«Рейсбрук и мистики»

Далее идет «Книга двенадцати добродетелей», которую Лаврентий Сурий озаглавливает более точно «Tractatus de præcipuis quibusdam virtutibus». В ней отшельник из Грёнендаля, кажется, приложил яростное усилие, чтобы открыть свои телесные очи, и все его мысли переплетены с простотой божественных детей, в зеленых и синих лучах смирения и милосердия, в то время как его проза, которая обычно вполне безлична, оживлена здесь различными советами и практическими вопросами.

Вот фрагмент о смирении:—

«Достичь самого низкого места — значит не иметь больше никакого желания ко злу; и поскольку у нас всегда есть какой-то грех, от которого нужно отказаться, пока мы в этой смертной жизни, мы никогда не достигаем самого низкого места, ибо умереть — значит достичь, не согласно чувствам, а в духовном парадоксе. И если бы кто-нибудь сказал, что быть погруженным в смирение — значит достичь самого низкого места, я бы не стал противоречить его мнению. Но мне кажется, что купаться в смирении — значит купаться в Боге, ибо Бог есть источник смирения, и Он на той же высоте и той же глубине выше и ниже всех мест. И между самоуничижением и достижением самого низкого места, на мой взгляд, есть разница. Ибо достичь самого низкого места — значит не иметь больше никакого желания ко злу, а испытывать самоуничижение — значит быть погруженным в смирение, и это самоаннигиляция в Боге и смерть в Боге. Теперь, у нас всегда есть что-то, от чего нужно отказаться, пока мы живем, а не иметь больше ничего, от чего нужно отказаться, — значит достичь самого низкого места. Вот почему мы не можем достичь самого низкого места. Ибо какой человек был когда-либо столь смиренным, что не мог бы быть еще более смиренным? и кто когда-либо любил столь пылко, что не мог бы любить еще более пылко? Кроме Христа, безусловно, никто. И поэтому давайте никогда не будем удовлетворены, пока находимся в этой умирающей жизни, ибо мы всегда можем стать более смиренными, чем мы есть сегодня. Это самая радостная мысль, что у нас есть столь великий и добрый Бог, что мы никогда не можем воздать Ему достаточного почтения и хвалы. Да, даже если бы каждый отдельный человек мог давать каждое мгновение то, что дается всеми людьми и всеми ангелами. Но если мы погрузимся в смирение, этого достаточно, и мы угождаем Богу Им Самим, ибо в этом погружении мы — одна жизнь в Нем, не согласно природе, а будучи омыты в смирении, потому что через смирение мы спустились ниже нашего творения и мы втекли в Бога, Который есть источник смирения. И там нам ничего не недостает, ибо мы вне себя и в Боге, и нет ни давания, ни получения, ни чего-либо, что можно было бы назвать «там», ибо это ни «там», ни «здесь», но я не знаю где.»

Из той же книги я переписываю следующий отрывок об отрешенности от всех вещей:—

«Теперь, тот, кто нашел Бога таким образом царствующим в нем по Его благодати и кто пребывает в Боге выше меры своей человеческой силы, может оставаться нечувствительным к радости, к горю и к множеству творений. Ибо Бог сущностно присутствует в нем, и он более расположен к интроверсии, чем к экстраверсии; и эта сущность припоминается ему везде, где находится человек; и эта склонность и эта сущность никогда не забываются, если только человек намеренно не отвернется от Бога; и это он не сделает легко, ибо тот, кто испытал Бога таким образом, не может легко отвернуться от Него. Я не говорю, что это никогда не может случиться, ибо никто ни в чем не уверен в этой смертной жизни, кроме определенных откровений.

«Бог берет Своей божественной силой человека, которого Он сущностно наполнил Собой таким образом, и просвещает его во всем, ибо все полно для него божественного наслаждения; ибо тот, кто относит все к славе Божьей, наслаждается Богом во всем, и он видит в них образ Божий. Ибо он берет все из руки Божьей, благодарит Его и хвалит Его во всем, и Бог сияет всегда ярко перед ним, ибо он наблюдает за Богом с пристальным вниманием и никогда добровольно не отворачивается к никчемным вещам. И как только он видит, что повернулся к никчемным вещам, он тотчас отворачивается от них с великой горечью против самого себя, и оплакивает свою неверность Богу, и решает никогда больше не поворачиваться сознательно к никчемным вещам. Ибо все голо и пусто, в чем нет либо славы Божьей, либо блага нашего ближнего, либо нашего собственного спасения. Тот, кто так следит за собой, все меньше и меньше отвлекается, ибо его друг часто присутствует с ним, и это радует его превыше всего. Он подобен тому, кто испытывает жгучую жажду. В своей жажде он не делает ничего, кроме как пьет. Он может думать о многих других вещах, помимо жажды, которая его снедает; но что бы он ни делал, и кем бы он ни был, или о каком бы объекте он ни думал, образ питья не исчезает из его ума, пока он страдает от жажды. И чем дольше длится жажда, тем больше страдание человека. И точно так же с человеком, который любит что-либо столь страстно, что у него нет вкуса ни к чему другому, в то время как ничто действительно не трогает его сердце, кроме того, чем он занят и на чем сосредоточена его любовь. Где бы он ни был, с кем бы он ни оказался, ничто не удаляет от него то, что он столь пылко любит. И он видит во всех вещах образ возлюбленного объекта; и чем больше и мощнее его любовь, тем ярче этот образ присутствует перед ним. Он не ищет покоя и праздности, чтобы он мог наслаждаться им, ибо никакое отвлечение не мешает ему иметь образ возлюбленного, пребывающий всегда с ним.»

Взглянем далее на небольшую работу о «Христианской вере», которой Сурий дает заглавие «De fide et judicio, tractatulus insignis». Ее двадцать страниц образуют своего рода катехизис, великолепный в своей точности, из которого я беру следующий фрагмент о счастье избранных:—

«Мы будем созерцать своими внутренними очами зеркало мудрости Божьей, в котором будут сиять и озаряться все вещи, которые когда-либо существовали и которые могут радовать наши сердца. И мы будем слышать своими внешними ушами мелодию и сладкие песни святых и ангелов, которые будут хвалить Бога в течение вечности. И своими внутренними ушами мы будем слышать врожденное Слово Отца; и в этом Слове мы получим все знание и всю истину. И возвышенный аромат Святого Духа пройдет перед нами, слаще всех бальзамов и драгоценных трав, которые когда-либо были; и этот аромат выведет нас из самих себя, навстречу вечной любви Божьей, и мы вкусим Его вечную благость, слаще всякого меда, и она напитает нас, и войдет в нашу душу и наше тело; и мы будем вечно алкать и жаждать ее, и из-за нашего голода и жажды эти наслаждения и это питание останутся с нами навсегда, вечно обновляемые; и это есть вечная жизнь.

«Мы будем поняты любовью и мы будем понимать любовью, и Бог будет обладать нами, а мы Им в единстве. Мы будем наслаждаться Богом и, соединенные с Ним, мы будем покоиться в блаженстве. И это неизмеримое наслаждение, в том сверхсущностном покое, есть конечный источник блаженства, ибо мы тогда поглощены удовлетворением сверх всякой возможности голода. Голод не может иметь в нем места, ибо здесь нет ничего, кроме единства; все любящие духи здесь уснут в сверхсущностной тьме, и тем не менее они будут жить и бодрствовать вечно в свете славы.»

