«Испания изнутри»

Кажется невозможным сомневаться, что желание тех, кто дергает за ниточки, управляющие лидерами ультрамонтанской партии, состояло в том, чтобы спровоцировать такую войну. Заявление «Correo Catalan» о том, что сто тысяч хороших католиков готовы последовать примеру иезуитов, которые стреляли в толпу в Барселоне, и «идти до конца» против сил «анархии», не допускает иного толкования. Либеральных монархистов, которые знают, что в любой такой войне народ встал бы как один человек за короля и Конституцию против ультрамонтанов с ненавистным претендентом во главе, можно было бы извинить, если бы они заигрывали с идеей смести монашеские ордена силой и таким образом раз и навсегда решить вечную ссору между государством и Церковью Рима. Но никакой такой курс действий не был бы допущен как возможный Моретом, который является и будет оставаться, пока он жив, духовным, если не явным лидером своей партии. Прекрасно понимая, что он оскорбляет более передовых и импульсивных среди своих последователей и что его обвиняют в теплохладности в защите Либеральной партии от нападок как дома, так и за рубежом, Морет твердо придерживался своей пожизненной политики примирения вместо провокации, и именно благодаря одной его твердости в течение последних трех месяцев правления Мауры Испания не была снова ввергнута в ужасы междоусобной борьбы.

За неделю до падения правительства Мауры радикальная и республиканская партия в Мадриде потребовала разрешения провести собрание в следующее воскресенье, чтобы выразить протест против того, что они считали незаконностью суда, на котором не были вызваны свидетели защиты. Организационный комитет прямо заявил, что даст Маура разрешение или нет, демонстрация все равно состоится.

Что могло бы произойти, если бы ультрамонтанское правительство все еще было у власти в день демонстрации, никто не может сказать. Но тем временем наступила кульминация, и правительство Мауры пало среди всеобщего ликования. Демонстрации состоялись не только в Мадриде, но и во всех крупных городах и в каждом случае проводились с самым совершенным порядком. Их первоначальная цель, казалось, была упущена из виду в удовлетворении переменой правительства. Ораторы очень мало говорили о Феррере, потому что Феррер был так мало интересен людям; в большинстве случаев демонстранты ограничивались протестом против политики Мауры и требованием, чтобы он никогда больше не занимал пост.

Монашеские ордена были или притворялись, что находятся в состоянии панического ужаса, когда были объявлены демонстрации. Они заявили, что ожидают насилия, поджогов и грабежей; сокровища из золотых и серебряных изделий, образы, картины и т. д. были вывезены в частные дома для

ДЕМОНСТРАЦИЯ РАДОСТИ ПО ПОВОДУ ПАДЕНИЯ УЛЬТРАМОНТАНСКОГО КАБИНЕТА, НОЯБРЬ 1909 ГОДА.

[Перед страницей 174.]

в надежном месте; а всеобщая демонстрация тревоги со стороны монахов, монахинь и приходских священников сделала их посмешищем для рабочего класса в течение того месяца, пока продолжались демонстрации. По просьбе церковных властей была направлена Гражданская гвардия, чтобы помочь монахам в их предполагаемой самообороне и вселить мужество в дрожащих монахинь, а гарнизоны повсюду оставались в казармах в готовности к нападениям, которые никто и не думал совершать. Один гражданский гвардеец с блеском в глазах рассказал мне, что он и его товарищ всю ночь просидели в портале монастыря, прекрасно зная, что с таким же успехом могли бы лежать в своих постелях, учитывая, в какой опасности находился монастырь. Несомненно, многие монахини всерьез верили, что их обители находятся под угрозой, хотя иезуиты, должно быть, прекрасно знали правду, и трудно подобрать слова, чтобы охарактеризовать безумие, если не сказать хуже, политики, которая пытается достичь своих целей, позволяя женщинам, отрезанным от мира и совершенно не знающим его, проводить часы в страданиях, предвосхищая опасности, которые, как должны знать их лидеры, являются воображаемыми.

Нельзя, однако, отрицать, что глубоко укоренившаяся и хроническая враждебность народа к монашеским орденам проявилась по всей Испании, когда слухи о паникующих монахах распространялись из уст в уста, превращая их традиционный страх перед Церковью в чувство презрения. Испанские рабочие боятся подпольной деятельности Церкви, потому что знают, что это может означать голод для их жен и детей. Но для них было в новинку видеть, как «рясоносцы» бегут из Каталонии, опасаясь за свою жизнь, и это зрелище привело к открытым проявлениям презрения, что является новой чертой в истории Церкви в Испании.

Находились как журналисты, так и частные лица, намекавшие на то, что тревога, проявленная монашескими орденами в связи с демонстрациями против сеньора Мауры, была фиктивной, и что возобновление каталонских беспорядков соответствовало их планам. Говорили, что малейшее враждебное действие со стороны рабочего класса послужило бы сигналом для карлистского восстания, и что множество священников и монахов, а также гражданских лиц этой партии были вооружены и готовы к такому повороту событий.

Именно поэтому организаторы демонстрации так настоятельно призывали своих сторонников не поддаваться на провокации «лиц, субсидируемых другой партией, которые внедрялись в ряды демонстрантов с намерением спровоцировать беспорядки». Они сочли необходимым предупредить общественность, что то, что может показаться сущим пустяком или личной агрессией со стороны обычного бездельника, на самом деле может быть началом организованного плана по разжиганию серьезного мятежа. И они просили своих друзей помнить, что лица, совершающие подобные акты агрессии, могут быть тайными агентами иезуитов, и поэтому ни в коем случае не поддаваться на ответные действия. Эти призывы были выпущены в виде листовок, которые тысячами распространялись во всех городах, где должны были проводиться демонстрации, и, несомненно, в значительной степени способствовали сдержанности и примерному поведению толпы повсюду.

Если организаторы были правы, полагая, что иезуиты хотят спровоцировать беспорядки, то гневные и крайне лживые комментарии об этих листовках в ультрамонтанской прессе можно объяснить. Их описывали как преднамеренное подстрекательство к обычному списку преступлений — поджогам, святотатству и т. д., — а «добрым католикам» приказывали уничтожать любые листовки, попавшие им в руки, не читая мерзостей, изрекаемых «анархистской сволочью». Естественно, описание, данное клерикалами листовкам своих противников, только разожгло любопытство «добрых католиков». «Добрый» рабочий читал листовку с дополнительным интересом, вызванным ее запретом, и, не найдя в ней ничего преступного, шел вместе с остальными на собрание, чтобы узнать, в чем дело. Вполне вероятно, что анафема Церкви, наложенная на сугубо конституционные листовки, выпущенные в большинстве промышленных городов в первые два воскресенья ноября 1909 года, привела к появлению новых сторонников либерализма среди того небольшого меньшинства рабочих, которые до тех пор еще следовали указаниям священников.

