«Речи с подсудимой скамьи: Протесты ирландского патриотизма»

Немногие из лидеров Конфедерации, находившиеся в то время в Дублине — Даффи, Мартин, Уильямс и О'Доэрти были в Ньюгейте — провели поспешный совет, и их планы были быстро сформированы. Они должны были немедленно присоединиться к Смиту О'Брайену и начать восстание в Килкенни. В ночь на субботу, 22 июля, Макги уехал в Шотландию, чтобы подготовить ирландцев Глазго к действиям; а Мигер, Диллон, Рейли, Макманус, О'Донохью и Лейн отправились на юг, чтобы установить связь с О'Брайеном. Неделю спустя последняя из национальных газет была подавлена, и «Нейшн» пала, с мечом в руке, как мог бы пасть воин, со словами вызова на устах и молитвой за старое доброе дело, улетающей вверх с последним вздохом.

О'Брайен был в постели, когда Мигер и Диллон прибыли в Балинкил, где он остановился. Известие о приостановке действия закона о Habeas Corpus и о планах, сформированных конфедератами, было быстро доведено до его сведения. О'Брайен не проявил удивления при этом известии. Он спокойно заметил, что время для действий пришло и что каждый ирландец теперь оправдан в том, чтобы взяться за оружие против правительства; оделся и отправился, не теряя ни часа, чтобы начать свое рискованное предприятие в Эннискорти. Пока поезд ехал, трое друзей занимались важным вопросом, где им следует начать восстание. Упоминался Уэксфорд, но число конфедератов, записавшихся там, было невелико, и люди были совершенно не готовы к внезапному призыву к оружию; Нью-Росс и Уотерфорд были исключены из-за эффективной помощи, которую канонерские лодки, стоявшие на реке, могли оказать гарнизону этих городов. Против Килкенни ни одно из этих возражений не применялось; и чем больше они обсуждали этот предмет, тем больше убеждались, что наиболее подходящей колыбелью для младенческого гения ирландской свободы является древний «город конфедератов». «Совершенно безопасный от всех военных пароходов, канонерских лодок и плавучих батарей; стоящий на границах трех лучших боевых графств Ирландии — Уотерфорда, Уэксфорда и Типперэри — крестьянство которых не нашло бы труда стечься к нему на помощь; обладающий от трех до пяти тысяч конфедератов, большинство из которых, как понималось, были вооружены; большинство улиц узкие и представляющие в связи с этим величайшие удобства для возведения баррикад; казармы, лежащие за пределами города, и линия связи между мощными частями последних и первыми, перехваченная старым мостом через Нор, который можно было легко защитить или, в крайнем случае, очень быстро разрушить; никакое место, — говорит Мигер, — не казалось нам более приспособленным для первой сцены революции».

Поэтому они направились в сторону Килкенни, выступая перед людьми с волнующими речами по мере продвижения. В Эннискорти и Грейг-на-Мане их призывы были встречены с горячим энтузиазмом; они призывали людей формироваться в организованные отряды и готовиться к сотрудничеству с повстанцами, которые вскоре должны были развернуть свое знамя в тени собора Святого Каниса; и толпы, которые ловили их слова, клялись в своей решимости сделать это. Но в Килкенни, как и в каждом городе, который они посещали, лидеры патриотов находили величайшее нежелание брать на себя инициативу в священной войне. Там, как и везде, люди не чувствовали нежелания сражаться; но они знали, что плохо подготовлены к такой чрезвычайной ситуации, и полагали, что первый удар может быть нанесен более эффективно в другом месте. «Кто прольет первую кровь?» — спрашивал Финтон Лалор в последнем номере «Фелона»; и вопрос был уместным; существовало явное нежелание проливать ее. Мы далеки от намерения бросить малейшую тень на дух или мужество националистов 1848 года. Мы знаем, что не эгоистичная забота о собственной безопасности заставляла лидеров в Уэксфорде, Килкенни и других местах уклоняться от совета о немедленном восстании в своих местностях; люди, как и люди, которые вели их, с нетерпением ждали восхода луны жатвы и сбора урожая как предвестников глашатая, который должен был призвать их к оружию. Их состояние организации было плачевно недостаточным; ожидая месяц спокойной подготовки, они пренебрегли приобретением оружия до даты прибытия О'Брайена, и потребовалось бы по крайней мере несколько недель, чтобы завершить их приготовления. В Килкенни, например, не каждый восьмой из членов клуба владел мушкетом, и даже их запас пик был мизерно мал. Но они были готовы сделать все, что в их силах; и когда О'Брайен, Диллон и Мигер покинули Килкенни в понедельник, 24 июля, они отправились в соответствии с договоренностью, которая должна была вернуть их в город Нор до истечения недели. Они должны были поехать в Типперэри, посетить Каррик, Клонмел и Кэшел и призвать жителей этих городов к оружию. Затем, по прошествии нескольких дней, они должны были вернуться во главе своих последователей в Килкенни, вызвать клубы, забаррикадировать улицы и из залов Совета Корпорации издать первый Революционный Эдикт для страны. Они надеялись, что неделю спустя сигнальные огни восстания будут пылать с каждой вершины холма в Ирландии; и что солнечный свет свободы, к которому так долго стремились многие поколения патриотов, вскоре зальет поля и города, покрытые вереском горы и приятные долины Иннисфейла. Diis aliter visum; видение, которое сверкало перед их тоскующими глазами, растаяло вместе с дымом первого выстрела повстанцев; и вместо лавра завоевателя они были украшены пальмовой ветвью мученика.