Далее мы подходим к «Книге сверкающего камня», «De Calculo, sive de perfectione filiorum Dei, libellus admirabilis», как добавляет Сурий. Здесь предмет — таинственный камень, о котором Дух говорит в Апокалипсисе: Et dabo illi (vincenti) calculum candidum, et in calculo nomen novum scriptum, quod nemo scit nisi qui accepit (Откр. ii. 17). Этот камень, согласно монаху из Суаньского леса, есть символ Христа, данный только Его возлюбленным, и подобен пламени, которое изображает любовь вечного Слова. И затем снова у нас есть проблески тех темных теней любви, из которых вырываются непрерывные рыдания света, видимые в ужасных цветах через постепенные расширения созерцания и над странной зеленью несравненной радости. Давайте исследуем этот отрывок:—

«И отсюда следует третий пункт, то есть внутреннее упражнение выше разума и без ограничений; ибо то единение с Богом, которое каждый любящий дух обладал в любви, постоянно притягивает и влечет к самому внутреннему центру своей сущности божественные лица и все любящие духи; и все те, кто любит, чувствуют это притяжение, более или менее, согласно их любви и их святым упражнениям. И тот, кто хранит стражу над этим притяжением и тесно прилепляется к нему, не может впасть в смертный грех. Но созерцатель, который отрекся от своего собственного бытия и от всех прочих вещей, не испытывает выталкивающей силы, потому что он больше не обладает ничем, но пуст от всего; и поэтому он может всегда входить нагим и без образов в тайное место своего духа. Там он видит вечный свет открытым, и в этом свете он чувствует вечное томление к единению с Богом. И он сам чувствует постоянный огонь любви, который желает превыше всего быть единым с Богом. И чем больше он наблюдает за этим притяжением и тем томлением, тем острее он чувствует его; и чем больше он чувствует его, тем больше он желает быть единым с Богом, ибо он жаждет уплатить долг, который Бог призывает его уплатить. Это вечное томление к единению с Богом заставляет дух вечно пылать любовью; но поскольку дух непрерывно продолжает уплачивать свой долг, внутри него происходит постоянное потребление; ибо в освежении единства все духи утомляются в своем труде и чувствуют только поглощение всего в простое единство с Богом. Это простое единство может быть почувствовано и обладаемо никем, кроме тех, кто стоит перед необъятной яркостью и перед любовью, выше разума и без ограничений. В этом присутствии дух чувствует себя постоянно воспламененным любовью; и в этом пыле любви он не находит ни начала, ни конца. И он чувствует себя единым с тем горящим огнем любви. Дух остается всегда в огне в самом себе, ибо его любовь вечна, и он чувствует себя всегда поглощенным в любви; ибо он притягивается к освежению единения с Богом, в котором дух горит любовью. Если он наблюдает за собой, он находит различие и разницу между собой и Богом, но там, где он горит, он чист и не имеет различия, и вот почему он не чувствует ничего, кроме единства; ибо неизмеримое пламя божественной любви поглощает и проглатывает все, что оно окутало в своей сущности.

«И вы можете таким образом понять, что притягивающее единство Божье есть не что иное, как безграничная любовь, которая любяще влечет внутрь, в вечном наслаждении, Отца, Сына и всех, кто живет в любви. И мы желаем гореть и быть поглощенными в этой любви вечно, ибо в ней обретается блаженство всех духов. И поэтому мы все должны основывать свои жизни на бездонной пропасти; мы сможем таким образом спускаться вечно в любви и погружать себя за пределы самих себя в ее неизмеримые глубины; и той же любовью мы будем подниматься и выходить за пределы самих себя в ее непостижимую высоту, и мы будем блуждать в той неизмеримой любви, и она уведет нас в безграничный простор любви Божьей. И там будет поток и истечение за пределы самих себя, в неизвестном удовольствии божественной благости и богатств. Там будет вечное слияние и переливание, поглощение и сверхпоглощение нас самих в славе Божьей. Смотрите, как в каждом из этих сравнений я показал созерцательному уму его сущность и его внутренние упражнения. Но никто другой не может понять меня, ибо никто не может научить созерцанию своего ближнего. Но когда вечная истина открывается духу, он наставляется во всем, что необходимо.»

Я должен по справедливости перевести также многие странные вещи в главах vi., vii. и viii., которые имеют дело с «Разницей между наемниками и верными слугами Божьими», «Разницей между верными слугами и тайными друзьями Божьими» и «Разницей между тайными друзьями и скрытыми сынами Божьими». Здесь действительно кажется, как если бы анахорет из Зеленой Долины погрузился в вещи за пределами этого мира. Но, зайдя уже так далеко, я едва ли могу попытаться сделать это. Мне, однако, должно быть позволено привести следующий фрагмент, который будет последним из этой книги. Он странно прекрасен:—

«Поймите теперь, что это способ прогресса: в нашем движении к Богу мы должны нести свое бытие и все свои дела перед собой, как вечное приношение Богу; и в присутствии Божьем мы предадим себя и все свои дела, и, умирая в любви, мы пройдем за пределы всего творения в сверхсущностное царство Божье. Там мы будем обладать Богом в вечной смерти для самих себя. И вот почему Дух Божий говорит в книге Апокалипсиса: «Блаженны мертвые, умирающие в Господе». По праву действительно Он называет их блаженными мертвыми, ибо они остаются постоянно мертвыми для самих себя и погруженными за пределы своей собственной природы в радующее единство Божье. И они умирают вечно заново в любви, через притягивающее освежение того же единства. Более того, божественный Дух говорит: «Они упокоятся от трудов своих, и дела их идут вслед за ними». В этом конечном существовании, где мы рождаемся от Бога в духовную и добродетельную жизнь, мы несем свои дела перед собой как приношение Богу; но в той безусловной жизни, где мы умираем заново в Боге, в жизнь вечного блаженства, наши добрые дела следуют за нами, ибо они — одна жизнь с нами. В нашем пути к Богу Бог пребывает внутри нас; но в нашей смерти для самих себя и для всех прочих вещей мы пребываем в Боге. Если у нас есть вера, надежда и любовь, мы получили Бога, и Он пребывает в нас со Своими милостями, и Он посылает нас как Своих верных слуг, чтобы соблюдать Его заповеди. И Он призывает нас как Своих таинственных друзей, и мы повинуемся Его советам. Но превыше всего, если мы желаем наслаждаться Богом или испытывать вечную жизнь внутри нас, мы должны подняться далеко над человеческим разумом и войти в Бога через веру; и там мы останемся чистыми, в покое и свободными от всех подобий, поднятыми любовью в открытую наготу мысли. Ибо когда в любви мы умираем для всех вещей, когда в неведении и неясности мы умираем для всякого замечания мира, мы созидаемся и реформируемся вечным Словом, которое есть образ Отца. И в покое нашего духа мы получаем непостижимый блеск, который окутывает и проникает нас, точно так же, как воздух проникается яркостью солнца. И этот блеск — просто безграничное видение и безграничное созерцание. Что мы есть, то мы созерцаем; и что мы созерцаем, то мы есть; ибо наша мысль, наша жизнь и наша сущность тесно соединены с той истиной, которая есть Бог, и подняты вместе с ней. И вот почему в этом чистом видении мы — одна жизнь и один дух с Богом; и это то, что я называю созерцательной жизнью. Соединяясь тесно с Богом через любовь, мы выбираем лучшую часть; но когда мы так созерцаем Бога в сверхсущности, мы обладаем Им всецело. Это созерцание соединено с беспрепятственной внутренней молитвой, то есть с жизнью, в которой земные вещи разрушены; ибо когда мы выходим вне самих себя во тьму и в неограниченную свободу, чистый луч яркости Божьей сияет вечно на нас; мы закреплены в луче, и он влечет нас из самих себя в нашу сверхсущность, пока мы не будем переполнены любовью. И это переполнение любовью всегда сопровождается и следует за свободным внутренним упражнением любви. Ибо любовь не может быть праздной; она жаждет через знание и вкус войти в необъятные богатства, которые пребывают в ее самом внутреннем сердце; и ее голод неутолим. Быть всегда принимающим в этой бессильности — значит плыть против течения. Мы не можем ни оставить, ни взять, обойтись без или получить, говорить или молчать, ибо это выше разума и интеллекта и выше всех сотворенных существ. И поэтому мы не можем ни достичь, ни преследовать его; но мы будем смотреть внутрь, и там мы почувствуем, что Дух Божий ведет нас и влечет нас в этом нетерпении любви. Мы будем смотреть вверх, и там мы почувствуем, что Дух Божий влечет нас из самих себя и что мы потеряны в Нем — то есть в сверхсущностной любви, с которой мы едины и которой мы обладаем глубже и шире, чем всеми другими вещами.