БАРСЕЛОНА И СВЕТСКИЕ ШКОЛЫ

ГЛАВА IX БАРСЕЛОНА И СВЕТСКИЕ ШКОЛЫ

Я уже упоминал о народном поверье, что беспорядки в Барселоне в июле 1909 года были преднамеренно спровоцированы иезуитами и карлистами, действующими сообща, причем целью церковников было прежде всего создать предлог для закрытия светских школ, основанных Феррером, а надежда претендента и его партии заключалась в том, что беспорядки распространятся и примут масштабы революции, «на волнах» которой он надеялся въехать на трон.

Поскольку ход событий в Барселоне, кульминацией которых стала «Красная неделя», вполне естественно озадачил иностранных наблюдателей, возможно, стоит, за неимением доказательств того, кто стоял за этими волнениями, предложить гипотезу, которая, во всяком случае, имеет то преимущество, что дает правдоподобное объяснение инцидентов.

В течение всех трех лет, что сеньор Маура находился у власти, Барселона пребывала в состоянии постоянного беспокойства и тревоги. О взрывах бомб сообщалось каждые две-три недели с монотонной регулярностью, но, как ни странно, взрывы редко или никогда не происходили в общественных зданиях или в местах скопления людей. Время от времени какой-нибудь безобидный прохожий бывал убит или ранен, и изредка какой-нибудь незначительный дом получал более или менее серьезные повреждения. Но общий ущерб, нанесенный этой длинной серией взрывов, был настолько мал, что целью их авторов, должно быть, было запугивание, а не убийство. Когда король и королева отправились в Барселону осенью 1908 года, неизбежная бомба была взорвана — или, как сообщалось, была взорвана — на морском берегу, где никто никоим образом не мог от нее пострадать.

Здесь, в качестве отступления, я хотел бы обратить внимание на мужество и преданность долгу, проявленные как королем, так и королевой по этому случаю. Ультрамонтанское правительство сочло целесообразным, чтобы молодая жена и мать сопровождала своего мужа в город, которому создали такую дурную репутацию как очагу анархии и мятежа. Нация наблюдала за происходящим с восхищением. «Какое мужество проявила королева, столкнувшись с возможностью взрыва еще одной бомбы в ее присутствии так скоро после той трагедии в Мадриде!» — говорили те, кто понимал человеческий страх, который, как они знали, должен был скрываться под улыбками, требуемыми обстоятельствами ее положения. Ни слова об этом, конечно, не было позволено появиться в прессе. Это были лишь обычные разговоры простых людей. Но один маленький абзац проскользнул из-за какой-то оплошности в популярную газету, что раскрыло осознание королевой опасности, которой она могла подвергаться. Он гласил, что «изменение маршрута их величеств, согласно которому они проведут два дня в Мадриде, вместо того чтобы ехать прямо в Каталонию из Вены, было продиктовано желанием королевы обнять своих детей перед поездкой в Барселону». На следующий день абзац был исправлен осторожным объяснением, что королева хотела увидеть королевских детей, потому что они страдали от детских недугов. Но народ не был обманут вторым уведомлением. Они говорили, что поведение доньи Виктории достойно королевы Испании.

Я не верю, что жители Барселоны тронули бы хоть волос на голове королевы Виктории, и что они подняли бы руку на короля Альфонсо, если бы он появился там во время беспорядков 1909 года: каким преимуществом могли бы воспользоваться его тайные враги в случае его присутствия во время беспорядков — это другой вопрос. И мое личное убеждение состоит в том, что жители Барселоны не несли ответственности ни за один из взрывов бомб, которые сделали их город притчей во языцех в Европе.

Две вещи указывают на то, что промышленные классы в Барселоне не имели никакого отношения к бомбам. Во-первых, они слишком умны, чтобы совершать глупые преступления, от которых их класс никак не мог бы выиграть. Во-вторых, во время «Красной недели», когда Барселона была отдана на откуп власти толпы, эта самая толпа, которую называют ответственной за взрывы бомб, не взорвала ни одной бомбы. Маловероятно, что если бы подрыв бомб был излюбленным занятием преступных классов Барселоны, они упустили бы возможности, предоставленные им в течение первых трех дней беспорядков. И все же, когда восстание было подавлено и вся провинция находилась на военном положении, бомбы начали взрываться снова, и сообщалось о двадцати трех взрывах в период с 15 августа по 20 октября.

Строгая цензура, действовавшая тогда и в течение трех месяцев после этого, не позволила Европе узнать ни об этой примечательной особенности беспорядков, ни об их истинной цели. Но все в Испании прекрасно знали, что беспорядки были направлены исключительно против монашеских орденов, тогда как взрывы бомб никогда не затрагивали здания, принадлежащие Церкви, или лиц, связанных с клерикальной партией, пока Маура находился у власти.

Есть ли в истории какой-либо предыдущий пример того, чтобы толпа, состоящая, как говорят, из самых низших и деградировавших слоев общества, поджигала монастыри, обители и церкви, оставляя при этом нетронутыми общественные здания, банки и жилища богатых людей? Есть ли в истории еще какой-либо зафиксированный случай восстания, во время которого группы людей, включавшие в себя отбросы преступных классов, защищали и приносили еду в приюты, поддерживаемые объектами их нападок? И можем ли мы найти параллель в данных обстоятельствах с организацией, которая открывала рынки на два часа каждое утро и поддерживала свои силы в такой полной дисциплине, что в течение этих двух часов люди любого пола могли ходить по всему городу, будучи в безопасности от преследований?

Эти вещи я слышал от людей безупречной правдивости, которые были в Барселоне в то время; не только от каталонцев и испанцев, но и от иностранцев, не связанных ни с какой политической партией. Я не пытаюсь отрицать, что около полусотни зданий, принадлежащих Церкви и монашеским орденам, были повреждены или разрушены, ни того, что многие злые дела были совершены преступными прихвостнями движения; я также вовсе не желаю преуменьшать преступление разрушения собственности ради удовлетворения чувств личной мести. Но я утверждаю, что толпа, как таковая, вела себя с необычайной сдержанностью и доказала своим поведением, что не имела никакого соучастия с негодяями, которые так долго терроризировали безвинных жителей Барселоны, взрывая бомбы без явного намерения причинить вред.

Никто не спорит с тем, что каждый подозреваемый в провинции был заключен в тюрьму или бежал из страны, когда железная рука военного закона сомкнулась над повстанцами. Тем не менее, взрывы бомб начались снова после того, как «Красная неделя» подошла к концу, и прекратились только с падением Мауры и его кабинета репрессий.