По прибытии в Каллан путешественники были встречены со всеми проявлениями сочувствия и приветствия. Улицы были заблокированы массами людей, которые собрались, чтобы послушать их слова. Большая процессия во главе с оркестром трезвенников сопровождала их через город, а в центре главной улицы был зажжен костер. Они сказали людям немедленно обеспечить себя оружием, так как через несколько дней их попросят выступить с силами повстанцев на Килкенни — объявление, которое было встречено оглушительными аплодисментами. После нескольких часов задержки трое соотечественников покинули Каллан и продолжили свой путь в Каррик-он-Шур, куда они прибыли в тот же вечер и получили самый восторженный прием. Они обратились к возбужденной толпе с пламенными словами, пообещали вести их в бой через несколько дней и призвали их практиковать терпение и благоразумие в промежутке. На следующий день они покинули Каррик и направились в Маллинахон, где люди собрались тысячами, чтобы встретить их. Число людей, собравшихся встретить их, было от трех до четырех тысяч, из которых около трехсот были вооружены ружьями, пистолетами, старыми мечами и вилами. Собрание было просмотрено и обучено конфедератами; и О'Брайен, который носил клетчатый шарф через плечо и держал пистолет в нагрудном кармане, сказал им, что у Ирландии будет свое собственное правительство через несколько недель.

Вечером во вторник, 25 июля, лидеры Конфедерации прибыли в Маллинахон, где они заночевали. На следующее утро они обратились к людям, которые стекались в город, услышав об их прибытии. И именно здесь О'Брайен сам нанес смертельный удар движению. Крестьяне, которые пришли из своих отдаленных домов, чтобы встретить его, были оставлены на весь день без еды и крова. О'Брайен сам отдал деньги, которые у него были, чтобы купить им хлеб; но он сказал им, что в будущем они должны обеспечивать себя сами, так как он не может позволить, чтобы чья-либо собственность была затронута. Голодные и измученные, люди, которые слушали его, вернулись ночью в свои дома; они были достаточно разумны, чтобы понять, что восстание в рамках, установленных их лидерами, невозможно; новость о том, что от них ожидают борьбы на пустой желудок, распространилась среди людей, и с того дня число последователей О'Брайена уменьшалось.

26 июля О'Брайен и его группа впервые посетили деревню Баллингарри, где к нему присоединились Макманус, Дохени, Девин Рейли и другие видные члены Конфедерации. Они осмотрели деревню и ее окрестности; обратились к толпе с опор часовни и спали в доме одного из деревенских лавочников. На следующий день они вернулись в Маллинахон, а оттуда в Килленаул, где их встретили со всеми проявлениями приветствия и радости. Букеты падали дождем на О'Брайена; читались адреса, и полное и самое теплое сотрудничество было свободно обещано возбужденными толпами, которые собирались на улицах.