«Это обладание есть чистое и глубокое наслаждение всем добрым и вечной жизнью; и мы поглощены в этом наслаждении, выше разума и без разума, в глубоком спокойствии Божества, которое никогда больше не будет потревожено. Только через опыт мы можем знать, что это правда. Ибо как это есть, или кто, или в каком месте, или что, ни разум, ни внутреннее упражнение не могут сказать нам, и именно по этой причине наше внутреннее упражнение, которое следует, должно оставаться без образа или предела. Ибо мы не можем ни постичь, ни понять непостижимое благо, которым мы обладаем и наслаждаемся; ни нашими внутренними упражнениями мы не можем выйти из самих себя, чтобы войти в него. И поэтому мы бедны в самих себе, но богаты в Боге; голодны и жаждущи в самих себе, насыщены и полны вина в Боге; труждающиеся в самих себе, в Боге наслаждающиеся совершенным покоем. И так мы останемся в течение вечности. Ибо без упражнений любви мы никогда не можем обладать Богом, и тот, кто чувствует или думает иначе, обманут. И так мы живем всецело в Боге, обладая нашим блаженством, и мы живем всецело в самих себе, упражняя наши души в любви к Богу; и хотя мы живем всецело в Боге и всецело в самих себе, все же это лишь одна жизнь, которая имеет двоякие и противоположные ощущения. Ибо богатство и бедность, голод и сытость, труд и праздность, эти вещи абсолютно противоположны друг другу. Тем не менее, в этом состоит благородство нашей природы, сейчас и вечно, ибо невозможно, чтобы мы стали Богом или потеряли нашу сотворенную сущность. Но если мы останемся всецело в самих себе, отделенные от Бога, мы будем несчастны и не спасены; и поэтому мы должны чувствовать себя живущими всецело в Боге и всецело в самих себе, и между этими двумя ощущениями мы не найдем ничего, кроме благодати Божьей и упражнений нашей любви. Ибо с высоты нашего высшего ощущения блеск Божий сияет на нас, и он учит нас истине и побуждает нас ко всем добродетелям в вечную любовь Божью. Без перерыва мы следуем за этим блеском к источнику, из которого он истекает, и там мы чувствуем, что наши духи обнажены от всех вещей и омыты за пределами мысли о восстании в чистом и бесконечном океане любви. Если бы мы оставались там постоянно, с чистым видением, мы бы никогда не потеряли этот опыт, ибо наше погружение в наслаждение Богом было бы без перерыва, если бы мы вышли из самих себя и были поглощены в любви, так обладая Богом. Ибо если, переполненные любовью и потерянные для самих себя, мы являемся обладателями Бога, Бог наш, а мы Его, и мы погружаемся далеко за пределы нашей глубины, вечно и безвозвратно имея Бога как своего собственного. Это погружение в любовь становится привычкой нашего бытия, и поэтому оно происходит, пока мы спим и пока мы бодрствуем, знаем ли мы это или не знаем. И таким образом оно не заслуживает никакой другой похвалы; но оно поддерживает нас в обладании Богом и всем тем добром, которое мы получили из Его рук. Оно подобно потокам, которые без паузы и без возвращения текут непрерывно в море, поскольку это то место, к которому они принадлежат. И поэтому, если мы обладаем одним лишь Богом, погружение нашего бытия через привычную любовь всегда, и без возврата, течет в непостижимую эмоцию, которой мы обладаем и которая принадлежит нам. Если бы мы были всегда чисты и если бы мы всегда созерцали с той же прямотой видения, мы имели бы такое чувство, как это. Теперь, это погружение в любовь выше всех добродетелей и выше всех практик любви. Ибо это просто вечный выход из самих себя, через ясное предвидение, в измененное состояние, к которому мы склоняемся из самих себя, как к нашему блаженству. Ибо мы чувствуем себя вечно влекомыми вне самих себя и навстречу другому. И это самое тайное и самое скрытое различие, которое мы можем испытать между Богом и самими собой, и выше него нет больше никакого различия. Тем не менее, наш разум остается с открытыми очами во тьме — то есть в бесконечном неведении — и в той тьме безграничный блеск остается тайным и скрытым от нас, ибо присутствие его необъятности ослепляет наш разум. Но он окутывает нас своей чистотой и преображает нас своей сущностью, и так мы созидаемся из нашей личности и преображаемся, пока, переполненные любовью, мы не обладаем нашим блаженством и не становимся едины с Богом.»

