«Россия: её народ и её литература»

Электронная книга проекта «Гутенберг» «Россия: ее народ и ее литература», автор Эмилия Пардо Басан, перевод Фанни Хейл Гардинер

Note:

Images of the original pages are available through Internet Archive. See

http://archive.org/details/russiaitspeoplei00pardiala

РОССИЯ

ЕЕ НАРОД И ЕЕ ЛИТЕРАТУРА

АВТОР

ЭМИЛИЯ ПАРДО БАСАН

Перевод с испанского

ФАННИ ХЕЙЛ ГАРДИНЕР

ЧИКАГО A.C. McCLURG & CO. 1901

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЕРЕВОДЧИКА.

Эмилия Пардо Басан, автор предлагаемого критического обзора русской литературы, — испанская писательница, известная как своими литературными достижениями, так и положением в обществе и состоянием. Она провела жизнь в кругу выдающихся людей, часто бывая в Мадриде и у себя на родине в Галисии, «испанской Швейцарии», от провинции которой ее отец избирался депутатом в кортесы.

Книги и библиотеки были едва ли не единственными ее радостями в детстве, поскольку ей позволяли общаться с немногими сверстниками, а к музыке, по ее собственным словам, у нее никогда не лежала душа. К четырнадцати годам она уже много читала по истории, наукам, поэзии и художественной литературе, за исключением произведений французских романтиков — Дюма, Жорж Санд и Виктора Гюго, которые были запретным плодом, а потому в конце концов были добыты и прочитаны с особым удовольствием. В шестнадцать лет она вышла замуж и переехала в Мадрид, где среди столичных развлечений ее любовь к литературе надолго угасла.

После отречения Амадея ее отец был вынужден по политическим причинам покинуть страну, и она сопровождала его в долгом и, как оказалось, полезном для нее странствии, во время которого она выучила французский, английский и итальянский языки, чтобы читать литературу на этих языках. Она также глубоко погрузилась в немецкую философию, поначалу из любопытства, поскольку она тогда была в моде, но, тем не менее, признается ей в своей благодарности.

Пока она была поглощена иностранными языками и литературами, она оставалась почти совершенно несведущей в новом движении в своей собственной стране, возглавляемом Валерой, Гальдосом и Аларконом. За упадком, характерным для правления Изабеллы II, последовало возрождение, порожденное революцией 1868 года. Когда эта новая литература наконец попала в поле ее зрения, она прочла ее с восхищенным удивлением и сразу же была поражена чем-то, напоминающим дух Сервантеса, Уртадо и других испанских писателей старой славы. Вдохновленная возможностью такой преемственности, она решила сама попробовать писать романы — мысль, которая никогда не приходила ей в голову, когда ее представление о романе ограничивалось романтическими рамками Виктора Гюго и его свиты. Но если роман может состоять из описаний знакомых нам мест и обычаев, а также изучения людей, которых мы видим вокруг себя, то она осмелится попробовать. Однако в Испании тогда еще никто не говорил о реализме или натурализме; тенденция испанских писателей была скорее направлена на восстановление изящного кастильского языка, и ее собственный первый роман следовал этому направлению, хотя и был явно вдохновлен духом реализма, насколько она тогда о нем знала. Методы и цели французских реалистов стали ей полностью ясны вскоре после этого; будучи нездоровой, она отправилась в Виши, где в часы вынужденного досуга впервые прочла Бальзака, Флобера, Гонкура и Доде. Результат заставил ее увидеть важность их целей и силу их искусства, к чему она добавила мысль о том, что каждая страна должна развивать свою собственную традицию, следуя при этом современным методам. Эти убеждения она воплотила сначала в прологе ко второму своему роману «Свадебное путешествие», а затем в серии статей, опубликованных в мадридской «Epoca», а впоследствии в Париже; это, как она утверждает, были первые отголоски французского реалистического движения в Испании.

Все ее романы находились под влиянием той школы искусства, которой она посвятила свое внимание и критику, и изучение которой хорошо подготовило ее к написанию эссе, вошедших в этот том. Эта работа о русской литературе была опубликована в 1887 году, но еще до ее выхода в свет сеньору де Басан пригласили прочитать отрывки из нее в Атенео де Мадрид — честь, которой, насколько мне известно, никогда прежде не удостаивалась женщина.

Немногие испанские женщины привыкли выступать публично, и вот как она описывает свою первую попытку в 1885 году, когда во время торжеств по случаю открытия первой железной дороги между Мадридом и Ла-Коруньей, столицей ее родной провинции, ее попросили обратиться к большой аудитории, приглашенной почтить память местного поэта:

«Опасаясь столь необычного выступления, а также сомневаясь в способности сделать так, чтобы мой голос был слышен в большом театре, я воспользовалась присутствием моего друга Эмилио Кастелара, чтобы прочитать ему свою речь и доверить свои страхи. Накануне выступления Кастелар, устроившись в кресле в моей библиотеке, ломал голову над вопросом, следует ли мне читать стоя или сидя, держать ли бумаги в руках или нет, и, обладая художественным чутьем к сценическому эффекту, думаю, он хотел бы предложить мне попозировать перед зеркалом! Но меня меньше беспокоила моя поза, чем знание того, что Кастелар тоже должен был выступать, причем передо мной, что вряд ли расположило бы аудиторию в мою пользу... Театр был переполнен до удушья, но я обнаружила, что это скорее воодушевило, чем испугало меня. Я встала, чтобы читать (ибо в конце концов было решено, что я буду стоять), и не могу передать, каким тонким, жестким и несимпатичным показался мой голос в тишине. Горло перехватило от волнения; но я едва закончила первый абзац, как услышала справа голос Кастелара, тихий и серьезный, повторяющий снова и снова: «Очень хорошо, очень хорошо! Это тот самый тон! Так, так!» Я вздохнула свободнее, говорить стало легче; и моя аудитория, отнюдь не проявляя нетерпения, оказала мне внимание и аплодисменты, вдвойне приятные для той, чьей единственной надеждой было избежать фиаско. Кастелар приветствовал меня в конце теплым рукопожатием и сияющими глазами, сказав: «Мы должны быть довольны, Эмилия; мы добились заметного и блестящего успеха; будем же счастливы!»

Вероятно, сеньора де Басан хорошо усвоила урок и не нуждалась в дружеских наставлениях Кастелара, когда пришла выступать перед почтенной аудиторией в Атенео, ибо, как говорят, она «выглядела очень непринужденно» и была очень хорошо принята, хотя впоследствии ее немало критиковали, так как она была первой испанской женщиной, осмелившейся читать в Атенео.