Точное положение, которое конфедераты теперь заняли по отношению к Короне и правительству, заслуживает мгновенного внимания. До последнего они тщательно различали сопротивление действиям правительства и оспаривание суверенитета королевы. Они рассматривали приостановку действия закона о Habeas Corpus как неконституционную саму по себе; и когда О'Брайен сказал министрам Ее Величества в Палате общин, что именно они являются предателями страны, Королевы и Конституции, он лишь выразил мнения, которые лежали в основе всей политики Конфедерации. Даже принятие Закона о приостановке Habeas Corpus было недостаточно, чтобы исчерпать их терпение; чтобы заполнить меру преступлений правительства и оправдать прибегание к оружию против них, было необходимо, по мнению О'Брайена и его соратников, чтобы власти попытались привести в исполнение несправедливый закон, который они приняли; арест О'Брайена должен был стать сигналом к восстанию; тем временем они довольствовались организацией своих сил для схватки и подготовкой к оказанию эффективного сопротивления исполнению ордера, когда бы он ни появился. Именно поэтому, когда в Килленауле небольшой отряд драгун подъехал к городу, им позволили проехать беспрепятственно; при первом известии об их приближении люди бросились на улицы и поспешно возвели баррикаду, чтобы перехватить их. Диллон командовал на баррикаде; рядом с ним стоял Патрик О'Донохью и молодой человек, чья карьера революционера была суждена выйти далеко за пределы сцен, в которых он тогда участвовал; и чье имя однажды должно было стать сначала ужасом для правительства Англии, а впоследствии притчей во языцех и упреком среди его соотечественников. О'Донохью и Стивенс были оба вооружены, и когда офицер, командовавший драгунами, подъехал к баррикаде и потребовал прохода, Стивенс быстро навел на него свою винтовку, когда его внимание было привлечено командой Диллона опустить оружие. Офицер дал слово чести, что он не пришел с целью ареста О'Брайена; баррикада была разобрана; и драгуны прошли невредимыми через город. Еще одна возможность была упущена, и сердца самых решительных коллег О'Брайена пали ниже, чем когда-либо.

В пятницу О'Брайен и его последователи вернулись в Баллингарри, где провели совет о перспективах движения. Было ясно, что дело отчаянное, что шанс на успешное сопротивление неизбежно упущен и что теперь их не ждет ничего, кроме разорения и смерти, если они будут упорствовать в своем предприятии. Лишь пара сотен человек, жалко вооруженных или вовсе не вооруженных, придерживались их угасающих надежд; и по всей остальной стране недовольные не подавали никаких признаков. Но О'Брайен был непоколебим; он выполнит свой долг перед страной, пусть страна ответит за свой долг перед ним.

Столкновение произошло наконец. В субботу утром, 29 июля, полиция Терлса, Килкенни, Кэшела и Каллана получила приказ выступить на деревню Баллингарри с целью ареста Смита О'Брайена. Накануне правительство издало прокламацию, объявляющую его виновным в предательских действиях путем появления с оружием против Королевы и предлагающую награду в 500 фунтов стерлингов за его поимку; в тот же день 300 фунтов стерлингов было предложено за арест Мигера, Диллона и Дохени. Охваченный амбицией захватить партию повстанцев своими собственными силами и завоевать для себя бессмертную славу, субинспектор Трант в горячей спешке выступил из Каллана во главе сорока шести полицейских и направил свои шаги к Баллингарри, где, как ему было известно, О'Брайен все еще останавливался. Между двенадцатью и часом дня они прибыли в Фарренрори, в трех милях от деревни Баллингарри. По прибытии в эту точку полиция обнаружила, что были приняты эффективные меры, чтобы оспорить их дальнейшее продвижение. Через дорогу перед ними была возведена баррикада, и за ней был выстроен отряд людей численностью от трех до четырехсот человек. Боясь противостоять силам повстанцев, полиция свернула вправо и бросилась к сланцевому дому, который они увидели вдали. Люди увидели цель движения и сразу же бросились в погоню; но полиция имела преимущество долгого старта, и им удалось добраться до дома и забаррикадировать дверь, через которую они вошли, прежде чем их преследователи подошли.

Жребий был брошен, и борьба, за которой так долго наблюдали и о которой вздыхали, наконец наступила. Но она пришла не так, как ее изображали трибун и поэт; видение, которое сверкало своим сиянием перед жадными глазами, алчущими искупления Ирландии, печально отличалось от жалкой реальности. Сомкнутые ряды сверкающей стали, шеренги доблестных пикинеров, вооруженные колонны статных крестьян, льющиеся через ущелья и русла рек, мерцающие костры лагеря, дрожащие сквозь туман, развевающиеся знамена и сверкающие мечи — где они были теперь? Где были тысячи непревзойденных форм, люди силы и духа, чьи шаги пробуждали эхо месяц назад в сотнях городов, когда они маршировали на собрания, на которых клялись сокрушить угнетателя? Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как две тысячи решительных людей прошли смотром перед О'Брайеном в Корке; едва шесть недель с тех пор, как подобные зрелища наблюдались от города Шеннон до извилистых берегов Бойна. Везде были сила, численность и решимость; где они были теперь в высший час агонии страны? Тысячи раз десятками тысяч ирландцев было поклято, что набат битвы найдет их сплоченными вокруг старого доброго флага, чтобы победить или умереть в его тени. И теперь час настал, знамя восстания, так часто призываемое, было поднято; но патриот, который поднял его, остался беззащитным: он, по крайней мере, сдержал свое слово, но обещания, на которые он полагался, разбились, как тающий лед под его ногами.