Взглянем далее на «Книгу семи ступеней лестницы любви» (называемую Сурием «De Septem Gradibus amoris, libellus optimus»), в которой приор Грёнендаля изучает семь добродетелей, ведущих от интроверсии к пределам поглощения. Это кажется мне одной из самых прекрасных работ святого, чьи работы все странны и прекрасны. Я должен был бы перевести из нее некоторые довольно необычные отрывки; среди прочих, тот, в котором он обсуждает четыре мелодии неба; но места не хватает, и это введение уже слишком длинное. Я ограничусь тем, что приведу следующую страницу:—

«Святой Дух взывает в нас громким голосом и без слов: «Люби любовь, которая любит тебя вечно». Его взывание — это внутренний контакт с нашим духом. Этот голос страшнее бури. Вспышки, которые он мечет, открывают нам небо и показывают нам свет вечной истины. Жар его контакта и его любви столь велик, что он едва не поглощает нас целиком. В своем контакте с нашим духом он взывает без перерыва: «Уплати свой долг; люби любовь, которая любила тебя от всей вечности». Отсюда возникает великое внутреннее нетерпение, а также неограниченная покорность. Ибо чем больше мы любим, тем больше мы желаем любить; и чем больше мы уплачиваем из того, что требует любовь, тем больше становится наш долг перед любовью. Любовь не молчит, но взывает постоянно: «Люби ты любовь». Этот конфликт неизвестен чуждым чувствам. Любить и наслаждаться — это трудиться и страдать. Бог живет в нас Своей благодатью. Он учит нас, Он советует нам, Он повелевает нам любить. Мы живем в Нем выше всякой благодати и выше наших собственных дел, страдая и наслаждаясь. В нас пребывают любовь, знание, созерцание и обладание, и, выше них, наслаждение. Наш труд — любить Бога; наше наслаждение — принимать объятия любви.

«Между любовью и наслаждением есть различие, точно так же, как между Богом и Его благодатью. Мы духи, когда мы держимся крепко за любовь, но когда Он отнимает у нас наш дух и переделывает нас Своим собственным духом, тогда мы — наслаждение. Дух Божий выдыхает нас навстречу любви и добрым делам, и он вдыхает нас в покой и наслаждение; и это есть вечная жизнь, точно так же, как мы выдыхаем воздух, который в нас, и вдыхаем свежий воздух; и в этом состоит наша смертная жизнь и природа. И хотя наш дух может быть восхищен и его силы ослабевают в наслаждении и в блаженстве, он всегда обновляется в благодати, в милосердии и в добродетелях. И поэтому то, что я люблю, — это входить в спокойное наслаждение, выходить в добрых делах и оставаться всегда соединенным с Духом Божьим. Точно так же, как мы открываем очи тела, видим и закрываем их снова, так быстро, что мы едва замечаем, что сделали, точно так же мы умираем в Боге, мы живем вне Бога и мы остаемся всегда едины с Ним.»

Далее у нас есть «Книга семи замков», называемая Лаврентием Сурием «De Septem Custodiis, Opusculum longe piissimum». Она не без сходства с «Замком души» Святой Терезы Авильской, у которой также семь обителей, дверью которых является молитва. Отшельник из Суаньского леса посылает эту работу, вместе с «Зеркалом вечного спасения», «Святой Кларе, Маргарите ван Меербеке, из монастыря в Брюсселе», и поэтому советы, которых он касается в прологе, имеют легкую ноту жалостливой печали. Например, он учит ее, каким образом она должна подходить к окну монастырской гостиной, закрывая от своих очей лицо человека; и говорит о радости боли и заботе о больных, с бледными советами для больничной палаты. Затем возникают семь духовных замков Святой Клары, двери которых закрыты божественной благодатью и не должны больше открываться, чтобы смотреть на улицы сердца. Давайте услышим, что следует далее, все еще на тему любви:—

«И любящая душа не может отдать себя всецело Богу, ни совершенно принять Бога, ибо все, что она получает, — лишь малая вещь по сравнению с тем, чего ей недостает, и она считает это ничем в своем жадном волнении. И поэтому она встревожена и впадает в нетерпение и в сильную страсть любви; ибо она не может ни обойтись без Бога, ни иметь Его, достичь Его глубины или Его высоты, следовать за Ним или оставить Его. И это буря и духовная язва, о которой я говорил; ибо никакой язык не может описать многие бури и волнения, которые возникают с двух сторон любви. Ибо любовь делает человека то горячим, то холодным; то смелым, то робким; то радостным, то печальным; она приносит ему страх, надежду, отчаяние, слезы, жалобы, песни, хвалы и такие вещи без числа. Таковы страдания тех, кто живет в страсти любви; и все же это самая духовная и самая полезная жизнь, которую человек может прожить, каждый согласно своей собственной способности. Но где метод человека терпит неудачу и не может достичь ничего выше, там начинается метод Бога; где человек, своими страданиями, своей любовью и своими неудовлетворенными желаниями, переплетает себя с Богом и не может быть соединен с Ним, тогда Дух нашего Господа приходит как яростный огонь, который жжет, и поглощает, и проглатывает все вещи в себе, так что человек забывает свои внутренние упражнения и забывает самого себя и чувствует точно так же, как если бы он был одним духом и одной любовью с Богом. Здесь наши чувства и все наши силы безмолвны, и они успокоены и удовлетворены, ибо источник божественной благости и богатства перелился через все, и каждый получил больше, чем может желать.

«Далее идет третий метод, который мы приписываем нашему небесному Отцу — тот, в котором Он опустошает память от форм и образов и поднимает нашу нагую мысль к конечному источнику, который есть Он Сам. Там человек закреплен твердо в своем начале, которое есть Бог, и соединен с Ним. И там ему дается сила и свобода работать внутренне и внешне посредством всех добродетелей. И он получает знание и понимание во всех упражнениях, которые согласно разуму. И он учится, как принимать внутреннюю работу Бога и преображение божественных методов, которые выше разума, точно так же, как мы уже сказали. И выше всех божественных пределов он будет понимать той же безграничной интуицией безграничную сущность Бога, чье бытие без ограничений. Ибо нельзя выразить это словами, ни делами, ни методами, ни знаками, ни подобиями, но оно проявляет себя спонтанно простой интуиции чистой и нагой мысли.»

«Но мы можем расставить на пути знаки и подобия, которые подготавливают человека к созерцанию Царствия Божия, и вы должны представить эту сущность как сияние беспредельного огня, в котором все безмолвно поглощается — как красный и неподвижный пожар. Так обстоит дело и с покоем сущностной любви, которая есть наслаждение Богом и всеми святыми, превыше всех ограничений, превыше всех дел и всех добродетелей. Эта любовь — волна, беспредельная и умиротворенная, богатств и радостей, в которой все святые поглощены вместе с Богом в безграничном наслаждении. И эта радость дика и одинока, подобно странствию, ибо у нее нет ни предела, ни дороги, ни пути, ни покоя, ни меры, ни конца, ни начала, ни чего-либо, что можно было бы показать или выразить словами. И это чистое блаженство всех нас, эта божественная сущность и наша сверхсущность, превыше разума и без разума. Если мы желаем испытать ее, наш дух должен выйти в нее, превыше нашей сотворенной сущности, к тому вечному центру, в котором все наши линии начинаются и заканчиваются. И в этом центре эти линии теряют свое имя и всякое различие, и соединяются с этим центром, и становятся тем же единством, что и сам центр; и тем не менее в самих себе они всегда остаются сходящимися линиями».

«Смотрите же, как мы будем таким образом всегда оставаться тем, что мы есть в нашей сотворенной сущности, и все же через восхождение нашего духа мы будем постоянно переходить в нашу сверхсущность. В ней мы будем превыше самих себя, ниже самих себя, за пределами нашей широты, за пределами нашей долготы, в вечном странствии, не имеющем возврата».