В предыдущей главе я рассказал о продолжавшейся стрельбе с крыш города после подавления беспорядков людьми, которых никто никогда не видел, и о рассказах, которые ходили о тайном вооружении монашеских орденов. Когда мы помним, что надежда ультрамонтанов заключается в реставрации карлистов, которая возможна только через революцию, и что революция не может быть осуществлена иначе, как путем разжигания беспорядков и недовольства в стране, и когда, далее, мы вспоминаем, что взрывы бомб прекратились с падением министерства Мауры, когда чиновники правительства, не сочувствующего стремлениям монашеских орденов, могли бы начать неудобные расследования, если бы бомбы продолжали взрываться, можно, во всяком случае, предположить, в отсутствие каких-либо доказательств того, кто подстрекал эту длинную серию сравнительно безвредных выходок, что их авторами была единственная партия, которая рассчитывала выиграть от ниспровержения общественного порядка, которое могло бы последовать, если бы терпение народа иссякло под этой длинной серией провокаций. Эта теория о бомбах, могу добавить, разделяется рабочим классом.

С того момента, как Морет вступил в должность в октябре 1909 года, Барселона начала возвращаться к своему обычному облику, хотя конституционные права не были восстановлены до тех пор, пока новый гражданский губернатор и новый генерал-капитан не вступили в свои соответствующие должности и не доложили, что вся провинция спокойна.

С этой даты велось строгое наблюдение за газетными сообщениями о взрывах, и «Эральдо» попал в неприятности за публикацию заметки о том, что то, что оказалось лишь незначительным выбросом газа, было бомбой. Власти сразу же объяснили прессе, что взрыв был чисто случайным и что никто в Барселоне ни на минуту не считал его чем-то иным, однако сообщение о том, что это была бомба, дошло до редакции «Эральдо» в форме, достаточно обстоятельной, чтобы обмануть опытного редактора.

Поэтому неудивительно, что сейчас высказываются сомнения, не были ли многие из предполагаемых бомб такими же фиктивными, как эта последняя. Лица, которые взрывали их или, как предполагалось, взрывали их, чтобы поддерживать беспорядки в Барселоне, безусловно, могли предоставить средства для введения прессы в заблуждение, как в случае с попыткой против «Эральдо», предотвращенной быстрыми действиями гражданского губернатора.

Две или три бомбы, если их можно назвать столь внушительным именем, были взорваны в Сарагосе в декабре 1909 года в условиях, которые стали столь привычными для Барселоны при режиме Мауры. Они были сделаны из кусков старого железа, смешанных с каким-то мягким видом взрывчатки и помещенных в консервную банку из-под мяса, причем все это было завернуто в черный хлопчатобумажный материал, который, как говорили, был того же производства, что и найденный на остатках бомб в Барселоне. Консервные банки в этих случаях были помещены в или возле крыльца монастырской церкви, и никакого вреда не было причинено, кроме небольшого повреждения штукатурки на стенах. Прогрессивная пресса, освобожденная от цензуры, выразила убеждение, что это дело рук монахов, желающих спровоцировать беспорядки в Сарагосе, потому что они теперь были бессильны сделать это в Барселоне, в результате чего общественность осталась совершенно равнодушной к инциденту. Нельзя не надеяться, поэтому, что это могло быть последним усилием бомбистов, какова бы ни была их истинная цель и кем бы ни были их наниматели.

Я хотел бы, прежде чем закрыть эту часть моей темы, еще раз указать на широкие различия, существующие между методами, целями и результатами взрывов бомб в Барселоне и Сарагосе и аналогичными попытками в других местах на континенте. Убийственный анархист совершает прямое нападение на особу, чью смерть он считает необходимой для продвижения своего политического кредо, и когда он взрывает бомбу, он заботится о том, чтобы она нанесла как можно больше ущерба, невзирая на риск для себя. Как бы ни было отвратительно кредо воинствующего анархиста, у него есть, по крайней мере, мужество своих убеждений, поскольку он так часто платит за свой поступок собственной жизнью. Негодяй, который пытался убить короля и королеву Испании в день их свадьбы, был орудием кого-то, работающего по обычным анархистским линиям, и его преступление не имело никакого сходства в деталях с работой таинственной партии, заинтересованной в запугивании, без причинения вреда, жителей Барселоны.

Том школьной статистики, опубликованный в ноябре 1909 года, к которому делается дальнейшая ссылка в другой главе, показывает, что в Испании 91 протестантская и 107 светских школ, 43 из которых находятся в Барселоне. С другой стороны, существует 5000 частных католических школ, в дополнение к примерно 25 000 государственных школ, в которых предполагается преподавать основы католической религии. Эти немногие протестантские и светские школы являются предметом яростных и непрекращающихся нападок со стороны клерикальной партии и прессы, которые прилагают все усилия, чтобы оклеветать и опорочить их. Не было бы назидательно, да и нет необходимости, собирать образцы их цветов инвективы: язык, на котором обычно выражается odium theologicum, довольно хорошо известен. Школы в Барселоне, многие из которых были основаны Феррером, посвятившим свое состояние делу образования, являются особым предметом клерикальной враждебности, и нет сомнения, что они стоили ему жизни. Насколько можно узнать об этих школах, преподавание в них не содержит абсолютно ничего из социалистических, анархистских или иных доктрин, подрывающих общество, в чем их враги так свободно обвиняют их. Они более или менее враждебны к форме религии, преподаваемой Церковью в Испании, что является главной причиной яда, с которым на них нападают; но если оставить это в стороне, то, как меня достоверно информировали, нет ничего ни в используемых учебниках, ни в преподавании, к чему можно было бы предъявить возражения.

Тем не менее клерикальная кампания против этих школ ведется без перерыва, и в конце февраля 1910 года, примерно в то время, когда пал Морет, были предприняты необычные усилия против них. Так, в Валенсии несколько тысяч священников и монахов, дам из аристократии и членов воинствующих религиозных ассоциаций заполнили большой театр под открытым небом Хай-Алай: была зачитана телеграмма с папским благословением целям собрания, и время от времени в течение дня раздавались приветствия в адрес претендента. Реакционные газеты утверждали, что на этом мероприятии присутствовало двадцать тысяч человек, и хотя это, несомненно, было преувеличением, никто не пытался отрицать, что присутствовало очень большое число людей.

Количество общественных органов и ассоциаций, которые, как говорят, прислали письма и телеграммы о присоединении к целям собрания, встревожило бы любого, кто не знаком с арифметическими методами, применяемыми в этих случаях в Испании. Общий итог был дан в 280 000, «состоящих из 100 газет, 83 городских советов, 135 мэров, 429 клубов, 1714 конгрегаций и 272 приходов». Но названия этих приходов и конгрегаций не были приведены, и проверка цифр невозможна. Также было сказано, что «9000» дам, присутствовавших на собрании, впоследствии оставили свои визитные карточки у гражданского губернатора.

Вход на собрание был по билетам, и находились рабочие, которые заявляли, что целые деревни были принуждены к участию действиями своих священников и касиков, но я привожу это как есть. Однако можно с уверенностью сказать, что подавляющее большинство присутствующих составляли священники и монахи, а также представители высших классов. Только одна речь рабочего была упомянута в длинном отчете, опубликованном в «Коррео Эспаньол», хотя клерикальные газеты всегда придают значение малейшему проявлению симпатии к их делу со стороны народа.