Вокруг О'Брайена в тот жалкий полдень собралось около четырехсот человеческих существ — слабая, голодная и изможденная на вид толпа по большей части; их полуобнаженные формы, загорелые на солнце и закаленные зимними ветрами — пестрое собрание; среди которых были десятки голодающих людей и сотни тех, через чьи жалкие жилища ветер и дождь находили свободный вход. Они были бедны, они были слабы, они были невежественны, они были безоружны! но была одна вещь, по крайней мере, которой они обладали — то качество, которое Небеса даровали ирландской расе, чтобы позолотить и искупить их несчастья. Мужества и решимости у них было вдоволь: они мало понимали причины, которые привели к восстанию, в котором они участвовали; о Смите О'Брайене или его соратниках немногие из них слышали до их появления в Баллингарри; но они знали, что именно против сил британского правительства и от имени независимости Ирландии их призывали сражаться, и в этом деле они были готовы пролить свою кровь. Такова была партия, на которую О'Брайен смотрел с тревожным умом в тот знаменательный день. Даже преданные товарищи, которые до сих пор сопровождали его, больше не были рядом с ним; Макманус, О'Донохью и Стивенс были все еще там; но Мигер, Диллон, Дохени и О'Горман ушли на рассвете, чтобы поднять знамя восстания в других кварталах. Из людей вокруг него не более двадцати владели огнестрельным оружием, около вдвое большее число было вооружено пиками и вилами; остальные имели только свои голые руки и камни, которые они могли собрать у дороги.

На другой стороне было сорок семь дисциплинированных людей, великолепно вооруженных и, кроме того, укрывшихся в здании, обладающем для целей часа силой крепости. Оно стояло на склоне холма, возвышающегося над страной во всех направлениях; оно состояло из двух этажей с четырьмя окнами в каждом, спереди и сзади; каждый фронтон также был пронзен парой окон. В доме было шестеро маленьких детей, когда полиция вошла в него. Их мать, вдова Маккормик, прибыла на место сразу после того, как полиция завладела ее жилищем, и, обращаясь к О'Брайену, умоляла его спасти ее малышей от опасности. На благородную натуру О'Брайена призыв не был потрачен впустую. Не обращая внимания на опасность, которой он подвергал себя, он подошел к окну дома. Стоя у открытого окна, грудью в дюйме от штыков двух полицейских, которые были внутри, он призвал их отдать свое оружие и избежать бесполезного кровопролития. «Мы все ирландцы, ребята, — сказал он, — я хочу только вашего оружия и защищу ваши жизни». Ответом был убийственный залп, направленный в толпу снаружи. Какой-то полупьяный человек в толпе, по-видимому, бросил камень в одно из окон, и полиции не потребовалось дальнейшей провокации. Огонь был возвращен повстанцами, и О'Брайен, видя, что его усилия сохранить мир тщетны, покинул окно и воссоединился со своими товарищами. Почти два часа стрельба продолжалась; полиция, хорошо защищенная от возможности травмы, выпустила в общей сложности около 220 патронов, убив двух человек и ранив ряд других, среди них Джеймса Стивенса, который был ранен в бедро. Задолго до того, как равное количество выстрелов было произведено снаружи, боеприпасы повстанцев были исчерпаны, и они могли только отвечать на густо падающие пули камнями, которые женщины, присутствовавшие там, собирали для них в свои фартуки. Было ясно, что дом нельзя взять штурмом таким образом; и Макманус с полудюжиной решительных товарищей подкатил воз сена к кухонной двери с намерением поджечь его и сжечь дом. Но О'Брайен не позволил этого; в доме были дети, и их невинные жизни не должны были быть принесены в жертву. Тщетно Макманус умолял его о разрешении выстрелить из своего пистолета в сено и разжечь готовое пламя, О'Брайен был непреклонен; и первая и последняя битва восстания была проиграна и выиграна. Преподобный мистер Фицджеральд, священник прихода, и его викарий, отец Махер, теперь появились на месте и, естественно, использовали свое влияние, чтобы положить конец безнадежной борьбе, большая сила полиции из Кэшела вскоре после этого была замечена приближающейся, и люди, которые теперь видели абсолютную бесполезность дальнейшего сопротивления, бросились к холмам. Игра была окончена; знамя ирландской независимости снова опустилось в пыль; и О'Брайен, который действовал повсюду с неестественным хладнокровием и чье лицо не давало больше признаков эмоций, чем если бы оно было высечено из мрамора, отвернулся от сцены с разбитым сердцем. Долгое время он сопротивлялся мольбам своих друзей и отказывался покинуть место; наконец их просьбы возобладали, и, сев на лошадь, взятую у одного из полицейских, он уехал.