Я мало скажу о небольшом сочинении под названием «Четыре искушения», в котором рассматриваются весьма тонкие опасности, угрожающие созерцательному уму, причем самая грозная из них — квиетизм. За исключением некоторых открытий в неведомой психологии молитвы, эта работа, которая, как я уже сказал, очень коротка, не представляет для наших душ какой-либо исключительно высокой вершины.

Другое небольшое сочинение, примерно такого же объема — то есть около двадцати страниц, — называется «Книга о высшей истине», или, согласно Сурию, «Самуил». Он добавляет: «Qui alias de alta contemplatione dicitur, verius autem apologice quorumdam sancti hujus viri dictorum sublimium inscribi possit». Но эта книга настолько чудесна, что нужно было бы перевести ее целиком. В настоящее время я не буду делать из нее извлечений, поскольку мы не можем разделить ее так же, как не можем разделить ту сущность, чье вечное истечение проявляется в ее единственном и грозном зеркале.

Поэтому я перехожу к «Книге о Царстве Любящих», самому странному и самому абстрактному произведению мудреца из Грёнендаля, посреди которого душа простирается и наполняется ужасом в духовной пустоте, которая, несомненно, является нормальной и которая для ума, не следующего за ней, подобна некоему темному стеклянному колоколу, в котором нет ни воздуха, ни образа, ни чего-либо, что можно было бы точно постичь, кроме непрерывных звезд в вечных пространствах.

Работа основана на том стихе из Книги Премудрости: «Justum deduxit per vias rectas et ostendit illi regnum Dei», и включает в себя три богословские добродетели и семь даров Святого Духа. Я приступаю к переводу немедленно и более полно, чем когда-либо.

Давайте сначала взглянем на этот отрывок о пустынях бытия:—

«Поскольку душа человека сотворена из ничего, которое Бог взял из ниоткуда, человек последовал за этим ничто, которое есть нигде, и вышел из своего «я» в странствия, погрузившись в простую сущность Бога, как в свой собственный конечный источник; и он умер в Боге. Умереть в Боге — значит быть блаженным; и для каждого, согласно его заслугам, это влечет за собой большую разницу как в благодати, так и в славе. Это блаженство — понимать Бога и быть понятым Богом в радостном единстве божественных лиц, и истечь через это единство в сверхсущность Бога. Теперь это единство приносит радость, когда мы смотрим внутрь, и приносит плоды в нашей внешней жизни, и так течет источник единства; то есть Отец рождает Сына, вечную истину, которая есть образ Отца, в котором Он видит Себя и все вещи. Этот образ есть жизнь и причина всех тварей, ибо в этом образе есть все, согласно божественному способу бытия; и этим образом все вещи совершенно сотворены, и все вещи мудро управляются по этой модели; и согласно этому образу все отделено для своей цели, насколько это возможно для Бога; ибо каждая тварь получила средства для достижения блаженства. Но разумная тварь не является образом Отца согласно истечению своего сотворенного способа бытия, ибо это истечение исходит постольку, поскольку она является тварью, и именно поэтому она наслаждается и любит с мерой в свете благодати или славы. Ибо никто не обладает божественной природой активно согласно божественному способу, кроме самих божественных лиц, поскольку ни одна тварь не может действовать согласно бесконечному способу, ибо если бы она действовала так, она была бы Богом, а не тварью».

«Своим собственным образом Бог сотворил Свои твари подобными Себе по их природе, и в тех, кто обратился к Нему, Он сделал подобие еще большим — выше природы в свете благодати или славы, каждый согласно той способности, которую он имеет в силу состояния своей души или своих заслуг. Теперь все те, кто чувствует это внутреннее прикосновение, кто обладает просвещенным разумом и жаждой любви, и кому была открыта бесконечная свобода любви, входят в радостное созерцание в сверхсущности Бога. Более того, Бог соединяется со Своей сущностью радостным образом и созерцает ту самую сущность, которой Он наслаждается. Согласно способу наслаждения, божественный свет постоянно меркнет в бесконечной сущности; но в созерцании и в пристальном и твердом взгляде видение не может быть омрачено, ибо мы будем вечно созерцать то, чем наслаждаемся. Те, для кого свет постоянно меркнет, — это те, кто почивает в наслаждениях, посреди тех диких пустынь, где Бог обладает Собой в вечной радости; там свет тускнеет в покое и в бесконечности возвышенной сущности. Там Бог — Свой собственный престол, и все те, кто обладает Богом в благодати и в славе в этой степени, суть престолы и скинии Бога, и они умерли в Боге в вечном покое».

«Из этой смерти возникает сверхсущностная жизнь — то есть жизнь созерцания — и здесь начинается дар разумения. Ибо Бог, Который непрестанно созерцает ту самую сущность, которой Он наслаждается, и Который дарует нетерпение любви тем, кого Он делает подобными Себе, дает также покой и наслаждение тем, кто соединен с Ним. Но там, где есть единство бытия и полное погружение, там больше нет даяния или принятия. И поскольку Он дарует просвещенный разум тем, кого Он делает подобными Себе, Он также дает безграничное великолепие тем, кто соединен с Ним. Это безграничное великолепие есть образ Отца. Мы сотворены по этому образу, и мы способны соединиться с ним в величии, более высоком, чем престолы, если только мы будем созерцать, превыше нашей собственной человеческой слабости, славный лик Отца — иными словами, возвышенную природу божества. Теперь это непостижимое великолепие есть общий дар всем духам, которые радуются в благодати и в славе. Оно таким образом струится для всех, подобно сиянию солнца, и все же те, кто принимает его, не все одинаково просвещены. Солнце светит яснее сквозь стекло, чем сквозь камень, яснее сквозь хрусталь, чем сквозь стекло, и каждый драгоценный камень сияет и показывает свою красоту, свою силу и свой цвет в свете солнца. Так же и каждый человек просвещен как в благодати, так и в славе, в зависимости от того, насколько он способен принять столь возвышенный дар; но тот, кто наиболее просвещен в благодати, все же имеет меньше, чем тот, кто наименее просвещен в славе. Тем не менее свет славы не является посредником между душой и этим безграничным великолепием, но наше духовное состояние, наше земное положение и наша непостоянность тревожат нас, и поэтому мы должны обретать заслуги, которые те, кто пребывает в славе, не нуждаются обретать».

«Это возвышенное великолепие есть простое созерцание Отца и всех тех, кто взирает и радуется, и пристально смотрит в одном направлении посредством непостижимого света, каждый в той мере, в какой свет дарован ему. Ибо этот неизмеримый свет непрестанно сияет во все наши мысли; но человек, который живет здесь, в этом земном состоянии, часто переполнен образами, так что он не всегда активно и твердо созерцает сверхсущность Бога посредством этого света. Но, принимая этот дар, он фактически обладает им, и он может созерцать, когда пожелает. Поскольку свет, которым мы созерцаем, безграничен, а то, что мы созерцаем, — непостижимой глубины, одно никогда не может достичь другого; но этот пристальный взгляд нашего созерцания остается вечно обращенным к бесконечному, в радостном присутствии возвышенного Величия, где Отец, Своей вечной мудростью, пристально взирает в глубины Своего собственного бесконечного бытия».