Переходя от автора к самому труду, я лишь добавлю, что надеюсь, американский читатель найдет его таким, каким он показался мне, когда я читала его на испанском языке — воплощением обширного и сложного предмета и путеводителем по лабиринту, который без проводника вряд ли может быть ясен кому-либо, кроме глубокого знатока изящной словесности; ибо классицизм, романтизм и реализм — это технические термины, и цель современного романа только начинает пониматься даже довольно интеллигентными читателями. В убеждении, что интерес, пробужденный русской литературой, не является эфемерным, и что этот великий, молодой и самобытный народ вышел на мировую арену с делом, которое ему предстоит совершить на глазах у всего мира, я перевела это тщательное, критическое, синтетическое исследование русского народа и литературы на благо моих просвещенных соотечественников.

Ф.Х.Г.

Чикаго, март 1890 г.

СОДЕРЖАНИЕ.

Книга I.

ЭВОЛЮЦИЯ РОССИИ.

I.Scope and Purpose of the Present Essay II.The Russian Country III.The Russian Race IV.Russian History V.The Russian Autocracy VI.The Agrarian Communes VII.Social Classes in Russia VIII.Russian Serfdom

Книга II.

РУССКИЙ НИГИЛИЗМ И ЕГО ЛИТЕРАТУРА.

I.The Word "Nihilism" II.Origin of the Intellectual Revolution III.Woman and the Family IV.Going to the People V.Herzen and the Nihilist Novel VI.The Reign of Terror VII.The Police and the Censor

Книга III.

ВОЗНИКНОВЕНИЕ РУССКОГО РОМАНА.

I.The Beginnings of Russian Literature II.Russian Romanticism.--The Lyric Poets III.Russian Realism: Gogol, its Founder

Книга IV.

СОВРЕМЕННЫЙ РУССКИЙ РЕАЛИЗМ.

I.Turguenief, Poet and Artist II.Gontcharof and Oblomovism III.Dostoiëwsky, Psychologist and Visionary IV.Tolstoï, Nihilist and Mystic V.French Realism and Russian Realism

Книга I.

ЭВОЛЮЦИЯ РОССИИ.

I.

Масштаб и цель настоящего эссе.

Идея написать что-то о России, русском романе и социальных условиях России (все из которых находятся в тесной взаимосвязи друг с другом) пришла мне во время пребывания в Париже, где я была поражена популярностью и успехом, достигнутыми русскими авторами, и особенно романистами. Помню, что это было в марте 1885 года, когда русский роман «Преступление и наказание» Достоевского попал мне в руки и произвел на мой ум глубокое впечатление. Обстоятельства помешали мне тогда продолжить работу над литературным трудом на эту тему; но следующей зимой у меня не было ничего более важного, чем совершить запланированную экскурсию в эту новую область.

Мой интерес был подогрет всеми отчетами, которые я читала у тех, кто сделал то же самое. Все они заявляли, что одна из отраслей русской литературы, та, что процветает сегодня в каждой части Европы, а именно роман, не имеет себе равных ни в одной другой нации, и что столь обсуждаемая тенденция к превосходству правды в искусстве, называемая по-разному реализмом, натурализмом и т. д., существовала в русском романе еще со времен романтического периода, на целую четверть века раньше, чем во Франции. Я также видела, что более утонченная и избранная часть парижской публики, та часть, которая может похвастаться образованным и взыскательным вкусом, покупала и поглощала произведения Тургенева, Толстого и Достоевского с таким же рвением, как произведения Золя, Гонкура и Доде; и было бесполезно приписывать это всеобщее рвение лишь заговору, призванному вызвать зависть и унижение среди мастеров и лидеров натурализма или реализма во Франции, даже если я могу знать, что такой заговор молчаливо существует, как и определенная доля невольной зависти, которую, на самом деле, склонен проявлять даже самый прославленный художник.

Я не игнорирую возражения, которые могли бы быть выдвинуты против поездок в чужие земли в поисках новинок, и я отказалась бы от них, если бы русская литература была лишь одним из многих капризов истощенного парижского воображения. Я очень хорошо знаю, что французская столица — это город новинок, жаждущий экстравагантностей, которые могут развлечь на мгновение и утолить его зевающую скуку, и что этой потребности в развлечении обязана своим успехом школа декаданса (которая недавно пережила такое возрождение и претендует на то, чтобы считать аберрации испанского Гонгоры своим учителем), хотя ей и способствуют некоторый талант и некоторое техническое мастерство. Несколько лет назад я посетила концерт в Париже, где слушала оркестр богемцев, или цыган, странствующих музыкантов из Венгрии. В конце меня спросили мое мнение о них, и я откровенно призналась, что оркестр звучал для меня очень похоже на звон мульих колокольчиков или кошачий концерт; они были лишь немногим более терпимы, чем уличный оркестр моей собственной страны (Испании), и только потому, что это были цыгане, их скрежет можно было вообще выносить. Литературные странности раздуваются и превозносятся некоторыми парижскими критиками точно так же, как богемские музыканты, как, например, японский роман «Верные ронины» и некоторые романтические очерки североамериканского происхождения.

Тем не менее, справедливо признать, что во Франции мания к экзотике имеет похвальную цель и подчиняется инстинкту справедливости. Знать все, ничего не называть чужеродным, предоставлять высшее право человеческого гражданства, право создавать свое собственное искусство и совершать жертвоприношения по своим собственным обрядам и обычаям на алтаре, священном для Красоты, не только великим нациям, но и пришедшим в упадок и малоизвестным — это, безусловно, великодушный поступок со стороны народа, наделенного направляющей энергией; тем более что для этого французам приходится преодолевать определенное капризное тщеславие, которое естественно ведет их к тому, чтобы считать себя не просто первым, но единственным народом.

Но ограничиваясь теперь Россией, я не отрицаю, что к моему любопытству примешивались определенные сомнения относительно ценности ее литературных сокровищ. Однако в ходе моих исследований я обнаружила, что, помимо внутренней ценности ее знаменитых авторов, ее литература должна привлекать наше внимание из-за ее тесных связей с социальными, политическими и историческими проблемами, которые занимают умы Европы сегодня и являются результатами великого революционного движения, если только не будет правильнее сказать, что они вдохновили и направили это движение.

Пользуюсь случаем, чтобы откровенно признаться, что мне не хватает одной почти необходимой квалификации для моей задачи — знания русского языка. Мне было бы легко во время моего пребывания в Париже приобрести, возможно, поверхностное знание его, достаточное, чтобы скрыть мое невежество и позволить мне прочитать некоторые отрывки в поэзии и прозе; но не так легко таким образом досконально выучить язык, который по сложности, великолепному колориту и удивительной гибкости и гармонии может сравниться, по мнению филологов, только с древнегреческим. К чему тогда поверхностное знание, которого было бы недостаточно, чтобы придать моим исследованиям положительный характер и неоспоримый авторитет? Два года были бы не слишком долгим сроком, чтобы посвятить его такому достижению, и за это время могли бы возникнуть новые идеи, другие направления мысли и неожиданные препятствия; возможность была бы упущена, и мой план потерял бы интерес.

