когда мы не можем действовать с успехом и не можем страдать с честью, призывает нас протестовать самым сильным и громким языком правды, чтобы спасти слух величества от заблуждений, которые окружают его. Отчаянное состояние наших войск за рубежом частично известно. Никто не думает о них выше, чем я. Я люблю и чту английские войска. Я знаю их добродетели и их доблесть. Я знаю, что они могут совершить все, кроме невозможного; и я знаю, что завоевание английской Америки — это невозможность. Вы не можете, я осмелюсь сказать это, вы не можете завоевать Америку. Ваши армии в последней войне совершили все, что могло быть совершено; и что это было? Потребовалась многочисленная армия под командованием способнейшего генерала [лорда Амхерста], ныне благородного лорда в этой Палате, долгая и изнурительная кампания, чтобы изгнать пять тысяч французов из французской Америки. Милорды, вы не можете завоевать Америку. Какова ваша нынешняя ситуация там? Мы не знаем худшего; но мы знаем, что за три кампании мы ничего не сделали и много пострадали. Помимо страданий, возможно, полной потери Северных сил, самая лучшая армия, которая когда-либо выходила в поле, под командованием сэра Уильяма Хау, отступила с американских рубежей. Он был вынужден отказаться от своей попытки и с большой задержкой и опасностью принять новый и отдаленный план операций. Мы скоро узнаем, и в любом случае будем иметь повод скорбеть о том, что могло произойти с тех пор. Что касается завоевания, следовательно, милорды, я повторяю, это невозможно. Вы можете раздувать каждый расход и каждое усилие еще более экстравагантно; нагромождать и накапливать всякую помощь, которую вы можете купить или занять; торговать и бартерировать с каждым маленьким жалким немецким князьком, который продает и посылает своих подданных на бойню иностранного принца; ваши усилия навсегда тщетны и бессильны — вдвойне из-за этой наемной помощи, на которую вы полагаетесь; ибо она раздражает до неизлечимого негодования умы ваших врагов, наводнять их наемными сынами грабежа и разбоя, обрекая их и их имущество на алчность наемной жестокости! Если бы я был американцем, как я англичанин, пока иностранный отряд высаживался в моей стране, я никогда бы не сложил оружия — никогда — никогда — никогда.

Ваша собственная армия заражена заразой этих неблагородных союзников. Дух грабежа и разбоя распространился среди них. Я знаю это; и, несмотря на то, что достопочтенный граф [лорд Перси], который внес адрес, высказал как свое мнение об американской армии, я знаю из достоверной информации и от самых опытных офицеров, что наша дисциплина глубоко ранена. В то время как это общеизвестно наше тонущее положение, Америка растет и процветает; в то время как наша сила и дисциплина падают, ее — растут и улучшаются.

Но, милорды, кто тот человек, который, в дополнение к этим позорам и бедам нашей армии, осмелился санкционировать и привлечь к нашим войскам томагавк и скальпирующий нож дикаря? призвать в цивилизованный союз дикого и бесчеловечного дикаря лесов; делегировать безжалостному индейцу защиту спорных прав и вести ужасы его варварской войны против наших братьев? Милорды, эти злодеяния взывают к возмездию и наказанию. Если они не будут полностью устранены, это будет пятном на национальном характере. Это нарушение Конституции. Я верю, что это против закона. Это не последнее из наших национальных несчастий, что сила и характер нашей армии таким образом подорваны. Зараженная наемным духом грабежа и разбоя; привыкшая к ужасным сценам дикой жестокости, она больше не может хвастаться благородными и великодушными принципами, которые возвышают солдата; больше не может сочувствовать достоинству королевского знамени, ни чувствовать гордость, пышность и обстоятельства славной войны, «которые делают амбиции добродетелью!» Что делает амбиции добродетелью? — чувство чести. Но совместимо ли чувство чести с духом грабежа или практикой убийства? Может ли оно проистекать из наемных мотивов, или может ли оно побуждать к жестоким делам? Помимо этих убийц и грабителей, позвольте мне спросить наших министров, каких еще союзников они приобрели? Какие еще державы они объединили в своем деле? Вступили ли они в союз с королем цыган? Ничто, милорды, не является слишком низким или слишком смехотворным, чтобы быть совместимым с их советами.