Значительная часть этой книги о «Царстве Любящих» написана в необычных стихах. Трехстрочный и захватывающе монотонный ритм чем-то напоминает «Stabat Mater», только третья строка каждой строфы воспроизводит одну и ту же рифму на протяжении всей работы и опирается на абстрактную идею, из которой две предыдущие строки поднимаются, подобно цветам-близнецам неясности и беспокойства. Мы можем представить эту пустую музыку, плывущую сквозь духовные сны дев Мемлинга, в то время как их тайные чувства, их лица и их маленькие руки — все соединяется в экстазе; но, к несчастью, перевод не может передать ее вкус тьмы и хлеба, пропитанного ночью, ни уловить образ сияющего от слез мрака, льда, смешанного с огнем, угнетения без надежды, которые мы чувствуем на протяжении всей работы. Поэтому я переведу лишь одно из этих темных стихотворений, темой которого является «Дар разумения».

“He who seeks that gift to light him

Must rise beyond his nature,

To the highest height of being.

Brightness without measure

There shall he perceive it

In primal purity.

Through his soul will flow

The light of heavenly truth,

And he in it shall vanish.

That universal radiance

Enlightens the pure-hearted

According to their merits.

Then can they behold

With gaze that knows no limit

The very face of joy.

For ever shall we gaze on

That which we there enjoy

And lose ourselves in vision.

Far off has gone the Lover;

We turn our eyes for ever

Towards the blessed vision.

Yet has he reached the goal

And the lover has the loved one

In the lonely realm of union.

So shall we thus remain

And ever strive to follow

To that wondrous depth divine.”

Я хотел бы перевести многие другие отрывки из этого замечательного тома; но я закончу переводом главы под названием «О даре сладостной мудрости»:—

«Седьмой божественный дар — это дар сладостной мудрости. Он даруется на высочайшей вершине интроверсии, и он проникает в разум и волю по мере того, как они обращены к абсолютному. Этот вкус не имеет источника и не имеет меры, и он течет изнутри наружу, и поглощает тело и душу (пропорционально их соответствующей способности к его принятию) вплоть до самого сокровенного чувства — то есть вплоть до физического ощущения. Другие чувства, такие как зрение и слух, находят свое удовольствие вовне, в чудесах, которые Бог сотворил для Своей славы и для нужд людей. Этот непостижимый вкус, превыше ума и в широком просторе души, не имеет меры, и это Святой Дух, непостижимая любовь Бога. В низших областях, чем дух, ощущение ограничено. Но поскольку его силы присущи ему, они подавляют все. Теперь вечный Отец украсил созерцательный дух радостью в единстве, и активным и пассивным постижением, в котором теряется «я», и дух таким образом становится престолом и покоем Бога; и Сын, вечная Истина, украсил созерцательный разум Своим собственным сиянием, чтобы он мог созерцать лик радости. И теперь Святой Дух желает украсить созерцательную волю и присущее единство ее сил, чтобы душа могла вкусить, познать и почувствовать, как велик Бог. Этот вкус настолько обширен, что душе кажется, будто небо, земля и все, что в них, должны раствориться и погрузиться в ничто перед его безграничной сладостью. Эти наслаждения — выше и ниже, внутри и снаружи, и полностью окутали и насытили царство души. Тогда интеллект созерцает чистый источник, из которого истекают все эти наслаждения. Это пробуждает внимание просвещенного разума. Он хорошо знает, однако, что неспособен познать эти невообразимые наслаждения, ибо он наблюдает посредством сотворенного света, в то время как эта радость полностью лишена меры. Поэтому разум терпит неудачу в своем внимании; но интеллект, который преображен этим безграничным великолепием, непрестанно созерцает непостижимую радость блаженства».

Остается теперь сказать слово о различных переводах работ Рейсбрука. Двадцать лет назад Эрнест Элло, который вместе с Вилье де Лиль-Аданом и Стефаном Малларме является величайшим французским мистиком нашего времени, опубликовал небольшой том, в котором он собрал под заголовками, выбранными по большей части по его прихоти, различные отрывки нашего автора, переведенные с латинского перевода, сделанного в XVI веке Лоренцием Сурием, картезианским монахом из Кельна. Этот перевод Сурия, благородный и тонкий в своей латыни, со строгой и достойной восхищения тщательностью передает смысл оригинала; но со своей чрезмерной тревожностью, многословием и слабостью он напоминает, если противопоставить ему грубые краски оригинального фламандского языка, какой-то далекий образ, видимый сквозь запятнанные стекла. Когда его автор использует одно слово, Сурий обычно употребляет два или три, и даже тогда, все еще оставаясь неудовлетворенным, он очень часто перефразирует еще раз то, что уже перевел полностью. Отшельник издает крики любви настолько страстные, что они иногда почти похожи на богохульства; Сурий пугается, когда читает их, и записывает что-то другое. Бывают времена, когда старый отшельник смотрит вне себя и, говоря о Боге, ищет образы, взятые из сада, кухни или звезд. Сурий не всегда решается следовать за этими полетами, и он пытается ослабить смысл или льстит себе, что облагораживает его.

«Он ускользает от меня, как прогульщик»,

говорит одна из фламандских бегинок, говоря об Иисусе, а другие добавляют:—

“Christ and I keep house together,

He is mine, I His;

Night and day His love outwears me;

He my heart hath stolen;

In His mouth He holds me,

What care have I outside!”

В другом месте Бог говорит человеку:—

“I will be thy nourishment,

Thy host and thy cook.

My flesh was well roasted

On the cross for love of thee.

Shalt eat and drink with Me.”

Переводчик в ужасе и превращает эти поразительные полеты в бледные окольные выражения. Дикий и простой дух, обширная и дикая любовь оригинальной работы чаще всего исчезают в мудрой, правильной, обильной и монотонной монастырской фразеологии; верность смыслу при этом остается точной. Именно фрагменты этого перевода Эрнест Элло перевел в свою очередь, или, скорее, он собрал вместе в главах, составленных им самим, фразы, взятые из разных частей работы и обезображенные двойным переводом. Он таким образом сформировал своего рода антологию, достойную восхищения в своем роде, почти полностью последовательную; но в которой, несмотря на тщательные поиски, я не смог найти более трех или четырех отрывков, воспроизведенных целиком.

Что касается настоящего перевода, то его единственное достоинство — буквальная точность. Я, возможно, мог бы сделать его, если не более элегантным, то, по крайней мере, более читабельным и немного улучшить работу с точки зрения богословской и метафизической терминологии. Но мне показалось менее опасным и более лояльным ограничиться почти слепым дословным переводом. Я также сопротивлялся неизбежному искушению привнести неверные великолепия, ибо ум старого монаха постоянно касается странных красот, которые его рассудительность не пробуждает, и все его пути населены прекрасными спящими снами, чей сон его смирение не решается потревожить.

ИЗБРАННЫЕ ОТРЫВКИ ИЗ «УКРАШЕНИЯ ДУХОВНОГО БРАКА».