С того рокового дня до ночи субботы, 5 августа, полиция тщетно искала О'Брайена. Он спал в хижине крестьянина на горе и делил с ним скудную пищу; цена, которая могла бы ослепить чувства его нищих хозяев, была за его голову, и они знали это; по склону холма и долине кишела орда шпионов, детективов и полицейских, поставленных на его след; но ни одна рука не была поднята, чтобы схватить заманчивую взятку, ни один голос не прошептал информацию, за которую правительство предпочитало свое золото. Среди тех также, кто принимал участие в стычке в Баллингарри и кто впоследствии был брошен в тюрьму, было много тех, от кого правительство пыталось получить информацию. Взятки и обещания помилования держались перед их глазами, угрозы свободно использовались, но среди них правительство тщетно искало информатора. Многие из них умерли в плену или в изгнании; их дома были разрушены; их жены и дети остались обездоленными и без друзей; но слова, которые дали бы им свободу и богатство и положили бы конец страданиям их самих и их семей, никогда не были произнесены. Если бы О'Брайен решил бежать из страны, как Дохени, О'Горман, Диллон и другие его друзья, вполне вероятно, что он мог бы это сделать. Однако он решил встретить последствия своих действий и разделить судьбу ирландского повстанца до самого горького конца.

Дождь падал холодно и уныло на пустынные улицы Терлса в ночь, когда произошел арест Уильяма Смита О'Брайена. Вдали над призрачными горами в отдалении плавающие пары бросали свой саван, окутывая своими леденящими складками дома голодающей, поверженной расы, которая сидела у своих бездыханных очагов. Осенний шторм пронесся над пустынной землей, как будто стоная от разрухи и нищеты, которые проклинали ее, и оплакивая панихиду по высоким надеждам и пылким целям, которые несколько коротких недель назад радовали сердца ее людей. Спокойно и обдуманно, со скрещенными на груди руками О'Брайен прошел по улицам и вошел на железнодорожную станцию Терлс. На нем была черная шляпа, синий плащ, в который он был довольно плотно укутан, и светлые клетчатые брюки; в руке он держал большую черную палку. Он подошел к билетной кассе и заплатил за проезд до Лимерика; затем, закутавшись в свой плащ и снова скрестив руки, он медленно прошел по платформе, ожидая прибытия поезда. Он решил сдаться для суда, но хотел нанести один последний визит своему дому и семье. Это удовлетворение, однако, было ему отказано, он был узнан англичанином по имени Хьюм, железнодорожным охранником; в одно мгновение он был окружен полицией и детективами и с жестоким насилием утащен в тюрьму. В ту же ночь экспресс пронесся на север сквозь туман и мглу, везя О'Брайена пленником в Дублин. В вагоне, в который его поместили, сидели генерал Макдональд, субинспектор полиции и четыре полицейских. При входе в поезд пистолет был приставлен к голове О'Брайена, и ему было приказано не говорить под страхом смерти. Не обращая внимания на предписание, он повернулся к Макдональду и спросил его, почему с ним так скандально обращаются. Генерал «должен был выполнить долг», и «его приказы должны были быть выполнены». «Я сыграл в игру и проиграл, — сказал О'Брайен, — и я готов заплатить штраф за то, что потерпел неудачу; я надеюсь, что с теми, кто сопровождал меня, будут обращаться милосердно; меня не заботит, что случится со мной».