Тем не менее, я упомянула о своих сомнениях на этот счет некоторым компетентным лицам, и они согласились, что незнание русского языка, хотя это невежество едва ли является редкостью, было бы непреодолимым препятствием, если бы я предложила написать дидактический трактат о русской литературе, вместо быстрого обзора или простого очерка в форме одного-двух скромных эссе. Они добавили, что лучшие русские книги переведены на французский или немецкий языки, и что на этих языках, а также на английском и итальянском, было опубликовано несколько способных и умных работ, касающихся московитской литературы и институтов, достаточно прочных оснований, на которых можно строить мои усилия.

Можно сказать, и вполне справедливо, что если я не могла выучить язык, я могла бы по крайней мере совершить поездку в Россию и, подобно мадам де Сталь, когда она открыла своим соотечественникам культуру чужой страны, увидеть места и людей своими собственными глазами. Но Россия не за углом, и женщины моей страны, хотя и не трусливы, не привыкли путешествовать так бесстрашно, как, например, женщины Великобритании. Я часто завидовала удаче того умного шотландца, Маккензи Уоллеса, который исследовал всю империю России, ездил на санях по ее замерзшим рекам, болтал с крестьянами и попами, спал под палатками кочевых племен и делил с ними предложенное угощение из ферментированного кобыльего молока, единственного деликатеса, который могла предложить их патриархальная гостеприимность. Но я признаю свои недостатки и могу лишь надеяться, что кто-то более квалифицированный, чем я, возьмется за эту несовершенную и предварительную попытку и продолжит ее.

Я попыталась восполнить из других источников то, чего мне не хватало. Я не только прочитала все, что было написано о России на всех языках, которыми владею, но и общалась с русскими писателями и художниками, и отмечала мнения хорошо информированных лиц (которые, однако, часто, скажем в скобках, лишь запутывали меня своими различиями и противоречиями). Большая часть книг (список которых я привожу в конце) была мне едва ли полезна, и я читала их исключительно из соображений литературной честности. Чтобы избежать постоянных ссылок, я предпочитаю сразу же сказать о тех, которые я использовала в основном: работа Маккензи Уоллеса под названием «Россия» изобилует практическим пониманием и оценкой; «Империя царей» Анатоля Леруа-Болье — это глубокое, точное и законченное исследование, признанное таковым даже самими русскими в их самых справедливых и спокойных суждениях; «Россия, политическая и социальная» Тихомирова ясна и понятна, хотя и довольно радикальна и страстна, как и следовало ожидать от работы изгнанника; «Русский роман» Мельхиора де Вогюэ — это критическое исследование несравненной тонкости, хотя я не всегда соглашаюсь с его выводами. Из этих четырех книг, к которым я бы добавила замечательную «Историю России» Рамбо, я черпала обильные порции; и, упомянув их, я могу обойтись без дальнейших ссылок на них.

II.

Русская страна.

Если мы рассмотрим нынешнее состояние европейских наций, мы заметим решительный спад политической лихорадки, которая возбуждала их примерно с конца прошлого века до середины нынешнего. Завоевание прав, которых желали больше, чем ценили, сменилось определенным спокойствием, почти застоем у некоторых. Идея социалистических реформ мрачно и угрожающе обсуждается в массах, время от времени открыто заявляя о себе забастовками и беспорядками; но, с другой стороны, средние классы почти повсюду жаждут долгой передышки, чтобы насладиться новыми социальными условиями, созданными ими самими и для самих себя. Средние классы представляют собой наибольшую интеллектуальную силу; они добровольно (из эгоизма, благоразумия или безразличия) ушли с активных политических полей и отказались от дальнейших усилий в области экспериментов; искусство и литература, которые в основном являются делом состоятельных людей, протестуют против этого ухода и, теряя все социальные связи, становятся точно так же изолированными.

Франция обладает в данный момент той формой правления, к которой она так долго и судорожно стремилась; однако она не нашла в ней того рода благополучия, которого желала больше всего — того промышленного и экономического процветания, того желанного удовлетворения и компенсации, которые должны были вернуть Петуху Брена восстановить его блестящие шпоры и алый гребень. Она в мире, но сомневается в себе, всегда боясь снова увидеть вандализм Коммуны и катастрофы прусского вторжения. Италия, объединенная и восстановленная, не вернула себе место европейской державы, и, восставая из своего славного пепла, не может оживить прах героев, великих полководцев и возвышенных художников, которые лежат под ее памятниками. И не только латинские нации находятся в более или менее тревожном ожидании будущего. Если Франция установила свою столь желанную республику, а Италия осуществила свое объединение, Англия также вкусила все плоды парламентской системы, передала свою энергию великолепным колониям, преуспела в том, чтобы запечатлеть свои политические доктрины и свои позитивные идеи жизни на всем континенте; в то время как Германия получила военное превосходство и объединение отечества, некогда расчлененного феодализмом, а также осуществление старой тевтонской мечты о цезарианской власти и императорском троне — мечты, лелеемой со времен Средневековья. Для саксонских рас час перемен тоже пробил; в некотором смысле они исполнили свои судьбы, они совершили свою историческую работу, и мне кажется, что я вижу их как актеров на сцене, декламирующих заключительные слова своих ролей.

Одним из явных симптомов того, что я описала, мне кажется истощение их творческих сил в области искусства. Какую долю составляет художественная энергия Англии и Германии по сравнению с их политической силой? Никакую. Никакие имена в наши дни не пересекают Ла-Манш, чтобы быть поставленными рядом — я не скажу с Шекспиром и Байроном, но даже с Вальтером Скоттом и Диккенсом; некому носить мантию прославленного автора «Адама Бида», которая была воплощением морального чувства и умеренного реализма своей страны, и в то же время красноречивым свидетелем степени и предела, дозволенных этими двумя тенденциями, обе пуританского происхождения, законам эстетики и поэзии. По другую сторону Рейна дерево Романтизма сухо, хотя его корни погребены в таинственном подпочвенном слое легенд, и под его ветвями проходят и возвращаются герои баллад Бюргера и Гёте, а внутри его листвы кристаллизуется блестящая диалектика Гегеля. Проще говоря, Германия сегодня не производит ничего внутри себя, особенно если мы сравним это «сегодня» с недалеким «вчера».