Поистине серьезной чертой в этом деле было папское благословение ораторов и аудитории. В Конституции нет ничего, что запрещало бы существование светских школ, против которых проводилось собрание. Таким образом, Папа своим благословением поставил печать своего одобрения на попытке подорвать в этом отношении Конституцию страны. Но, далее, введение ораторами имени претендента и прием, оказанный упоминаниям о нем, превратили все это дело в откровенно мятежное собрание. Поддержка Папой этого собрания была тем более значимой, что о его официальном приеме дона Хайме в Ватикане сообщала испанская и иностранная пресса несколькими днями ранее.

За собранием в Валенсии последовали другие во многих крупных городах, и примерно в это время граф Романонес, в качестве министра образования, закрыл светскую школу под предлогом того, что она антисанитарна, но это лишь раздражало либералов, не примиряя церковную партию, и Романонес поспешно заявил, что школа будет вновь открыта, как только будут внесены определенные структурные изменения.

27 февраля в Бильбао состоялось клерикальное собрание, на котором, несмотря на усилия полиции и гражданской гвардии, произошли серьезные беспорядки. Циркуляры, приглашающие людей на собрание, были настолько подстрекательскими по тону, что гражданский губернатор счел необходимым подавить некоторые из них. Следующие выдержки из одного из них дадут представление о том, какой язык использовался.

«Во имя оскорбленной религии и общества, которому грозит полная гибель... и во имя нашей собственной личной независимости, тесно связанной с верой в наших душах, пойдем на католическое собрание, чтобы протестовать против невежества тех, кто желает отделить нас от всех других цивилизованных народов, вырывая веру и христианскую мораль из душ молодых, вместе со всей порядочностью, всей добродетелью и каждым качеством, необходимым для человеческого достоинства... Мы объединяем наши голоса с голосами всех католиков, говорящих устами самых выдающихся людей науки, чтобы осудить это чудовищное рождение, порожденное ошибками и ложью».

Либеральный элемент в Бильбао силен, и, естественно, большое возмущение было вызвано среди рабочего класса этими оскорблениями их политики и религии. До этой даты в городе не было ни одной светской школы, но теперь было объявлено, что она будет открыта немедленно.

Примечательной чертой этого собрания было осуждение консерваторов карлистским оратором, который включил их вместе с либералами в свою фульминацию против «трусливых поджигателей Барселоны», призывая католиков «покончить с терпеливой выносливостью и вступить в период действий». Результатом этого стало то, что консерваторы Бильбао воздержались от отправки какого-либо представителя своей партии на банкет, устроенный после собрания для ораторов, которые выступали на нем, тем самым окончательно дистанцировавшись от политики клерикалов в своем городе.

Я особо упомянул две из этих демонстраций против светских школ, одну из-за ее масштаба и важности, другую из-за ее результатов. Хроника остальных была бы утомительной и ненужной. Кампания против этих школ ведется непрерывно: защита отнюдь не равна по силе нападению и ограничивается статьями время от времени в «Паис» и случайными собраниями в их поддержку. Вызвано ли это кажущееся безразличие слабостью со стороны тех, кто поддерживает светские школы, или чувством силы, которая может позволить себе презирать фульминации противников, я сказать не могу. Это ссора, как говорит сатирик,

“Ubi tu pulsas, ego vapulo tantum.”

АРМИЯ, ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ

ПРИЗЫВНИК.

[Перед страницей 199.]

ГЛАВА X АРМИЯ, ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ

Признано, что большие злоупотребления совершались теми, кто находился у власти во время долгой войны на Кубе, которая закончилась борьбой с Соединенными Штатами и окончательным изгнанием Испании из последней из ее американских колоний, и общеизвестно, что боеприпасы, провизия и все снабжение армии плачевно не соответствовали тому, что требовалось. Можно представить, поэтому, что выжившие в эти долгие годы войны привезли с собой истории об опыте, мало способствующем внушению их друзьям доверия к правящим классам, которые несли ответственность за такие недостатки. Чтобы полностью оценить разницу между настроением армии сегодня и тем, что было еще в 1901 году, когда побежденные войска из потерянных колоний вернулись домой со своими рассказами о страданиях, необходимо показать, какие убеждения пришлось изменить и какие предрассудки преодолеть дону Альфонсо, прежде чем он смог завоевать то место, которое он сейчас занимает в сердцах своих солдат.

Я буду иметь дело только с рядовым составом, чья лояльность даже важнее для нации, чем лояльность офицеров. Мое собственное впечатление состоит в том, что, сделав все необходимые скидки на различия в политике и традициях, подавляющее большинство испанских офицеров сегодня являются стойкими сторонниками монархии и Конституции, которую они поклялись поддерживать. Но помимо фиксации моего частного мнения, сформированного на основе высказываний офицеров всех родов войск, я не намерен рассматривать эту сторону вопроса.

Было естественно, что воспоминания о кубинской и американской войнах постоянно выдвигались на первый план во время операций в Марокко, и что народное ожидание того, как будут обращаться с войсками там, основывалось на том, что происходило на Кубе; и было неизбежно, что неграмотная масса общества, взволнованная, как она была в первые дни войны слухами о массовой резне и рассказами о тысячах убитых и раненых, должна была вообразить, что их друзья и родственники снова приносятся в жертву без жалости на алтарь политической коррупции. Не так давно я слышал следующий разговор среди группы рабочих, которые угощали солдата в таверне накануне его отъезда в Мелилью.

«Бедняга!» — сказала дородная пожилая матрона со слезой на глазах. «Такой молодой и такой красивый, и будет убит маврами!»

«Не расстраивайтесь, сеньора», — сказал парень, стройный, активный молодой человек. «Я собираюсь сделать фарш как минимум из восьми, прежде чем они убьют меня, и я буду в не большей опасности там, чем на шахтах в ——, где меня разнесло в клочья оползнем. Три месяца я был в госпитале, и это просто в моем духе — быть призванным в Мелилью, как только я выйду. Я не боюсь. Если они убьют меня, это не может быть больнее, чем тот оползень».

«Он запоет другую песню, когда попадет туда», — мрачно заметил пожилой человек. «Я знаю, как обращаются с солдатами — не хватает еды, и та плохая, нет одежды, нет кроватей и нет патронов, чтобы зарядить винтовки, когда они идут в бой. Я видел это своими глазами на Кубе».

Я рискнул предположить, что Мелилья была ближе к ресурсам Испании, чем Куба, и что общее состояние военных дел значительно улучшилось за последние годы.