Независимые взгляды Америки были заявлены и утверждены как основа этого адреса. Милорды, никто не желает должной зависимости Америки от этой страны больше, чем я. Сохранить ее, а не подтверждать то состояние независимости, в которое ваши меры до сих пор загнали их, — это цель, в достижении которой мы должны объединиться. Американцев, борющихся за свои права против произвольных поборов, я люблю и восхищаюсь. Это борьба свободных и добродетельных патриотов. Но, борясь за независимость и полное разъединение с Англией, как англичанин, я не могу желать им успеха; ибо в должной конституционной зависимости, включая древнее верховенство этой страны в регулировании их торговли и судоходства, заключается взаимное счастье и процветание как Англии, так и Америки. Она получала помощь и защиту от нас; и мы пожинали от нее самые важные преимущества. Она была, действительно, источником нашего богатства, нервом нашей силы, питомником и основой нашей морской мощи. Это наш долг, следовательно, милорды, если мы хотим спасти нашу страну, самым серьезным образом стремиться к возвращению этих самых полезных подданных; и в этот опасный кризис, возможно, настоящий момент может быть единственным, в который мы можем надеяться на успех. Ибо в их переговорах с Францией они имеют, или думают, что имеют, причины жаловаться; хотя общеизвестно, что они получили от этой державы важные поставки и помощь различного рода, все же несомненно, что они ожидали ее в более решительной и немедленной степени. Америка в дурном настроении с Францией; по некоторым пунктам они не полностью оправдали ее ожидания. Давайте мудро воспользуемся каждым возможным моментом примирения. Кроме того, естественное расположение самой Америки все еще склоняется к Англии; к старым привычкам связи и взаимного интереса, которые объединяли обе страны. Это было устоявшимся мнением всего Континента; и все еще, милорды, в большой и главной части, здоровой части Америки, это мудрое и привязчивое расположение преобладает. И есть очень значительная часть Америки, все еще здоровая — средние и южные провинции. Некоторые части могут быть фракционными и слепыми к своим истинным интересам; но если мы выразим мудрое и благожелательное расположение сообщить им те неизменные права природы и те конституционные свободы, на которые они имеют равное право с нами, таким справедливым и гуманным поведением мы подтвердим благоприятное и примирим враждебное. Я говорю, милорды, права и свободы, на которые они имеют равное право с нами, но не более того. Я бы разделил с ними всякое наслаждение и свободу, которыми могут обладать или желать обладать колонизирующие подданные свободного государства; и я не вижу, почему они не должны пользоваться каждым фундаментальным правом на свою собственность и каждой первоначальной существенной свободой, на которую может претендовать Девоншир, или Суррей, или графство, в котором я живу, или любое другое графство в Англии; сохраняя всегда, как священное право метрополии, должную конституционную зависимость колоний. Присущее государству верховенство в регулировании и защите судоходства и торговли всех своих подданных необходимо для взаимной выгоды и сохранения каждой части, чтобы составить и сохранить процветающее устройство всей империи.

Здоровые части Америки, о которых я говорил, должны осознавать эти великие истины и свои реальные интересы. Америка не находится в том состоянии отчаянного и презренного мятежа, в которое эту страну обманом заставили поверить. Это не дикая и беззаконная банда, которая, не имея ничего, что можно потерять, могла бы надеяться вырвать что-то из общественных потрясений. Многие из их лидеров и великих людей имеют большую долю в этом великом состязании. Джентльмен, который руководит их армиями, как мне говорят, имеет поместье в четыре или пять тысяч фунтов в год; и когда я рассматриваю эти вещи, я не могу не оплакивать необдуманное насилие наших карательных актов, нашу декларацию об измене и мятеже, со всеми фатальными последствиями лишения прав и конфискации.