Но я хотела бы быть менее общей и изложить свою мысль более ясным образом. В мои намерения не входит приносить в жертву алтарю моей темы гений всей Европы. Я охотно признаю, что в каждой нации есть писатели, достойные отличия и похвалы, и не только в нациях первого ранга, но и в некоторых второго и третьего, как свидетельствуют те из Португалии, Бельгии, Швеции, современной Греции, Дании и даже Румынии, которая может похвастаться коронованной писательницей, чрезвычайно талантливой и симпатичной. Я просто говорю — и проницательному читателю мне нужно привести лишь несколько причин, почему — что легко различить период, в который народ, не будучи фактически бесплодным и даже проявляя относительно некоторую плодовитость, которая может обмануть поверхностного наблюдателя, все же перестает производить что-либо мужественное и подлинное, или обладать жизненными и творческими силами.

К этому общему правилу я считаю Францию исключением, ибо она действительно единственная нация, которая со времени окончания периода Романтизма видела какое-либо спонтанное литературное произведение, достаточно великое, чтобы пересечь и повлиять на всю Европу — явление, которое нельзя объяснить простым фактом общего использования французского языка и обычаев. Будет понятно, что я имею в виду возникновение и успех Реализма, и что я говорю о нем в широком смысле, не ограничивая свои мысли главными умами, но рассматривая его в целом, от его происхождения до его новейших разветвлений, от его предшественников-энциклопедистов до его последних отголосков, пессимистов, декадентов и других фанатиков. Глядя на то, что называют французскими натуралистами или реалистами в группе, как на единство, которое стирает детали, я не могу отказать Франции в славе представления миру во второй половине этого века литературного развития, которое, даже если оно несет в себе зародыши дряхлости и ветхости (а именно, сам материализм, который является его философской основой, сами его крайности и преувеличения, и его эрудированный и рефлексивный характер, качество, которое, однако, незаметно, но тем не менее совершенно доказуемо), все же показывает также силу ренессанса в своем доблестном утверждении художественной правды, своем рвении в поддержании этого, в вере, с которой оно ищет эту правду, и в эффективности его случайных откровений о ней. Когда партийные чувства несколько утихнут, французский реализм получит должную благодарность за импульс, который он передал другим народам; и не такой уж прискорбный импульс, ибо нации, наделенные прочными национальными традициями, всегда знают, как придать форму и вид всему, что приходит к ним извне, и только те примут завершенное искусство, у которых отсутствуют истинные условия национальности, даже если они фигурируют как государства на карте.

В мире есть два великих народа, которые не находятся в том же положении, что латинские и саксонские нации Европы — два народа, которые еще не положили свои камни в историческое здание мира. Это великая трансатлантическая республика и колоссальная славянская империя — Соединенные Штаты и Россия.

Какое художественное будущее ожидает молодой североамериканский народ? Эта страна материальной цивилизации, свободная, счастливая, с мудрыми и практическими институтами, с великолепными природными ресурсами, с процветающей торговлей и промышленностью, этот народ, такой молодой, но такой энергичный, приобрел все, кроме акклиматизации на своей обширной и плодородной территории цветка красоты в искусстве и литературе. Ее литература, в которой такие имена, как Эдгар По, сияют всемирным блеском, является лишь продолжением английской литературы, и не более того. Чего бы эта страна не отдала, чтобы увидеть внутри себя славное обещание того духа, который произвел Мурильо, Сервантеса, Гёте или Мейербера, в то время как она покрывает золотом полотна посредственных художников Европы!

Но чтобы искусство и литература национального характера могли быть спонтанными, народ должен пройти через две эпохи — одну, в которой с течением времени мифы и герои прежних дней принимают представительный характер, а ранние верования и стремления, еще не определенные рефлексией, принимают форму в народной поэзии и легендах; другую, в которой после периода обучения народ восстает и стряхивает внешнюю корку искусственности, и начинает сознательно строить свое собственное искусство на основе своих никогда не забытых традиций. Соединенные Штаты родились уже взрослыми. Они никогда не проходили через облачную страну мифа; им совершенно не хватает того рода народной поэзии, которую сегодня мы называем фольклором.

Но когда нация несет в себе это мощное и плодовитое семя, рано или поздно оно прорастет. Народ может молчать долгие годы, века, но при первых лучах своего рассветного будущего он запоет, как сфинкс Египта. Россия — полное доказательство этой истины. Пожалуй, ни одна другая нация никогда не видела, чтобы ее эстетическое развитие разворачивалось так бесперспективно, так стесненно и так заторможенно. Жесткие и несгибаемые одежды французского классицизма сжимали дух ее национальной литературы почти до удушья; немецкий романтизм с начала этого века господствовал там триумфально больше, чем в любой другой стране. Но вопреки стольким препятствиям, гений России проложил себе путь, и сегодня предлагает нам зрелище, которое другие нации могут сравнить только со своей прошлой историей; а именно, внезапное откровение национальной литературы.

Я не намерена пророчить другим неисправимую стерильность или декаданс; я просто ограничиваюсь тем, что отмечаю один факт: Россия в данный момент — единственная молодая нация в Европе, последняя, прибывшая на пир. Остальные живут своим прошлым; эта же отправляется сейчас стремительно завоевывать будущее. Над Россией проходят в настоящее время часы рассвета, золотые дни, времена, которые через некоторое время будут называться классическими; некоторые даже из тех людей, которых грядущие поколения назовут своими славными предками, живут сейчас. Я настаиваю на этом взгляде, чтобы объяснить любопытство, которое эта империя Севера вызвала в Европе, а также объяснить, почему так много вдумчивого и серьезного изучения и внимания уделяется России всеми иностранцами; в то время как каждая книга или статья о такой стране, как Испания, например, полна стольких небрежных и поверхностных ошибок. Тот элегантный и тонкий автор, Вогюэ, в написании о Льве Толстом говорит, что этот русский романист настолько велик, что кажется, будто он принадлежит к мертвым — имея в виду выразить таким образом мысль, что масштаб гения Толстого аннулирует законы временной критики, по которым мы привыкли видеть славу наших современников меньше или больше, чем реальность. Я бы применила фразу Вогюэ к русской национальной литературе в целом. Хотя я вижу, как она возникает перед моими собственными глазами, все же я рассматриваю ее среди ореола престижа, которым пользуются только вещи, которые были.

Действительно, нигде нет ничего подобного. Современный феномен возрождения местных литератур и повторного появления забытых или ассимилированных рас не имеет аналогии с этим русским движением; ибо помимо того факта, что первое представляет собой протест расового индивидуализма против доминирующих национальностей, а второе, напротив, несет печать сильного единства чувств (которое отличает Россию), следует иметь в виду, что местные литературы реакционны сами по себе — восстановители традиций, более или менее забытых и упущенных из виду — в то время как русская литература — это инновация, которая принимает прошлое не как свой идеал, а как свой корень.