«Не верьте этому!» — сказал старый солдат. «Правительство продало Кубу, чтобы положить деньги в свои карманы, и они сделают то же самое в Марокко. Знаете ли вы, что случилось с нами однажды в кубинской войне? Мы оказались атакованы врагом, и у нас не было ничего, ничего, чтобы сражаться. Не было офицеров; начальники были в безопасном месте, тратя деньги, которые они украли у нас (потому что мы не получали жалованья), а низшие чины прятались от кубинцев, где могли, за нашими спинами, чтобы быть подальше от боя. Уверяю вас, это правда. Когда кубинцы напали на нас, мы пытались зарядить ружья, но многие пули не подходили, и у нас не было пыжей. Мы рвали свои белые кальсоны и рубашки, чтобы сделать пыжи, но какой был толк? Нам было безнадежно сражаться. И видя врага перед собой, а мы были беспомощны защищаться, мы обезумели от ярости и отчаяния и повернулись друг против друга, не зная, что делаем. Это все вина иезуитов дома, которые украли деньги, которые нация дала на армию. И то же самое будет теперь с этим Маурой и его иезуитами, вы увидите!»

«Это все совершенно верно», — сказал другой старик. «Мой сын часто говорил мне то же самое. Он сказал, что они привязывали своих офицеров к лафетам орудий в

ФОРТ НА ГОРЕ ГУРУГУ.

Война в Мелилье.

своей роте не раз, чтобы помешать им убежать. Они говорили: «Если мы, простые солдаты, должны гибнуть как мухи, по крайней мере вы, офицеры, должны разделить свою долю».

С такими традициями, прочно укоренившимися в народном сознании, не было бы удивительно, если бы настоящий дух мятежа проявился при призыве резервистов в июле 1909 года. Но этого не произошло.

В интервью, данном представителю парижского «Ле Журналь» в ноябре 1909 года генералом Примо де Риверой, который был военным министром до катастроф июля, этот офицер пролил некоторый свет на ведение сеньором Маурой военных дел и объяснил, почему у него не было иного выбора, кроме как уйти в отставку, чтобы быть оскорбленным клерикалами у власти как «непатриотичный» за это. Вот краткое резюме его заявления:

«С того момента, как я вступил в должность, предвидя, что назревает в Мелилье, я начал укреплять наши позиции в Рифе. Ожидая, что генералу Марине потребуются подкрепления, я довел полки егерей Кампо-де-Гибралтар до их полной численности и перевел дивизию Ороско, по всем трем родам войск, на военное положение. Чтобы обеспечить быстроту транспортировки, я заключил контракт с Трансатлантической компанией на совершение рейса за двадцать четыре часа, при уведомлении всего за четыре часа. Когда генерал Линарес заменил меня в министерстве, он счел нужным импровизировать все, что требовалось, и это вызвало полную дезорганизацию в армии. Он отказался призвать дивизии, которые я держал в готовности, и, выведя войска из Каталонии, не только вызвал печальные события «Красной недели», но и сделал необходимым включение многих резервистов, которые женились и создали дома в убеждении, что они свободны от службы, тем самым принеся страдания тысячам ранее довольных семей. И после всего этого бесхозяйственности в конце концов пришлось отправить дивизию Ороско, которую я подготовил так давно».

В то время со всех сторон слышался вопрос: «Почему правительство призывает резервистов, в то время как дивизия Ороско бездействует дома?», на который никогда не было никакого ответа, кроме ответа народа, который говорил: «Правительство хочет, чтобы война продолжалась, потому что это выгодно иезуитам, которые делают на ней состояние».

Но, несмотря на острое бедствие по всей стране, сообщения об организованном и широко распространенном протесте против призыва резервистов, которые наводнили иностранную прессу в то время, были совершенно необоснованными и неверными. Родители в Мадриде писали, полные тревоги, своим детям в провинциальные города, спрашивая: «Что это за слухи о беспорядках в вашем городе? Что происходит? Что делают резервисты?» В то время как дети писали с такой же срочностью, чтобы спросить, что не так в столице, что «такие плохие вещи» говорят о солдатах в Мадриде. Я знаю, что эти сообщения распространялись, потому что меня просили прочитать вслух не одно такое письмо рабочие люди, которые не умели читать сами.

Вскоре люди обнаружили, что их обманывали и поносили некие неизвестные лица, которые взяли себе за правило представлять Испанию находящейся в тисках революции, и именно тогда они убедились, что восстание в Каталонии, представленное правительством как проистекающее из протеста против призыва резервистов, было на самом деле карлистским заговором, который пошел не так, насколько это касалось карлистов.

Когда путешествуешь по стране в 1909 году, казалось, что каждая деревня отправила одного или нескольких своих сыновей в Мелилью. Тем не менее, хотя их семьи были уверены, что они идут прямо на погибель, мало было предпринято попыток уклониться от призыва.

Я слышал, как один человек, ремесленник, сказал, пожав плечами, что он идет, потому что ему все равно, быть ли застреленным в бою или застреленным как дезертир дома, и я видел, как другой бросился плашмя на платформу, когда подошел поезд, воя, что «он боится быть убитым и не хочет идти на войну». Первый был убежденным республиканцем; второй, как мне тут же сообщили окружающие, был «пьян, как обычно».

Очень вероятно, что были и другие случаи такого же рода, но они были, безусловно, исключительными. Я взял себе за правило путешествовать как можно больше в то время, специально чтобы наблюдать за людьми, ибо, зная испанского крестьянина, я не верил рассказам, ходившим в иностранной прессе о его трусливом и мятежном поведении, и я хотел сам увидеть, как он себя ведет. Я не видел таких позорных выставок, как те, что были описаны английскими и французскими журналистами.

Разговоры, которые я подслушивал, были очень наивными: совсем не разговоры мятежного народа, несмотря на рассказы о страданиях на Кубе и в карлистских войнах, которые занимали такое большое место в народном воображении.

«Сын мой! Сын мой!» — причитала одна женщина. «Они убьют тебя! Я никогда больше не увижу тебя!»

«Тише, мама!» — ответил молодой человек. «Будь уверена, что если они убьют меня, я сначала убью их предостаточно».

«Почему они не позволяют нам, женщинам, тоже поехать!» — кричала другая мать. «Мы могли бы убить всех марокканок, и тогда они не приносили бы больше маленьких мавров в мир, чтобы быть погибелью Испании».

Было любопытно наблюдать, как вечная расовая ненависть проявлялась при самом имени мавра — традиция долгого противостояния между христианином и мусульманином. Мавры Марокко не могут считаться причинившими какой-либо серьезный ущерб нации в течение многих веков, однако такова сила древней традиции среди крестьянства, что само имя мавра вызывает крик: «Они — погибель Испании», и если вы попросите объяснения, вам скажут, что «Мавры всегда давят на нас и пытаются отобрать у нас нашу страну».

Один трогательный, но юмористический инцидент был рассказан инфантой доньей Пас (тетей дона Альфонсо) в письме, которое она написала в прессу примерно в это время, призывая своих соотечественниц набраться терпения и мужества. Описывая свой опыт патриотизма мужчин и преданности женщин, она рассказала, как одна бедная мать, узнав, что ее сын был призван на службу, следовала за ним из деревни в деревню, пока он занимался своим ремеслом коробейника, неся его полковые брюки, которые были убраны в семейный сундук с одеждой. Когда она наконец нашла его, времени едва хватило, чтобы он успел на назначенный поезд, и они вдвоем поспешили к станции, причем брюки развевались, как флаг, пока они бежали.