О Царстве Души

Тот, кто желает обрести и сохранить добродетель, украсит, займет и устроит свою душу подобно царству. Свободная воля — это король души. Он свободен по природе и еще более свободен по божественной милости. Он будет увенчан короной, называемой милосердием. Эту корону и это царство мы получим от Императора, Который есть Господь, Правитель и Царь царей, и мы будем владеть, управлять и поддерживать это царство во имя Его. Суверен, свободная воля, будет жить в высочайшем городе царства — то есть в сильных желаниях души. И он будет украшен одеянием из двух частей. Правая сторона одеяния будет добродетелью, которая называется силой, чтобы он мог быть сильным и могущественным, чтобы победить каждое препятствие и в конце концов пребывать на небесах во дворце великого Императора, склоняя свою увенчанную голову с любовью и страстной самоотдачей перед высшим и суверенным Царем. Это подобающее дело милосердия. Через него мы получаем корону. Через него мы украшаем корону, и через него мы поддерживаем и владеем царством во веки веков. Левая сторона одеяния будет кардинальной добродетелью, которая называется моральной силой. С ее помощью свободная воля, король, подавит всякую безнравственность и исполнит всякую добродетель, и будет иметь силу поддерживать свое царство до самой смерти.

Этот король выберет советников в своей стране, самых мудрых, каких только можно найти в земле. Это будут две божественные добродетели, знание и рассудительность, просвещенные благодатью Божьей. Они будут жить рядом с королем, во дворце, который называется силой разума души; но они будут облачены и украшены моральной добродетелью, которая называется воздержанием, чтобы король всегда мог действовать или воздерживаться от действий согласно их советам. Знанием мы очистим совесть от всех ее ошибок и украсим ее всякой добродетелью; а рассудительностью мы будем давать и брать, делать и оставлять не сделанным, говорить и молчать, поститься и есть, слушать и отвечать; и во всем мы будем действовать согласно знанию и рассудительности, облаченные в их моральную добродетель, которая называется воздержанием или умеренностью.

Этот король, свободная воля, также поставит в своем царстве судью, который будет называться справедливостью, божественной добродетелью, когда она исходит из любви; и это одна из высочайших моральных добродетелей. Этот судья будет жить в совести, в центре царства, в самых сильных страстях. И он будет украшен моральной добродетелью, которая называется благоразумием. Ибо справедливость не может быть совершенной. Этот судья, справедливость, будет путешествовать по царству с властью и силой короля, сопровождаемый мудростью совета и своим собственным благоразумием. Он будет продвигать и увольнять, судить и осуждать, убивать и оставлять в живых, калечить, ослеплять и возвращать зрение, возвышать и низвергать, организовывать, наказывать и карать каждый грех с совершенной справедливостью, и в конце концов уничтожит все пороки.

Народ этого царства — то есть все чистые душой — будет утвержден на страхе Божьем и в нем; они будут подчинены Богу во всех добродетелях, каждый согласно своей собственной способности. Тот, кто таким образом занял, украсил и отрегулировал царство своей души, вышел в любви и добродетели к Богу, самому себе и своему ближнему.

Христос — Солнце Души

Солнце светит на востоке, в центре мира, на горах; оно ускоряет лето в том регионе и создает хорошие плоды и крепкие вина, наполняя землю радостью. То же самое солнце светит на западе, на краях земли; там страна холоднее, и сила его жара меньше, тем не менее оно производит много отличных плодов; но вин там мало.

Те люди, которые живут на западе своего собственного бытия, остаются во внешних чувствах, и своими добрыми намерениями, своими добродетелями и своими внешними практиками, через благодать Божью, они производят обильные урожаи и добродетели различными способами, но они редко вкушают вино внутренней радости и духовного утешения.

Человек, который почувствует сияние Вечного Солнца, Которое есть Сам Христос, будет иметь ясное зрение и будет жить на горах востока, концентрируя все свои энергии и вознося свое сердце к Богу, свободный и беззаботный в отношении радости, печали и всех тварей. Там Христос, Солнце Правды, сияет на свободном и вознесенном сердце; и это те горы, которые я имею в виду. Христос, славное солнце и божественное сияние, сияет и просвещает и воспламеняет Своим внутренним пришествием и силой Своего Духа свободное сердце и все силы души.

Когда приближается лето и солнце поднимается выше в небесах, оно тянет влагу почвы через корни и ствол деревьев, пока она не достигает ветвей, и отсюда появляются листва, цветы и плоды. Так же, когда Христос, Вечное Солнце, восходит в наших сердцах, так что лето царит над их украшением добродетелей, Он посылает Свой свет и Свой огонь в нашу волю и влечет сердце от множества земных вещей, и создает единство и тесное общение, и заставляет сердце расти и зеленеть через внутреннюю любовь, и приносить цветы любящей преданности и плоды благодарности и привязанности, и сохраняет эти плоды в печали и смирении, которые мы чувствуем из-за нашего бессилия.

Урок пчелы

Наблюдайте за мудрой пчелой и сделайте ее своей моделью. Она живет в сообществе посреди своих товарищей, и она вылетает не во время бури, а когда погода спокойная и тихая и светит солнце; и она летит ко всем цветам, на которых может найти сладость. Она не останавливается ни на одном цветке, ни в его красоте, ни в его сладости, но она извлекает из каждой чашечки мед и воск — то есть сладость и субстанцию его яркости — и она несет их обратно в сообщество, в котором собраны все пчелы, чтобы мед и воск могли принести плоды.

Открытое сердце, на котором сияет Христос, Вечное Солнце, растет и процветает под Его лучами и течет всеми своими внутренними силами в радость и сладости.

Теперь мудрый человек будет действовать как пчела, и он будет вылетать, чтобы с осторожностью, интеллектом и благоразумием садиться на все дары и на всю сладость, которую он испытал, и на все добро, которое Бог сделал ему; и через лучи солнца и свое собственное внутреннее наблюдение он испытает множество утешений и благословений. И он не будет останавливаться ни на одном цветке из всех этих даров, но, обремененный благодарностью и хвалой, он полетит обратно к дому, в котором он жаждет жить и покоиться во веки веков с Богом.

Роса полудня

Иногда в эти жаркие дни выпадает медовая роса какой-то ложной сладости, которая пачкает плоды или полностью портит их. Она выпадает по большей части в полдень, при ярком солнечном свете, и ее крупные капли едва можно отличить от дождя. Точно так же есть некоторые люди, которые могут быть увлечены от своих внешних чувств каким-то сиянием, которое является даром врага. И это сияние окутывает и обволакивает их, и в этот момент они видят образы, ложь и многие виды истин, и голоса говорят с ними разными способами, и все это видится и принимается с большой радостью. И здесь иногда падают медовые капли ложной сладости, в которой человек услаждает себя. Тот, кто высоко ценит ее, получает большое количество, и поэтому человек часто травмируется, ибо если он считает истинными такие вещи, которые не имеют сходства с истиной, потому что они были показаны или преподаны ему, он впадает в заблуждение и плод добродетели теряется. Но те, кто поднялся по путям, которые я указал выше, хотя они действительно могут быть искушены тем духом и тем сиянием, распознают их и не получат никакого вреда.

Урок муравья

Я дам краткую притчу тем, кто живет в постоянных бурлениях любви, чтобы они могли переносить это расположение благородно и подобающе и могли достичь более высокой добродетели.