Я слышала, как Эмиль Золя говорил с его обычной простотой, что между его собственным духом и духом русского романа было что-то вроде дымки. Этот серый пар может быть эффектом северного тумана, который так удушлив для латинских мозгов, или это может быть связано с эксцентричностью, которая иногда создает произведение, полностью независимое от принятых социальных понятий и исторических факторов. Чтобы рассеять эту дымку, этот туман, я должна посвятить часть этого эссе изучению расы, природных условий, истории, институтов, социального и политического состояния России, особенно той революционной эфервесценции, известной как Нигилизм. Без такого предварительного изучения я едва ли могла бы дать какое-либо представление об этом литературном явлении.

Давайте же пересечем русскую границу и войдем в ее колоссальный простор, не будучи слишком смущенными его размером, который, говорит Гумбольдт, больше, чем диск полной луны. Действительно, когда мы бросаем взгляд на карту, воображение отказывается верить или представить, что столь обширная территория может составлять только одну нацию и подчиняться только одному человеку. Мы поражены ее географической величиной, и чувство уважения невольно входит в ум, вместе с инстинктивным убеждением, что Бог не моделировал тело этого Титана, не имея в виду для него какую-то восхитительную историческую судьбу, которая должна быть достигнута тонкой дипломатией Провидения. Поистине, это дело рук Божьих, как доказывается ее прочным единством — географическим, а также этнографическим — и ее продолжительностью как независимой империи. Россия — это не искусственное скопление, ни федерация государств — каждое с отдельной внутренней жизнью и традициями — результат завоевания или необходимости сопротивления общему врагу; ибо хотя борьба против кочевых азиатов, возможно, способствовала укреплению ее союза, именно Природа предрасположила ее к общности стремлений и политическому существованию. Есть острова, как Сицилия, полуострова, как Испания, чья территория, хотя и такая маленькая, гораздо легче подразделяется, чем Россия, которая не пересекается никакими горными цепями и которая повсюду соединена реками — водными путями сообщения. Обширная поверхность России похожа на кусок ткани, который разворачивается повсюду одинаково, бесшовный и ровный. Северные регионы, которые производят лес, не могут существовать без южных регионов, которые производят зерновые; две половины России дополняют друг друга; нигде нет никакого представления о провинциализмах, которые изъедают испанский полуостров; и несмотря на внушительную величину нации, которая на первый взгляд казалась бы обязательно разделенной на разные, если не враждебные провинции, особенно самые отдаленные, сплоченность настолько сильна, что вся Россия считает себя не столько государством, сколько семьей, подчиненной закону отца; и Отцом они называют, с нежной фамильярностью, Самодержца всех Россий. Даже сегодня имя знаменитого Мазепы, который пытался отделить Украину от России, является термином оскорбления в украинском диалекте, и его имя проклинается в их храмах. Этому возвышенному чувству Россия обязана той национальной независимостью, которую другие славянские народы потеряли.

III.

Русская раса.

Не является препятствием для московитского единства то, что внутри него есть два совершенно противоположных элемента, а именно германский и семитский. Влияние немцев примерно так же раздражает русских, как влияние фламандцев раздражало испанцев при Карле V. Их лелеют и защищают правительство, особенно в прибалтийских провинциях, в то время как русские обвиняют их в том, что они ввели две мерзости — бюрократию и деспотизм. Но еще более раздражающим для русского является еврей-ростовщик, который со времен Средневековья присосался, как пиявка, к производителю и потребителю, и который, если не берет или не дает в долг, просит милостыню; а если не просит, ведет какое-то подозрительное дело. Нация внутри нации, евреи иногда становятся жертвами народной ненависти; обычно кроткие русские иногда восстают в внезапном гневе, и газеты сообщают нам ужасные отчеты о нападении и убийстве евреев.

Русское национальное единство не основано, однако, на общности расы; напротив, нигде на земном шаре расы и племена не более многочисленны, чем те, что распространились по этой безграничной территории, как волны моря; и как прилив смывает следы каждой предыдущей волны и выравнивает песчаную поверхность, эти различные расы продолжали наслаиваться, каждая забывая о своем различном происхождении. Те, кто изучает русскую этнографию, называют ее хаосом и заявляют, что по крайней мере двадцать слоев человеческого аллювия существуют только в европейской России, не считая эмиграций доисторических народов, чьи имена потеряны в забвении. И все же из этих разнообразных рас и происхождений — скифов, сарматов, кельтов, германцев, готов, татар и монголов — произошел наиболее однородный народ, наиболее прочное слияние, мало склонное к тому, чтобы дорожить древними правами и проигранными делами. Географическое единство вытеснило этнографическое разнообразие и создало моральное единство, более сильное, чем все остальные.

Когда так много рас распространяются по одной стране, становится необходимым и неизбежным, что одна будет осуществлять суверенитет. В России этой направляющей и доминирующей расой был славянин, не из-за численного превосходства, а из-за более высокого характера, более приспособленного к европейской цивилизации, и, возможно, в силу своей способности к расширению. Сравните этнографические карты России в девятом и девятнадцатом веках. В девятом славяне занимают пятно, которое едва ли составляет пятую часть европейской России; в девятнадцатом пятно распространилось, как масло, покрывая две трети русской карты. И по мере того, как славянское наводнение продвигается, низшие расы отступают к замерзшему полюсу или пустыням Азии. Когда монах Нестор написал первое описание России, славяне жили, окруженные литовцами, турками и финнами; сегодня их число превышает шестьдесят миллионов душ.

Таким образом, еще раз доказано, что арийской расе, естественно и без насилия, зарезервировано превосходство в современной цивилизации. Тысячу лет назад северная Россия была заселена финскими племенами; еще в более недавние времена азиатский рыбак забрасывал свои сети там, где сейчас стоит столица Петра Великого; и все же без какой-либо войны на истребление, без какой-либо эмиграции масс, без преследований или лишения законных привилегий, аборигенные финны утихли, были поглощены — стали русифицированными, одним словом.

Это не удивительно, возможно, для нас, кто верит в абсолютное превосходство индоевропейской расы, благородной, высокомыслящей, способной к самым возвышенным и глубоким концепциям, возможным для человеческого интеллекта. Я могу сказать, что русская этнографическая эволюция может быть сравнена с эволюцией моей собственной страны, если мы можем доверять недавним и хорошо подтвержденным теориям. Самые отдаленные народы России были, как и народы Испании, туранского происхождения, с плоскими лицами и высокими скулами, говорящие на мягко текучем языке; и по сей день, как и в Испании также, можно увидеть в некоторых физиономиях ясные следы старой крови, несмотря на преобладание вторгающегося арийца. В Испании, возможно, аборигенный туранец не оставил доказательств интеллектуальной остроты потомству, и знаменитые баскские песни и легенды о Лело и Альтобискаре могут оказаться просто умными современными трюками имитации; но в России финский элемент, чье влияние еще ощущается, показывает большие творческие силы. Одной из самых богатых народных литератур, известных исследованиям фольклора, является эпический цикл Финляндии под названием Калевала, который сравнивается с санскритскими поэмами древности.