Сыновья таких матерей не уклоняются от своего долга, когда их призывают сражаться за свою страну. Я верю, что если бы была рассказана вся правда, мы обнаружили бы, что никто не был более возмущен протестом, который, как предполагалось, был инициирован рабочим классом Барселоны, чем резервисты, чьи жалобы были его мнимой целью.

Свежие после исключительно тяжелого перехода, слабые от морской болезни, заржавевшие в своей строевой подготовке после трех лет домашней жизни, резервисты, которые отплыли из Барселоны, оказались направлены прямо с корабля на поле битвы. Это я узнал от морского офицера на военном корабле, который их вез.

«Если бы они были ветеранами», — сказал он, — «такая ситуация была бы для них испытанием, а они были просто необстрелянными парнями, которые едва помнили команды. И все же я говорю вам, что они вели себя с таким мужеством и

РЕЗЕРВИСТ НА ФРОНТЕ.

[Перед страницей 208.]

дисциплиной, что я чувствовал гордость, находясь среди них. Мне было жаль и стыдно видеть, как этих страдающих от морской болезни мальчиков отправляют в бой, но теперь я рад помнить то, что я видел, как мои соотечественники делали в тот день».

Морской офицер говорил об инциденте в первые дни войны, до того, как иностранные корреспонденты прибыли на место действия. Но в течение некоторого времени цензоры, как на фронте, так и в Мадриде, делали невозможным рассказ правды о кампании; и Англия, во всяком случае, в течение нескольких недель оставалась под впечатлением, что испанский рядовой состав — это трусливая толпа, которую гонят в бой острием офицерских мечей. Это впечатление было исправлено со временем, и, я полагаю, теперь общепризнано, что испанским войскам не не хватает мужества.

В Испании призывники поступают на службу в возрасте восемнадцати лет и служат три года в строю, после чего они зачисляются в первый резерв. Но те, кто может себе это позволить, могут купить освобождение от службы за 1500 песет (скажем, 60 фунтов стерлингов), и из этого источника правительство получает доход, оцениваемый в бюджете на 1909 год в 12 800 000 песет (около 512 000 фунтов стерлингов). Естественно, состоятельные люди всегда откупаются, как и определенное число более процветающих представителей рабочего класса в промышленных городах. Правительство сеньора Мауры, незадолго до того, как они ушли, внезапно издало приказ, призывающий всех тех, кто уже купил свое освобождение, заплатить еще 500 песет или немедленно вступить в строй, что, ничем не отличаясь от грабежа на большой дороге, естественно, вызвало немалое возмущение. Никому не нравится, когда его призывают платить второй раз за то, что он уже купил; а в случае с рабочими, которые обычно обеспечивают себя от службы с помощью одной из многочисленных страховых компаний, сформированных ad hoc, премии, которые они уже заплатили, были, конечно, выброшены на ветер, и немногие из них могли произвести 500 песет по первому требованию.

Разрабатывается схема покончить с нынешней несправедливой системой и сделать службу обязательной для всех одинаково. Она предусматривает шесть месяцев вместо трех лет службы в строю, причем срок продлевается в случае неграмотных до тех пор, пока они не научатся читать и писать.

Эта схема получила с самого начала поддержку всей либеральной, радикальной и республиканской прессы, но на оппозицию клерикалов в Испании всегда приходится рассчитывать, и предложения, наиболее очевидно полезные для нации, обычно являются теми, которые встречают самое сильное сопротивление. Другой популярный пункт в схеме касается офицеров, чье жалованье невелико. В настоящее время офицеры живут, где могут: у них нет столовой, а их помещения в казармах настолько далеки от роскоши, что лейтенант в щегольском полку извинялся за то, что не пригласил меня посетить его там, как он, зная наши английские обычаи, хотел бы сделать, потому что, сказал он, «это не подобает видеть англичанину».

Сейчас предлагается, чтобы сократить стоимость жизни в армии, обеспечить офицеров помещениями и столовой в казармах. Большинство испанских офицеров должны жить на свое жалованье, и даже капитан кавалерии получает всего около 140 фунтов стерлингов в год. С другой стороны, их социальные расходы очень малы, подписочные танцы, обеды, спорт и многочисленные требования к кошельку британского офицера в Испании неизвестны.

ПОЛИЦИЯ

ГЛАВА XI ПОЛИЦИЯ

Посетителя Испании часто поражает количество людей, которых он встречает повсюду, одетых в различные формы и вооруженных, некоторые только тесаками, другие в дополнение к ним револьверами. Если он спрашивает, кто они такие, ему говорят, что это полиция, и тогда он озадачен, обнаружив такое большое количество отдельных органов, все из которых, по-видимому, выполняют почти одни и те же обязанности. Несколько слов объяснения относительно различных полицейских сил страны и их различных функций могут быть не лишними.

Во-первых, каждый город имеет свой орган муниципальной полиции, находящийся под приказами алькальда. Их главная обязанность — регулировать движение, поддерживать порядок на улицах и сообщать в городской совет о любом нарушении муниципальных подзаконных актов, а другому органу полиции — о чем-либо или о ком-либо, кого они могут счесть подозрительным или возможной угрозой общественной безопасности. Они сами, как правило, не арестовывают преступников, хотя, несомненно, уполномочены делать это в экстренных случаях.

Эти полицейские благонамеренны, но в целом неэффективны, не столько по своей вине, сколько из-за условий их назначения и пребывания в должности. В Испании все можно сделать с помощью влияния, и практически невозможно обеспечить соблюдение подзаконных актов против человека, занимающего высокое положение, который решает их нарушить. Не так давно я был на выставке, которую очень большое количество людей пошло посмотреть в тот конкретный день. Муниципальная полиция делала все возможное, чтобы заставить толпу «проходить», но в одном месте возник затор, вызванный одним или двумя хорошо одетыми мужчинами, которые отказались двигаться. Я спросил полицейского, почему он не заставит их, и он ответил, что один из них — такой-то (лицо местного значения) и что если он скажет ему что-нибудь, то на следующий день окажется уволенным! В одном городе не так давно был создан орган полицейских инспекторов, чьей обязанностью было контролировать муниципальную полицию и сообщать о неисполнении служебных обязанностей, и, насколько я мог узнать, они делали полезную работу. Примерно через три месяца они все исчезли. Наведя справки, мне сказали, что причиной их упразднения было то, что один из них сообщил о карете какого-то герцога или маркиза за создание помех движению, и что возмущенный дворянин настоял на упразднении этого органа и добился его.