Что касается расположения иностранных держав, которое утверждается [в речи Короля] как мирное и дружественное, давайте судить, милорды, скорее по их действиям и природе вещей, чем по корыстным утверждениям. Единообразная помощь, поставляемая Америке Францией, предполагает иной вывод. Самые важные интересы Франции в возвеличивании и обогащении себя тем, в чем она больше всего нуждается, поставками всякого морского снаряжения из Америки, должны внушить ей иные чувства. Чрезвычайные приготовления дома Бурбонов, на суше и на море, от Дюнкерка до Проливов, одинаково готовых и желающих сокрушить эти беззащитные острова, должны пробудить нас к осознанию их реального расположения и нашей собственной опасности. Не пять тысяч войск в Англии! едва три тысячи в Ирландии! Что мы можем противопоставить объединенной силе наших врагов? Едва двадцать линейных кораблей, настолько полностью или достаточно укомплектованных, что репутация любого адмирала позволила бы ему принять командование ими. Река Лиссабона во владении наших врагов! Моря, прочесываемые американскими каперами! Наша торговля в Ла-Манше разорвана ими на куски! В этом сложном кризисе опасности, слабости дома и бедствия за рубежом, напуганные и оскорбленные соседними державами, неспособные действовать в Америке или действующие только для того, чтобы быть уничтоженными, где тот человек с дерзостью обещать или надеяться на успех в такой ситуации, или от настойчивости в мерах, которые привели нас к ней? У кого есть дерзость сделать это? Где этот человек? Я был бы рад увидеть его лицо.

Вы не можете примирить Америку своими нынешними мерами. Вы не можете покорить ее своими нынешними или любыми мерами. Что тогда вы можете сделать? Вы не можете завоевать; вы не можете получить; но вы можете обратиться с адресом; вы можете усыпить страхи и тревоги момента в неведении об опасности, которая должна их породить. Но, милорды, время требует языка правды. Мы не должны теперь применять льстивый елей раболепного согласия или слепой любезности. В справедливой и необходимой войне, чтобы поддержать права или честь моей страны, я бы сорвал рубашку со своей спины, чтобы поддержать ее. Но в такой войне, как эта, несправедливой по своему принципу, невыполнимой по своим средствам и пагубной по своим последствиям, я не внес бы ни единого усилия, ни единого шиллинга. Я не призываю к мести на головы тех, кто был виновен; я только рекомендую им совершить отступление. Пусть они уходят; и пусть они поторопятся, или они могут быть уверены, что скорое и заслуженное наказание настигнет их.

Милорды, я представил вам, со свободой и правдой, которые я считаю своим долгом, свои чувства по поводу вашей нынешней ужасной ситуации. Я изложил перед вами руину вашей власти, позор вашей репутации, загрязнение вашей дисциплины, заражение вашей морали, сложность бедствий, иностранных и внутренних, которые переполняют вашу тонущую страну. Ваши самые дорогие интересы, ваши собственные свободы, сама Конституция шатается до основания. Вся эта постыдная опасность, это множество страданий — чудовищное порождение этой неестественной войны. Мы были обмануты и введены в заблуждение слишком долго. Давайте теперь остановимся. Это кризис — единственный кризис времени и ситуации, чтобы дать нам возможность спастись от фатальных последствий наших заблуждений. Но если в упрямом и ослепленном упорстве в глупости мы раболепно повторяем категорические слова, представленные нам сегодня, ничто не может спасти эту обреченную страну от полной и окончательной руины. Мы безумно бросаемся в умноженные страдания и «смятение, ставшее еще более запутанным».

Возможно ли, можно ли поверить, что министры все еще слепы к этому надвигающемуся разрушению? Я надеялся, что вместо этой ложной и пустой суетности, этой чрезмерной гордыни, порождающей высокие самомнения и самонадеянные воображения, министры смирились бы в своих ошибках, признали бы и отреклись от них и активным, хотя и поздним, раскаянием попытались бы искупить их. Но, милорды, поскольку у них не было ни проницательности предвидеть, ни справедливости или человечности избежать этих гнетущих бедствий — поскольку даже суровый опыт не может заставить их почувствовать, ни неминуемая руина их страны пробудить их от их оцепенения, попечительская забота Парламента должна вмешаться. Поэтому я, милорды, предложу вам поправку к адресу Его Величеству, которую следует вставить сразу после двух первых параграфов поздравления по случаю рождения принцессы, чтобы рекомендовать немедленное прекращение военных действий и начало переговоров о восстановлении мира и свободы в Америке, силы и счастья в Англии, безопасности и постоянного процветания для обеих стран. Это, милорды, все еще в нашей власти; и пусть мудрость и справедливость ваших светлостей не упустят счастливую и, возможно, единственную возможность. Установлением неотменяемого закона, основанного на взаимных правах и установленного договором, эти славные наслаждения могут быть твердо увековечены. И позвольте мне повторить вашим светлостям, что сильная склонность Америки, по крайней мере ее мудрых и более здоровых частей, естественно склоняется к этому счастливому и конституционному воссоединению с вами. Несмотря на временные интриги с Францией, мы все еще можем быть уверены в их древней и подтвержденной пристрастности к нам. Америка и Франция не могут быть родственными. Есть что-то решительное и подтвержденное в честном американце, что не будет ассимилироваться с тщетностью и легкомыслием французов.