Известный кастильский писатель, отсутствующий в настоящее время в своей стране, в письме ко мне частным образом со своими мнениями о России сказал, что цивилизация, которую мы созерцаем, была создана, насколько это касается ее хороших сторон, исключительно средиземноморской расой, живущей вокруг того моря вдохновения, которое простирается от Геркулесовых столпов до Тира и Сидона; того моря, которое породило пророков, воплощенных богов, великих полководцев и мореплавателей, архифилософов и гениев человечества. Недавно самый знаменитый из наших ораторов возбудил в Париже некоторые греко-латинские манифестации, чья политическая своевременность не относится к делу прямо здесь, но чье этнографическое значение, стремящееся разделить Европу на северных варваров и цивилизованных латинских людей — точно так же, как это случилось при падении Римской империи — не приносит мне никакой пользы. Кто стал бы слушать без протеста в наши дни знаменитое высказывание, что Север дал нам только железо и варварство, или читать спокойно восклицание Гренвилла Мюррея в приступе британского патриотизма: «Россия распадется на тысячу кусков, обычная судьба варварских государств!» Интеллект слушателей был бы оскорблен, ибо они вспомнили бы роль, сыгранную в универсальной цивилизации германцами и саксами — Германией, Голландией, Англией; но ограничиваясь предметом, находящимся в руках, я не могу поверить тем, кто дразнит славянина тем, что он варвар, когда он такой же ариец, потомок Иафета, как латинянин, происходящий так же, как он, из священных источников, рядом с которыми лежала колыбель человечества, и где оно впервые получило откровение света. Зная их происхождение, должны ли мы судить славянина так, как греки, современники Геродота, судили скифа и сармата, низводя его навсегда в холодную вечную ночь киммерийских регионов?

Нет ничего удивительного в том, что в разнообразных судьбах этой великой индоевропейской семьи рас, если кельт рано вышел на передний план, славянин пришел соответственно поздно. Кто может объяснить причины этого разнообразия судьбы между двумя ветвями, которые больше всего напоминают друг друга на этом великом дереве?

В изучении русских сочинений я часто удивлялась сходству характера, обычаев и способов мышления русского мужика с таковыми у крестьян Галисии (северная Испания), моей родной провинции. Затем я прочитала у различных авторов, что славянин больше похож на кельта, чем на других своих предков, каковое наблюдение одинаково хорошо применимо к моему собственному народу. Возможно, кельт принес в Испанию и Францию первые семена цивилизации; но превосходство грека и латинянина стерло следы той примитивной культуры, которая не оставила нам письменных памятников. Более удачлив славянин, последний, кто приложил руку к великой работе, ибо он уверен, что оставит следы своих ног на песках времени.

Неоспоримо, что он пришел поздно на мировую арену, и после того, как века вдохновения и блестящего исторического действия прошли. Иногда кажется теперь, будто мозг мира потерял свою свежесть и пластичность, будто каждая возможная фаза цивилизации была увидена в Греции и Риме, Средневековье и Ренессансе, и в научном и политическом развитии наших собственных дней. Но отсталость русского была вызвана не врожденной неполноценностью расы; его быстрота и способности очевидны, и достаточным доказательством этого является богатое сокровище народной поэзии, которое можно найти среди народов славянской крови — сербов, русских и поляков. Такое свидетельство неопровержимо и является для групп народов тем же, чем членораздельная речь для индивида в зоологической шкале. То, чем являются романсеро для испанца, былины для русского — огромная коллекция песен, в которых народ увековечил память о лицах и событиях, неизгладимо выгравированных в их воображении; обильный источник, живой фонтан, куда будущие барды России должны вернуться, чтобы испить оригинальности. То, что поэма о Сиде представляет для Испании, и Песнь о Роланде для Франции, символизируется для русского Песнью о полку Игореве, работой какого-то анонимного Гомера — пантеистический эпос, пропитанный изобилующим и почти подавляющим чувством реализма, которое, кажется, преобладает в литературном гении России.

История — и я использую это слово в самом широком смысле, известном нам сегодня — выдвигает некоторые нации вперед, как латинян, например; других, как славян, она удерживает, сдерживая их инстинктивные усилия заставить себя услышать. Мы привыкли говорить, что Россия — азиатская страна, и что русский — татарин с тонким слоем европейского лоска. Монгольский элемент должен, безусловно, учитываться в изучении московитской этнографии, несмотря на верховенство византийского и татарского влияния, и чтобы понять Россию. Во внутренних районах европейской России уродливого калмыка все еще можно увидеть, и кто может сказать, сколько капель азиатской крови течет в жилах некоторых из самых прославленных русских семей? И все же внутри этого вопроса о чистоте расы лежит научный и социальный quid, легко доказуемый согласно недавним поразительным биологическим теориям, и только бездумный осудит старых испанцев за их усилия доказать свою кровь свободной от какого-либо пятна мавра или еврея. Россия, с ее двойственной природой европейской и азиатской, кажется принцессой из сказки, превращенной в камень злым колдуном, но восстановленной в своей естественной и живой форме магическим словом какого-то доблестного рыцаря. Ее лицо, ее руки и ее прекрасная фигура уже теплые и живые, но ее ноги все еще неподвижны, как камень, хотя девица борется за полноту реанимации; точно так же Императорская Россия стремится стать полностью европейской, освободиться от азиатской инерции сегодня.

Помимо неоспоримого азиатского влияния, мы должны рассматривать экстремальный и жестокий климат как одну из причин ее отсталости. Молодая цивилизация процветает под мягким небом, рядом с синими морями, чьи мягкие волны омывают конечности новорожденной богини. Там, где Природа плохо обращается с человеком, ему нужно вдвое больше времени и труда, чтобы развить свое призвание и склонности. Для нас, из более умеренной зоны, описание сурового и подавляющего климата России так же полно ужасов, как Ад Данте. Формирование земли только добавляет к тяжелым условиям атмосферы. Россия состоит из серии равнин и плоскогорий без гор, без морей или озер, достойных этого названия — ибо те, что омывают ее берега, считаются едва ли судоходными. Единственные фрагменты горной системы известны под общим и выразительным термином «урал», означающим пояс; и в правду, они служат только для того, чтобы опоясать всю территорию. Для жителя внутренних районов вид горной страны совершенно нов и удивителен. Почти все русские поэты и романисты, сосланные на Кавказ, нашли неожиданный источник вдохновения в панораме, которую горы открывали их взору. Герой романа Толстого «Казаки», прибыв на Кавказ впервые и оказавшись лицом к лицу с горой, стоит немой и пораженный ее возвышенной красотой.