Муниципальная полиция уходит с дежурства около 8 часов вечера и заменяется серенос, или ночными сторожами, которые патрулируют улицы всю ночь, неся пику и фонарь, и в некоторых городах до сих пор выкрикивают часы. Отсюда и их название, от их не лишенного музыкальности крика: «Las doce han dado y sereno» («Двенадцать часов» — или какой бы то ни было час — «и прекрасная ночь»).

Наряду с муниципальной полицией существует то, что известно как Вихилансия. Именно они должны иметь дело с преступниками всех видов в пределах своих округов, арестовывать карманников и других правонарушителей, расследовать кражи, убийства и т. д., и ловить виновных. Им отели сообщают о прибытии и отъезде гостей, и их дело — находить любых лиц, которые разыскиваются по ордерам на экстрадицию. Короче говоря, они выполняют большинство обычных полицейских обязанностей, за исключением тех, которые возложены на муниципальную полицию.

Существует также орган сельской полиции, чья обязанность — патрулировать сельские районы; их немного, и они не особенно эффективны. Нечасто встретишь кого-либо из них, даже в их собственных округах.

Самым важным и, безусловно, лучшим органом людей в Испании является Гражданская гвардия, популярно известная как Benemerita (заслуживающая всяческих похвал). Это сила, которая как по телосложению, так и по моральному духу сделала бы честь любой стране в мире. Они находятся под очень строгой дисциплиной и по возможности удерживаются от общения с кем-либо вне своего собственного органа — например, с обычными полицейскими силами. Даже офицеры находятся под более строгими правилами, чем офицеры регулярной армии. Мне рассказали об одном случае, когда младший офицер после надлежащего предупреждения был разжалован за азартные игры. Офицерский состав силы комплектуется из регулярной армии, и служба настолько высоко ценится, что офицер, получающий комиссию в Гражданской гвардии, ipso facto теряет ступень. Очень большая осторожность проявляется как при их отборе, так и при наборе рядового состава.

Они представляют собой нечто вроде военной полиции и могут быть в целом сравнима с ирландской констабулярией; они не выполняют обычных полицейских обязанностей, но в случае чего-либо серьезного, такого как беспорядки, они действовали бы, и от них ожидается, что они будут выслеживать и ловить преступников, которые уклоняются от правосудия — что, действительно, им обычно удается делать. Они практически обладают властью жизни и смерти, так как если при исполнении своего долга они считают необходимым стрелять, никаких вопросов не задается. Они всегда ходят парами, молодой человек сопровождает старшего, иногда пешком, обычно верхом. Они — ужас для злодеев, и несколько лет назад полностью искоренили бандитизм, который тогда процветал на юге Испании, простым способом расстрела бандитов, где бы они их ни ловили. Но я никогда не слышал, чтобы кто-то предполагал, что они злоупотребляют своими полномочиями, и все, иностранцы, как и испанцы, хорошо отзываются о них. Более того — и это редкость в Испании — они, как говорят, я верю, что по правде, неподкупны, и все имеют к ним величайшее доверие.

Я уже упоминал, что эту силу призвали на защиту встревоженных монахинь и якобы не воинствующего духовенства во время антиклерикальных демонстраций в ноябре 1909 года. Возможно, будет интересно показать, как они оценивали политическую ситуацию в то время, исходя из того, что, находясь в ежедневном контакте с народом, никто в королевстве не держит руку на пульсе общества так крепко, как они.

«Похоже, вы зря потратили силы», — заметил я паре своих знакомых в их казармах вечером после одной из демонстраций. — «Я никогда не видел более организованной толпы».

«А чего вы ожидали?» — ответили они. — «Это политические дела, в которых мы не участвуем, кроме как отправляясь туда, куда нам приказано. Похоже, сейчас модно говорить о распространенности анархических идей в нашей стране, поэтому, по-видимому, кому-то выгодно, чтобы публика считала наш народ анархистами. Но мы не видим никаких признаков этого. Несомненно, властям следует принимать меры предосторожности, если они полагают, что вокруг есть люди такого сорта. Не нам спрашивать, почему они верят в положение дел, которого, как мы знаем, не существует. Гражданский губернатор, естественно, не спрашивает нашего мнения по вопросам, связанным с политикой. Если бы он спросил, мы могли бы сказать ему, что ему не стоит нервничать, ибо анархия — это болезнь, которая не прогрессирует в нашей нации, по крайней мере, ни в одной из тех частей округов, по которым нам приходится ездить».

Замечания подобного рода мне приходилось слышать от членов этого корпуса много раз и во многих местах. Пара гражданских гвардейцев сопровождает каждый поезд, а их отряды размещены в каждом городе и деревне, в дополнение к конным частям, отвечающим за сельские районы. Их постоянно переводят с места на место, чтобы предотвратить любую опасность сближения с теми, кого они призваны контролировать, и в результате они обладают исчерпывающим знанием настроений народа. Правительству, искренне желающему оценить точку зрения народа в любой кризисной ситуации, достаточно лишь обратиться за информацией к Benemerita. Но до тех пор, пока гражданские губернаторы, командующие Гражданской гвардией, назначаются в партийных целях и меняются с каждой сменой правительства, это средство связи между властью и управляемыми будет игнорироваться в угоду партийным интересам.

Не следует полагать, что Гражданская гвардия публично обсуждает обязанности, возложенные на них. Напротив, их уклончивая позиция всегда достойно поддерживается перед соотечественниками. Но когда я путешествую с ними один — а я часто беру билет второго класса только ради их компании, — они не прочь высказать мнение о делах в целом, чувствуя уверенность в том, что мне, как англичанину, можно доверять и я не обращу ничего из сказанного ими им во вред. Перед испанцами они крайне сдержанны, но когда в купе нет никого, кроме меня и их, разговор течет легко.

Однажды меня поразил случай, когда горячий человек выкрикивал свои яростно радикальные взгляды другу в противоположном конце вагона. Вагоны второго класса во многих частях страны разделены лишь наполовину, так что на сельских линиях, где преобладают простые манеры, нередко можно разговаривать из одного конца в другой. Радикал встал на колени на своем сиденье, а его оппонент поднялся на своем, и пассажиры, сидевшие между ними, время от времени вставляли свои реплики. В то время действие Конституции было приостановлено, и сеньор Маура, несомненно, отправил бы всю компанию в тюрьму, если бы услышал, что говорилось. Но гражданские гвардейцы пропустили все мимо ушей, делая вид, что полностью поглощены своими сигаретами. Позже я воспользовался случаем и спросил, что они думают об ораторском представлении, свидетелями которого мы стали.