Милорды, чтобы поощрить и подтвердить эту врожденную склонность к этой стране, основанную на каждом принципе привязанности, а также на соображениях интереса; чтобы восстановить это благоприятное расположение в постоянное и мощное воссоединение с этой страной; чтобы возродить взаимную силу империи; снова внушить трепет дому Бурбонов, вместо того чтобы низко пресмыкаться, как наши нынешние бедствия принуждают нас, перед каждым оскорблением французского каприза и испанской пунктуальности; чтобы восстановить нашу торговлю; чтобы вновь утвердить наши права и нашу честь; чтобы подтвердить наши интересы и обновить нашу славу навсегда — завершение, к которому следует стремиться с величайшим благоговением! и которое, я верю, может еще возникнуть из примирения с Америкой — я имею честь представить вам следующую поправку, которую я предлагаю вставить после двух первых параграфов адреса:

«И что эта Палата самым смиренным образом советует и умоляет Его Величество соизволить принять самые быстрые и эффективные меры для восстановления мира в Америке; и чтобы не было потеряно время в предложении немедленного открытия переговоров для окончательного урегулирования спокойствия этих бесценных провинций путем устранения несчастных причин этой пагубной гражданской войны и путем справедливой и адекватной безопасности против возвращения подобных бедствий в будущем. И эта Палата желает предложить самые почтительные заверения Его Величеству, что они в должное время радостно будут сотрудничать с великодушием и нежной добротой Его Величества для сохранения его народа посредством таких ясных и самых торжественных деклараций и положений фундаментальных и неотменяемых законов, какие могут быть сочтены необходимыми для установления и закрепления навсегда соответствующих прав Великобритании и ее колоний».

[В ходе этих дебатов лорд Саффолк, секретарь северного департамента, взялся защищать использование индейцев в войне. Его светлость утверждал, что, помимо политики и необходимости, эта мера также допустима по принципу; ибо «было совершенно оправданно использовать все средства, которые Бог и природа вложили в наши руки!»]

Я поражен [воскликнул лорд Чатем, когда он встал], шокирован! слышать, как признаются такие принципы — слышать, как они провозглашаются в этой Палате или в этой стране; принципы, в равной степени неконституционные, бесчеловечные и нехристианские!

Милорды, я не намеревался снова злоупотреблять вашим вниманием, но я не могу подавить свое негодование. Я чувствую себя побуждаемым каждым долгом. Милорды, мы призваны как члены этой Палаты, как люди, как христианские люди, протестовать против таких понятий, стоящих возле Трона, загрязняющих слух Величества. «Что Бог и природа вложили в наши руки!» Я не знаю, какие идеи этот лорд может питать о Боге и природе, но я знаю, что такие отвратительные принципы в равной степени отвратительны религии и человечности. Что! приписывать священную санкцию Бога и природы резне индейского скальпирующего ножа — каннибалу-дикарю, пытающему, убивающему, жарящему и поедающему — буквально, милорды, поедающему изувеченных жертв его варварских битв! Такие ужасные понятия шокируют каждый принцип религии, божественной или естественной, и каждое великодушное чувство человечности. И, милорды, они шокируют каждое чувство чести; они шокируют меня как любителя почетной войны и ненавистника убийственного варварства.