«Что это?» — спросил он возницу своей телеги.

«Гора», — следует безразличный ответ.

«Какая красивая вещь!» — восклицает путешественник, наполненный энтузиазмом. «Никто дома не может представить ничего подобного!» И он теряет себя в созерцании покрытых снегом гребней, поднимающихся внезапно над поверхностью степей.

Океаны, которые лежат на границах России, не посылают освежающих бризов над ее обширным континентальным простором, ибо Белое море, Арктика, Балтика, а иногда и Каспий часто скованы льдом, в то время как волны Азовского моря мутны от ила болот. Также Россия не наслаждается мягким влиянием Гольфстрима, чьи последние благотворные волны оседают на берегах Скандинавии. Ветры из арктического региона проносятся над всей поверхностью беспрепятственно всю зиму, в то время как коротким летом огненное дыхание центральноазиатских пустынь, катящееся по безлесным степям, приносит невыносимую жару и опустошительную засуху. За Астраханью ртуть замерзает зимой и лопается на летнем солнце. Под жесткими складками своего зимнего савана Россия спит сном смерти долгие месяцы подряд, и на ее безжизненное тело медленно и беззвучно падают «белые перья», о которых говорит Геродот; земля становится мрамором, воздух — ножом. Покрытая снегом страна — красивое зрелище, когда рассматривается через стереоскоп или из комфортных глубин обитых мехом, быстро скользящих саней; но снег — ужасный противник человеческой активности. Если его эффекты не так рассеивают, как чрезмерная жара, он тем не менее щиплет душу и парализует тело. В экстремальных климатах человеку приходится нелегко, и Природа доказывает высказывание Гёте: «Она окутывает и управляет нами; мы неспособны бороться с ней, и точно так же неспособны ускользнуть от ее тиранической власти». Грозная в своем зимнем сне, Природа кажется еще более деспотичной, возможно, в своем яростном воскресении, когда она ломает свои ледяные прутья и переходит сразу от летаргии к почти свирепой и неистовой жизни. Весной Россия — это извержение, сюрприз; дни удлиняются с магической быстротой; растения распускаются, и плоды созревают, как будто по волшебству; ночь почти не наступает, но вместо этого сумеречный свет падает на землю; растительность разрастается, как будто с нетерпением, зная, что ее сезон счастья будет коротким. Великий писатель Николай Гоголь изображает весну в русских степях следующими словами:

Ни один плуг еще не бороздил бескрайние волны этой дикой растительности. Лишь необузданные стада прокладывали путь сквозь эту непроходимую глушь. Лик земли подобен морю золотистой зелени, распадающемуся на тысячи оттенков. Среди тонких сухих веток высоких кустарников вьются васильки — синие, пурпурные и красные; дрок воздвигает свою пирамиду из желтых цветов; пучки белого клевера усеивают темную землю, и под их скудной тенью скользит проворная куропатка с вытянутой шеей. Щебет птиц наполняет воздух; пустельга неподвижно зависает в вышине, или бьет крыльями по воздуху, или с пронзительным взором пикирует на добычу. Вдали слышится резкий крик стаи диких уток, парящих, словно темное облако, над каким-то озером, затерянным или невидимым в бескрайности равнины. Степная чайка поднимается ритмичным движением, купая свое блестящее оперение в лазурном воздухе; вот она уже лишь крошечная точка вдали, вновь сверкает белизной и яркостью в лучах солнца, а затем исчезает. Когда начинают сгущаться сумерки, в степях воцаряется полная тишина; вся их ширь пылает под последними жаркими лучами; быстро темнеет, и длинные тени покрывают землю, словно темный погребальный покров тусклого и однородного зеленого цвета. Затем густеют испарения; каждый цветок, каждая травинка источают аромат, и вся равнина пропитана благоуханием. Звонко стрекочут сверчки... Ночью звезды смотрят на спящего казака, который, если откроет глаза, увидит степи, озаренные искрами света — светлячками. Иногда темные глубины неба освещаются огнями среди сухого тростника, окаймляющего берега маленьких рек и озер, и длинные вереницы лебедей, летящих на север и становящихся видимыми в этом призрачном свете, кажутся полосами красного цвета, пересекающими небо.

Не кажется ли нам, что в этом описании мы видим рост этой порывистой, пылкой, спазматической жизни, подстегиваемой к быстрому созреванию осознанием собственной краткости?

Не принимая полностью теорию Монтескье о климате, можно с уверенностью признать, что в ней содержится большая доля истины. Несомненно, что влияние климата накладывает условия на художественное развитие человека, заставляя его пристально следить за явлениями природы, сменой и контрастом времен года, и помогает развить в нем тонкое живописное чувство пейзажа, как это происходит в случае с русскими писателями. В нашей умеренной зоне мы можем жить в относительной независимости от внешнего мира, почти не ощущая перехода от лета к зиме. Нам не приходится бороться с атмосферой; мы дышим ею, мы парим в ней. Возможно, по этой причине в нашей (испанской) литературе мало хороших мастеров пейзажа, а наши поэты-описатели довольствуются избитыми и шаблонными фразами о заре и закате. Но, отложив в сторону эту параллель, которая, возможно, грешит излишней тонкостью, я скажу, что согласна с теми, кто приписывает русскому климату заметное влияние на формирование русского характера, институтов и истории.

Укутанный в снега и бичуемый северным ветром, славянин ведет бесконечную битву; он строит себе легкие сани, с помощью которых заставляет замерзшие реки служить себе; он сдирает с животных их мягкие шкуры, чтобы укрыться самому; чтобы приучить свое тело к резким переходам и изменениям температуры, он парится в горячем пару, обливается холодной водой, а затем хлещет себя веревочным кнутом, и если чувствует предательную вялость в крови, то растирает и катает свое тело в снегу, ища здоровья и стимула у самого своего врага. Но как бы сильны ни были его способность к реакции и моральная энергия, посадите этого человека, переутомленного и измученного, у приветливого огня, в тишине плотно закрытой избы, имея под рукой кувшин кваса или водки (ужасной огненной воды, более жгучей, чем любая другая), и, повинуясь настоятельной потребности долгого и жестокого холода, он проваливается в пьяный сон, его чувства притупляются, а мозг одолевает дремота. Не требуйте от него настойчивой деятельности немца и не говорите с ним об общественной жизни, которая свойственна латинскому уму. Кто может представить себе форум, оракула, трибуну в России? Изучите воздействие сурового неба на южный ум в «Элегиях» Овидия, сосланного в Понт; его повторяющиеся жалобы вызывают глубокую жалость, подобно писку больной птицы, съежившейся на резком ветру. Величайший страх поэта — что его кости могут лечь в сарматскую землю; он, латинский сластолюбец, сын народа, который желает своим умершим, чтобы земля была им пухом, содрогается при мысли о холоде за гробом, когда думает, что его останки могут однажды быть покрыты этой ледяной почвой.