Есть маленькое насекомое, которое называется муравей; оно сильное и мудрое, и очень цепкое к жизни, и оно живет со своими собратьями в теплых и сухих почвах. Муравей работает летом и собирает пищу и зерно на зиму, и он раскалывает зерно, чтобы оно не стало гнилым или испорченным, и чтобы его можно было съесть, когда больше нечего будет найти. И он не делает странных путей, но все следуют одним и тем же путем, и, подождав до надлежащего времени, они становятся способными летать.

Так должны поступать и эти люди; они будут сильными, ожидая пришествия Христа, мудрыми против появления и вдохновения врага. Они не будут выбирать смерть, но они будут предпочитать только славу Божью и обретение новых добродетелей. Они будут жить в сообществе своего сердца и своих сил, и будут следовать приглашению и принуждению божественного единства. Они будут жить в богатых и теплых почвах, или, иными словами, в страстном жаре любви и в великом нетерпении. И они будут работать в течение лета этой жизни и будут собирать для вечности плоды добродетели. Эти они разделят на две части — одна часть означает, что они всегда будут желать высшей радости вечности; другая — что своим разумом они всегда будут сдерживать себя, насколько это возможно, и ждать времени, которое Бог назначил для них, и так плод добродетели будет сохранен в вечности. Они не будут следовать странными путями или любопытными методами, но через все бури они будут следовать путем любви, к месту, куда любовь направит их. И когда наступит назначенное время, и они пребудут во всех добродетелях, они будут пригодны созерцать Бога, и их крылья понесут их к Его тайне.

Что должен делать оставленный?

Он должен смиренно считать, что у него нет ничего своего, кроме его нищеты, и должен сказать со смирением и самоотречением те же слова, которые были сказаны святым Иовом: «Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно». И во всем он должен уступить свою собственную волю, говоря и думая в своем сердце: «Господи, я так же готов быть бедным и лишенным всех тех вещей, которых Ты лишил меня, как я был бы готов быть богатым, Господи, если бы такова была Твоя воля, и если бы в этом состоянии я мог способствовать Твоей славе. Не моя естественная воля должна быть исполнена, но Твоя воля и воля моего духа. Господи, я Твой, и я был бы Твоим так же радостно в аду, как и на небесах, если бы таким образом я мог продвинуть Твою славу. Так тогда, о Господи, исполни во мне благоволение Твоей воли». Из всех страданий и всех отречений человек извлечет для себя внутреннюю радость; он предаст себя в руки Божьи и будет радоваться страдать, способствуя славе Божьей. И если он пребудет на этом пути, он будет наслаждаться тайными удовольствиями, никогда не вкушенными ранее; ибо ничто так не радует любителя Бога, как чувство того, что он принадлежит своему Возлюбленному. И если он истинно поднялся до этой высоты на пути добродетелей, нет необходимости, чтобы он прошел через различные состояния, которые мы указали в предыдущих главах, ибо он чувствует в себе, в работе, в смиренном послушании, и в терпении и смирении, источник всякой добродетели. Этот метод поэтому имеет вечную уверенность.

В это время года солнце входит в знак Весов, ибо день и ночь равны, и свет и тьма равномерно сбалансированы. Точно так же для смиренной души Иисус Христос находится в знаке Весов; и дарует ли Он сладость или горечь, тьму или свет, какой бы природы ни был Его дар, человек сохраняет свое равновесие, и все вещи для него одно, за исключением греха, который был изгнан раз и навсегда. Когда все утешение было отозвано от этих смиренных, так что они верят, что потеряли все свои добродетели, и оставлены Богом и каждой тварью; тогда, если они знают, как пожинать различные плоды, зерно и вино созрели и готовы.

Закат Вечного Солнца

Когда пришло время Христу собрать и унести в вечное царство плоды всех добродетелей, которые когда-либо были и когда-либо будут практиковаться на земле, тогда Вечное Солнце начало заходить; ибо Он смирил Себя и отдал жизнь Своего тела в руки Своих врагов. И в Своем бедствии Он был неправильно понят и оставлен Своими друзьями, и все утешение, извне и изнутри, было отнято от Его человеческой природы, и она была переполнена нищетой и болью, презрением и тяжестью, и в ней Он оплатил весь долг, который справедливость требовала за грех. Он перенес эти вещи со смиренным терпением, и в этом смирении Он исполнил высочайшие задачи любви, и так Он получил и искупил наше вечное наследие. Так была украшена низшая часть Его благородного человечества, ибо в ней Он претерпел эту печаль за наши грехи. И вот почему Он называет Себя Спасителем мира; вот почему Он теперь знаменит и прославлен, возвеличен и восседает одесную Своего Отца, где Он царствует с властью. И каждая тварь на земле, на небесах и в аду постоянно преклоняет колено перед Его славным именем.

Природа Бога

Мы должны рассмотреть и исследовать возвышенную природу Бога: как она есть простота и чистота; высота, которую нельзя покорить, и глубина, которую нельзя измерить; широта без понимания и долгота без конца; грозное молчание и дикая пустыня; покой всех святых в единстве и в общей радости, которую Он разделяет со Своими святыми во веки веков.

Божественная щедрость

Непостижимое богатство и возвышенность и универсальность даров, которые истекают из божественной природы, пробуждают удивление в сердце человека, и прежде всего он удивляется универсальному присутствию Бога и Его дел, присутствию, которое выше всего, ибо он созерцает непостижимую сущность, которая есть общая радость Бога и всех святых. И он видит, что Божественные Лица посылают одно общее истечение в делах, в благодати и в славе, в природе и выше природы, во всех состояниях и во все времена, в людях и в прославленных святых, на небесах и на земле, во всех разумных тварях, и в тех, которые без разума или материальны, согласно заслугам, нуждам и восприимчивости каждого. И он видит сотворение неба и земли, солнца и луны, четырех стихий со всеми тварями, и ход небес, который является общим для всех. Бог, со всеми Своими дарами, является общим для всех, люди и ангелы — это общий дар, и душа со всеми ее способностями....

Когда человек таким образом рассматривает богатство и чудесную возвышенность божественной природы, и все многообразные дары, которые Он дарует и предлагает Своим тварям, изумление пробуждается в его духе при виде столь многообразного богатства и величия; при виде огромной верности Бога всем Своим тварям. Это вызывает странную радость духа и безграничное доверие к Богу, и эта внутренняя радость окружает и проникает все силы души в тайных местах духа.

Христос — Любитель всех людей

Подумайте о том, как Христос отдал Себя всем в совершенной верности. Его тайная и возвышенная молитва истекала к Его Отцу и была для общего блага всех, кто желает спасения. Иисус Христос был всем для всех людей в Своей любви, в Своем учении, в Своих упреках, в Своих утешениях и сладости, в Своих щедрых дарах, в Своем милостивом прощении. Его душа и Его тело, Его жизнь, Его смерть и Его служение были и есть для общего блага всех. Его таинство и Его дары — для всех. Христос не принимал ни пищи, ни питья, ни чего-либо, что было необходимо для Его тела, не думая об общем благе всех тех, кто будет спасен даже до последнего дня.