Эти отвратительные принципы и это еще более отвратительное их признание требуют самого решительного негодования. Я призываю эту достопочтенную скамью, тех святых служителей Евангелия и благочестивых пастырей нашей Церкви — я заклинаю их присоединиться к святому делу и защитить религию их Бога. Я взываю к мудрости и закону этой ученой скамьи, чтобы защитить и поддержать справедливость их страны. Я призываю Епископов вмешаться незапятнанной святостью их облачения; ученых судей — вмешаться чистотой их горностаевой мантии, чтобы спасти нас от этого загрязнения. Я взываю к чести ваших светлостей, чтобы чтить достоинство ваших предков и поддерживать свое собственное. Я взываю к духу и человечности моей страны, чтобы защитить национальный характер. Я взываю к гению Конституции. С гобелена, который украшает эти стены, бессмертный предок этого благородного лорда хмурится от негодования при позоре своей страны. Напрасно он вел ваши победоносные флоты против хваленой Армады Испании; напрасно он защищал и утверждал честь, свободы, религию — протестантскую религию — этой страны против произвольных жестокостей папизма и Инквизиции, если эти более чем папистские жестокости и инквизиторские практики выпущены среди нас — чтобы выпустить в наши поселения, среди наших древних связей, друзей и родственников, безжалостного каннибала, жаждущего крови мужчины, женщины и ребенка, чтобы послать неверного дикаря — против кого? против ваших протестантских братьев; чтобы опустошить их страну, чтобы сделать их жилища безлюдными и истребить их расу и имя этими ужасными адскими псами дикой войны — адскими псами, я говорю, дикой войны! Испания вооружила себя ищейками, чтобы истребить несчастных туземцев Америки, а мы совершенствуем бесчеловечный пример даже испанской жестокости; мы выпускаем этих диких адских псов против наших братьев и соотечественников в Америке, того же языка, законов, свобод и религии, дорогих нам каждой связью, которая должна освящать человечность.

Милорды, этот ужасный предмет, столь важный для нашей чести, нашей Конституции и нашей религии, требует самого торжественного и эффективного расследования. И я снова призываю ваших светлостей и объединенные силы Государства изучить его тщательно и решительно и поставить на нем неизгладимое клеймо общественного отвращения. И я снова умоляю тех святых прелатов нашей религии смыть эти беззакония среди нас. Пусть они совершат очищение; пусть они очистят эту Палату и эту страну от этого греха.

Милорды, я стар и слаб, и в настоящее время не в состоянии сказать больше; но мои чувства и негодование были слишком сильны, чтобы сказать меньше. Я не мог бы спать этой ночью в своей постели, ни положить голову на свою подушку, не дав выхода этому моему вечному отвращению к таким нелепым и чудовищным принципам.

Предупреждающий голос был услышан напрасно. Настоятельной тревоги Чатема было недостаточно, чтобы провести его поправку. Она была отклонена 97 голосами против 24. Адрес восторжествовал; Парламент закрылся; члены отправились на свои рождественские празднества; договор с Францией был составлен и ратифицирован; и шанс на возвращение колоний был потерян навсегда. Чатем не дожил до конца войны, но как только он узнал, что договор с Францией подписан, он понял, что фатальный результат неизбежен.

ЛОРД МЭНСФИЛД.

Самым грозным соперником и противником лорда Чатема был Уильям Мюррей, известный в истории как лорд Мэнсфилд. С точки зрения врожденного таланта было бы нелегко определить, кто имел преимущество; но общепризнано, что ум Мэнсфилда был более тщательно обучен, а его память была более полно обогащена запасами знаний. Он был выдающимся юристом и любителем классики; но лорд Кэмпбелл называет его знакомство с современной историей «поразительным и даже пугающим, ибо оно порождает болезненное сознание неполноценности и создает раскаяние за зря потраченное время». Его карьера — один из самых необычайных примеров в английской истории безоговорочного принятия суровых условий высочайшего успеха.

Образование Мэнсфилда характеризовалось феноменальной преданностью некоторым из самых суровых видов интеллектуальной рутины. Хотя он был четвертым сыном лорда Стормонта и братом лорда Данбара, секретаря Претендента, он, казалось, с самого начала полностью осознавал, что должен полагаться на отличие только своими собственными усилиями. Когда ему было всего четырнадцать, он стал настолько знаком с латинским языком, что писал и говорил на нем «с точностью и легкостью», а в дальнейшей жизни он заявлял, что не было ни одной из речей Цицерона, которую он, будучи в Оксфорде, не переписал бы на английский, а через некоторое время, по мере своих способностей, не перевел бы обратно на латынь. Покинув Оксфорд в возрасте двадцати двух лет, он поступил студентом права в Линкольнс-Инн в 1727 году. Лорд Кэмпбелл говорит о нем: «Когда он был принят в адвокатуру в 1730 году, он познакомился не только с международным правом, но и с кодексами всех самых цивилизованных наций, древних и современных; он был элегантным классическим ученым; он был глубоко пропитан литературой своей собственной страны; он глубоко изучил нашу смешанную конституцию; он имел искреннее желание быть полезным своей стране; и он был воодушевлен благородным стремлением к почетной славе».