Славянин — жертва своего климата, который расслабляет его мышцы и омрачает дух. Славянину, говорят те, кто хорошо его знает, не хватает цепкости, твердости; он гибок и изменчив в своих впечатлениях; так же легко увлекается, как и становится равнодушным; колеблется между противоположными выводами; быстро усваивает иностранные идеи; так же быстро избавляется от них; склонен к мечтательной лени и безмолвным грезам; подвержен крайностям экзальтации и упадка духа; по сути, очень напоминая климат, к которому он вынужден приспосабливаться. Не стоит и говорить, что это описание, как и любое другое, претендующее на то, чтобы подытожить характеристики всего народа, должно иметь многочисленные исключения не только в отдельных случаях, но и в целых группах внутри русской национальности: южанин будет более живым и подвижным; москвич (те, кто по праву отвечает этому имени) — более достойным и стабильным; финн — серьезным и трудолюбивым, подобно швейцарцу, на положение которого его собственное несколько похоже. В каждой нации есть психический, как и физический тип, которому рядовые представители более или менее соответствуют, и лишь при пристальном рассмотрении замечаешь различия. Влияние тропиков на человеческий род никогда не отрицалось; мы вынуждены признать и влияние полюса, который, будучи благотворным в тех землях, что не слишком к нему близки, укрепляя и тела, и души и производя на свет тех целомудренных и крепких варваров, которые стали возродителями дряхлой Империи, все же, будучи слишком близким, разрушает, уничтожает. Кто может сомневаться в воздействии снега на русский характер, когда на основании достоверных данных и статистики утверждается, что порок пьянства возрастает прямо пропорционально градусам широты? Есть прекрасный русский роман «Обломов» (о котором я еще скажу позже), который более поучителен, чем длинная диссертация. Апатия, специфически русская изнеженность героя затмевает вялость самого ленивого креола, с той разницей, что в случае со славянином работают мозг и воображение, а его тело, если хорошо укутано, способно наслаждаться воздухом не такой уж невыносимой температуры.

Не только суровость климата, но и облик внешнего мира оказывает заметное влияние на характер. Овидий в изгнании сетовал на то, что приходится жить там, где поля не приносят ни плодов, ни сладкого винограда; он мог бы добавить, если бы жил в России, что поля здесь все одинаковы, где глаз не встречает разнообразия, чтобы привлечь и порадовать его. Кастилия плоская и монотонная, как Россия, но там небо компенсирует наготу земли, и нельзя быть печальным под этим бирюзовым куполом. В России темный небосвод кажется свинцовым сводом, а не шелковым балдахином, и давит на грудь. Единственное, что разнообразит необъятный простор земли, — это великие реки и широкие пояса или зоны земли, которые можно разделить на северные, покрытые лесами; черноземные земли, которые были житницей империи с незапамятных времен; пахотные степи, так прекрасно описанные Гоголем, подобные американским прериям, земля диких лошадей русского героического века; и, наконец, песчаные степи, бесплодные пустыни, населенные лишь кочевыми пастухами и их стадами. По всему этому огромному телу четыре крупные артерии несут живительные воды: Днепр, который принес в Россию культуру древней Византии; Нева, на берегах которой стоит столица ее современной цивилизации; Дон, легендарный и романтический; и Волга, великая Матушка-Волга, чудесная река, чьи воды дают самую вкусную рыбу в мире. Без преимущества этих рек, чье обилие вод почти сравнимо с океаном, равнины России были бы необитаемы. Земля, земля повсюду, океан земли, однообразие почвы, никаких скал, никаких холмов, так что камень в России почти неизвестен. Санкт-Петербург был первым городом, построенным не целиком из дерева, и аксиома гласит, что русские дома, как правило, горят раз в семь лет. Эта тусклость и запустение облика природы, конечно, должны влиять на мозг и воображение и, следовательно, должны отражаться в литературе, где меланхолия преобладает даже в сатире и откуда проистекает склонность к пессимизму и своего рода религиозная преданность, окрашенная страданием и печалью. Леность, фатализм, непостоянство — вот пороки русского характера; смирение, терпение, доброта, терпимость, кротость — его лучшие качества. Его пассивное смирение может легко превратиться в героизм; и граф Лев Толстой в своем военном повествовании «Севастопольские рассказы» и романе «Война и мир» изучает и удивительно точно изображает эти черты национальной души.

IV.

Русская история.

История была для России столь же суровой и враждебной, как и природа. Беглого взгляда будет достаточно, чтобы убедиться в этом, и в мои цели не входит уделять ей более чем незначительное внимание.

Греки, цивилизаторы мира, принесли свою культуру в Колхиду и познакомились с самыми южными частями России, известными как Сарматия и Скифия. Геродот оставил нам подробные описания жителей киммерийских равнин, их нравов, обычаев, религий и суеверий, проводя различие между трудолюбивыми скифами, которые производят и продают зерно, и скифами-кочевниками, казаками, которые, завися от своих пастбищ, не сеют и не работают. Сарматский регион был захвачен и покорен северными славянами, которые, в свою очередь, были завоеваны готами, те — гуннами, и, наконец, на том же поле гунны, аланы и болгары сражались друг с другом за господство. В этот первый смутный период нет исторического очертания той России, которой предстояло быть. Ее подлинная история начинается с события, для нас странного, достоверность которого может подвергаться сомнению исторической критикой, но которое является основой всей традиции относительно происхождения русских институтов; я имею в виду знаменитое послание, отправленное славянами тем норманнским или скандинавским князьям, тем отважным авантюристам, предположительно викингам (но это неважно), гласившее более или менее следующее: «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет; придите княжить и владеть нами».

На фундаменте, заложенном этим странным действием, было построено много весьма оригинальных теорий и философских выводов относительно русской истории; и сторонники самодержавия и старого порядка вещей считают его верным доказательством того, что России было суждено Небом признать абсолютную власть иностранного происхождения и добровольно склониться перед ее спасительным ярмом. Были ли триумфальные правители норманнами, скандинавами или коренными славянами, несомненно, что с их появлением на сцене в качестве элемента военной силы и дисциплинированной организации начинается история России: дату этого иноземного смешения (которая была бы для нас днем траура и позора) Россия сегодня празднует как славное тысячелетие. Героическая Россия возникла с варяжскими или викингскими вождями, и именно этот век дает сюжет для былин; это был девятый век после Христа, в тот самый момент, когда эпическая и романтическая жизнь Испании пробудилась и последовала за Сидом.