«Мы не думаем об этом ровным счетом ничего, и именно столько это и стоит», — сказали они. — «Мы очень хорошо знаем этого джентльмена, и он не совершил бы акта насилия или преступления против закона больше, чем мы сами. Но все испанцы любят поговорить, и если бы он не мог выпустить пар с помощью такой болтовни, он мог бы стать опасным для общественного спокойствия. По стране разбросано немало людей его толка, хотя в основном они встречаются в крупных северных городах. Они упиваются чепухой, которую несут на республиканских митингах, и любят читать яростные статьи из Pais и Motin, но они вполне довольны просто разговорами. Очень немногие из них действительно выстрелили бы за то, что они называют своими принципами. Вот почему мы никогда не обращаем внимания на то, что они говорят в нашем присутствии в поездах или где-либо еще. Мы знаем, что это ничего не значит и является отличным предохранительным клапаном. Если бы Маура поступал так, как мы всегда делаем — позволял им говорить и не обращал внимания, — в Барселоне не было бы беспорядков. Но у испанцев горячий нрав, и если их разозлить, начинаются неприятности. Какой вред их разговоры приносят кому-либо? Вам достаточно лишь подумать о том, что почти все они — отцы семейств, которые прекрасно знают, что любая революция, о которой они фантазируют, только в десять раз усложнит им заработок на жизнь для своих детей, а Бог знает, как трудно уже сейчас жить в нашей стране. Нам приходится есть бобы и хлеб, и часто мы не получаем даже этого. Вы думаете, что кто-то из рабочих хочет гражданской войны в стране, чтобы еда стала еще дороже? Ca! Пусть говорят! Это их развлекает, и для правительства это ничего не меняет. Какая бы партия ни была у власти, беднякам одинаково трудно растить свои семьи».

Гражданским гвардейцам приходилось закрывать глаза на немалую часть разговоров, которые ультрамонтанское правительство сочло бы желательным пресечь в течение трех месяцев после «Красной недели» в Каталонии; ибо отношение народа к священникам и религиозным орденам не только на севере Испании, но и по всей стране с каждым днем становилось все более агрессивным, и я часто восхищался тактом и выдержкой, с которыми члены этого корпуса умудрялись выполнять свой долг и при этом избегать раздувания углей недовольства в пламя страстей.

Мне иногда замечали, что именно Гражданская гвардия на самом деле управляет Испанией и что без них вскоре наступила бы анархия. Что касается поддержания общественного порядка, то в этом утверждении есть большая доля правды. Они спокойно занимаются своим делом, никогда не вмешиваясь ни в чьи дела без необходимости, но если она возникает, их вмешательство оказывается немедленным и окончательно эффективным. Их одновременно боятся и уважают, и лишь в крайних случаях когда-либо предпринимается попытка сопротивления им.

ПОЛИТИКА

ДОН СЕХИСМУНДО МОРЕТ.

Лидер либералов-монархистов.

[Напротив страницы 227.

ГЛАВА XII ПОЛИТИКА

Кажущиеся бесцельными и калейдоскопические изменения в испанской политике очень часто сбивают с толку иностранных наблюдателей, которые не могут понять, что произошло, чтобы вызвать отставку министра или всего кабинета, причина которой, если она вообще упоминается в газетах, кажется совершенно неадекватной. Внутренние и внешние дела, по-видимому, идут своим спокойным чередом: никакой спорный вопрос не волнует страну или кортесы, как вдруг, как гром среди ясного неба, приходит объявление о министерском кризисе, и правительство меняется. Так, в начале 1910 года сеньор Морет, который после свержения правительства Мауры в октябре предыдущего года, казалось, довольно прочно сидел в седле, внезапно ушел в отставку, несмотря на тот факт, что на муниципальных выборах месяцем или около того ранее его политика была поддержана подавляющим большинством голосов по всей стране. Одна из английских газет, комментируя эту, казалось бы, необъяснимую смену министерства, откровенно призналась, что иностранцам бесполезно пытаться понять испанскую политику.

Вообще говоря, министерские перестановки в Испании являются результатом молчаливого соглашения, заключенного около тридцати лет назад между Кановасом и Сагастой, тогдашними лидерами двух основных партий, либералов и консерваторов, и продолженного их преемниками, о том, что каждая сторона должна получить свою справедливую долю «хлебов и рыб». После того как одна партия находилась у власти три или четыре года, по общему согласию признавалось, что пришло время другой стороне получить свою очередь. Таким образом, как говорит майор Мартин Хьюм: [21] «Нечестные правительства сталкиваются в ложном бою с нечестной оппозицией, а парламентские институты, вместо того чтобы быть общественным контролем над злоупотреблениями, являются просто маской, за которой большое количество политиков могут безнаказанно заниматься своим гнусным ремеслом».

Но иногда, хотя и реже, действует другая причина, приводящая к падению правительств, и это подковерные интриги разочарованных искателей должностей. Если премьер при распределении назначений случайно обходит вниманием какую-либо важную персону или группу людей, которые считают себя вправе претендовать на долю в «лакомых кусках» власти, они без колебаний объединятся с политическими оппонентами и свергнут своего собственного номинального лидера, если обстоятельства позволяют это сделать.

Иностранные критики часто говорят, что народ — масса нации — виноват в грехах своих правительств. У них есть право голоса: если они не удовлетворены, почему они не выбирают людей получше?

Эта критика исходит из незнания важного фактора в испанской политике — одного из щупалец спрута коррупции, который держит всю страну в своих тисках.

Простой факт заключается в том, что огромная масса людей вообще не имеет права голоса при выборе своих представителей. Номинально голосование свободно: фактически — нет. [22]

Вся административная система централизована в Мадриде, и различные правительственные ведомства вмешиваются в местные дела до такой степени, которая немыслима для англичанина, привыкшего поколениями управлять своими делами по-своему. Один из результатов этого заключается в том, что выборы в кортесы, фактически, если не в теории, проводятся из Мадрида. В каждом маленьком городке и сельском районе есть человек, известный как касик, обычно крупный работодатель или ростовщик, к которому большая часть рабочего населения района обращается за работой или у которого они находятся в долгу. Ростовщичество настолько огромно, что однажды взяв кредит, многие заемщики не могут освободиться от долгов до конца своей жизни. Я знал случаи, когда за пустяковый кредит платили до 75 процентов годовых. Таким образом, касик, будь то работодатель или ростовщик, или и то и другое, держит большинство избирателей под своим контролем. Он получает инструкции из Мадрида и отдает соответствующие приказы. Если случайно голосование идет не так, результаты фальсифицируются; но это случается нечасто, ибо избиратели настолько убеждены, что осуществление их законного права выбора, если оно идет вразрез с желанием властей, приведет к потере работы, что они либо воздерживаются, либо голосуют так, как им приказано.

Существование касика является одним из главных препятствий для любой эффективной децентрализации. Если бы деревням и сельским районам дали возможность самим управлять своими делами, касик стал бы еще более абсолютным, чем когда-либо. Едва ли можно открыть газету, не найдя сообщения о каком-либо случае его произвольного вмешательства в местные дела. Если он, как это обычно бывает, является другом или креатурой гражданского губернатора провинции, который является ставленником министерства, он делает что хочет, и нет никакой управы на его незаконные и репрессивные действия.