Семья Мюррей была одной из тех шотландских семей, которым был пожалован пэрский титул Яковом I. Поэтому не очень удивительно, что лорд Стормонт, представитель семьи в восемнадцатом веке, должен был, подобно своим предшественникам, оставаться верным Стюартам и Претенденту. Уильям, четвертый сын, вырос в традиционных политических убеждениях своих предков. Поэтому, пока Питт был вигом, Мюррей был убежденным тори. По манере они были такими же разными, как и в политике. Питт был пылким и властным, Мюррей был хладнокровным и осмотрительным. Питт стремился сокрушить, но Мюррей стремился убедить. Хотя Питт был великим мастером декламационной инвективы, Мюррей был значительно выше его во всех качествах, которые составляют великого спорщика. Непосредственное влияние речей Питта было гораздо более ошеломляющим, но качества аргументации Мюррея были более убедительными и более постоянными в своем влиянии. Питт вошел в Палату общин в 1735 году в двадцать шесть лет; Мюррей в 1742 году в тридцать семь лет. В течение четырнадцати лет, следовательно, до 1756 года, они каждый были великими представителями политических партий, к которым они соответственно принадлежали. Мюррей вошел в Палату лордов как Главный судья и с титулом барона Мэнсфилда в том же году, когда Питт начал свою великую карьеру в качестве Премьер-министра. Сила Питта была в Палате общин, в то время как сила Мюррея была в Палате лордов. Влияние Питта было на массы, чья преданность была такова, что «они обнимали его лакеев и даже целовали его лошадей». Сила Мюррея была над более вдумчивым меньшинством, которое в конечном итоге направляло общественное мнение и формировало общественные действия.

Характер Мюррея, как и его великого соперника, был не только выше упрека, но и примечателен своим суровым отвержением всего, что пыталось отвлечь его от его великой цели. Когда герцогиня Мальборо стремилась поставить его в зависимость, отправив ему гонорар в тысячу гиней, он вернул девятьсот девяносто пять, с замечанием, что гонорар никогда не был ни больше, ни меньше пяти гиней. Когда Ньюкасл предложил ему пенсию в 6000 фунтов в год, если он останется в Палате общин, вместо того чтобы занять судейское кресло, он отложил предложение без малейшего колебания, сказав: «Какая моя заслуга, что вы должны возложить на эту страну, для которой так мало делается с духом, дополнительное бремя в 6000 фунтов в год?» Он был Лордом Главным судьей почти тридцать два года. Хотя он, вероятно, сделал больше для укрепления дела метрополии против колоний, чем любой другой человек, все же его великие заслуги были признаны в Америке не менее щедро, чем в Англии. Именно судья Стори сказал: «Англия и Америка, и цивилизованный мир, находятся в глубочайшем долгу перед ним. Где бы торговля ни распространяла свое социальное влияние; где бы правосудие ни отправлялось по просвещенным и либеральным правилам; где бы контракты ни истолковывались на вечных принципах добра и зла; где бы моральная деликатность и судебная утонченность ни внедрялись в муниципальный кодекс, чтобы одновременно убедить людей быть честными и удерживать их таковыми; где бы общение человечества ни стремилось к чему-то более возвышенному, чем тот пресмыкающийся дух бартера, в котором подлость, алчность и мошенничество стремятся к господству над невежеством, доверчивостью и глупостью, имя лорда Мэнсфилда будет почитаться добрыми и мудрыми, честным купцом, просвещенным юристом, справедливым государственным деятелем и добросовестным судьей. Гордый памятник его славы находится в томах Берроу, и Каупера, и Дугласа, которые, мы можем надеяться, просуществуют столько же, сколько язык, на котором они написаны, будет продолжать наставлять человечество. Его судебные решения не должны просто упоминаться и читаться по случаю конкретных событий, но должны изучаться как модели юридического рассуждения и красноречия».