В четверг, 28 сентября, он был привлечен к суду перед Специальной комиссией по обвинению в государственной измене в Клонмеле. Суд длился десять дней и закончился вердиктом виновности. Он вызвал беспрецедентный интерес по всей стране, и есть много его инцидентов, заслуживающих постоянной записи. Среди свидетелей, выдвинутых короной, был Джон О'Доннелл, зажиточный фермер, который жил недалеко от Баллингарри. «Я не буду присягать, — сказал он, выходя на стол, — или давать показания ни при каких обстоятельствах. Вы можете вывести меня и поставить передо мной шеренгу солдат, и посадить двадцать пуль в мою грудь, но пока у меня есть сердце, я никогда не буду присягать за вас». Он искупил свой патриотизм долгим тюремным заключением. И это был не единственный пример героизма; Ричард Ши, красивый молодой крестьянин, при вручении книги заявил, что «он не будет присягать против такого джентльмена», и его тоже унесли, чтобы провести годы в британской темнице. Но их жертвы были тщетны; доказательств против О'Брайена было предостаточно; полиция была переполнена ими, и красноречие и способности Уайтсайда были бессильны спасти его от вердикта виновности.

Газеты того времени полны замечаний о твердости и самообладании, проявленных О'Брайеном на протяжении всего суда. Даже объявление вердикта не смогло нарушить его спокойствия, и когда был задан обычный вопрос, он ответил со спокойствием и рассудительностью:

«Милорды, в мои намерения не входит вступать в какое-либо оправдание моего поведения, как бы я ни желал воспользоваться этой возможностью для этого. Я вполне удовлетворен сознанием того, что выполнил свой долг перед своей страной — что сделал только то, что, по моему мнению, было долгом каждого ирландца; и я теперь готов понести последствия выполнения своего долга перед моей родной землей. Приступайте к вынесению приговора».

Глубокий ропот, за которым последовал взрыв аплодисментов, наполнил зал суда, когда благородный патриот перестал говорить. Сделав шаг назад и скрестив руки на груди, О'Брайен пристально посмотрел на судью и стал ждать приговора суда. Среди глубочайшего волнения главный судья Блэкберн приступил к выполнению своей задачи. О'Брайен был приговорен к повешению, обезглавливанию и четвертованию. «Во время вынесения приговора, — говорит писатель того периода, — самое глубокое волнение охватило суд; когда он приближался к концу, волнение стало более заметным и интенсивным; но когда были произнесены последние варварские положения приговора, общественное чувство могло проявиться только подавленными рыданиями и прерывистым ропотом сочувствия к героическому человеку, который один был невозмутим во время этой ужасной сцены, чьи губы одни не дрожали, чья рука одна не дрожала, но чье сердце билось с спокойной пульсацией осознанной невиновности и незапятнанной чести».

Девять месяцев спустя (29 июля 1849 года) бриг «Свифт» отплыл из гавани Кингстауна, неся О'Брайена, Мигера, Макмануса и О'Донохью в изгнание. В ноябре судно достигло Хобарт-Тауна, где этим джентльменам были предложены «билеты на отпуск» при условии проживания каждого в определенном районе, отмеченном для него, и дачи честного слова не предпринимать попыток к бегству, пока они владеют билетом. Господа Мигер, Макманус и О'Донохью приняли эти условия; мистер О'Брайен отказался от них и был, следовательно, отправлен на остров у побережья под названием остров Мария, где он был помещен под строгий надзор и с ним обращались с большой суровостью. Известие об унижениях и страданиях, которым он подвергался, возмутило чувства ирландского народа в соседней стране, и вскоре его сочувствующие на Тасмании разработали план его побега. Они наняли судно, чтобы оно стояло у побережья в определенный день и отправило лодку на берег, чтобы забрать заключенного, который был проинформирован о заговоре и договорился ждать своих избавителей. Этот замысел, несомненно, удался бы, если бы не предательство капитана корабля, который перед отплытием к назначенному месту дал правительству информацию о планируемом побеге и способе его осуществления. Что произошло по прибытии судна, мы расскажем словами мистера Митчела, который рассказывает эту историю в своем «Тюремном дневнике», как он слышал ее от самого мистера О'Брайена:

Наконец, когда он бродил по берегу и почти потерял всякую надежду увидеть шхуну, она показалась на горизонте. Чтобы дать ей время подойти, он на некоторое время отошел в лес, дабы не встревожить своего конвоира-полицейского излишним вниманием к ее передвижениям. Затем он снова направился к мысу, делая вид, что прогуливается беззаботно, хотя сердце его бешено колотилось. Сан-Франциско должен был стать его первым пунктом назначения; а за этими золотыми воротами лежал огромный мир, дом, дети и достойная жизнь. Шлюпка приближалась, в ней сидели трое; он гордо и решительно шагнул им навстречу к кромке воды. Конечно, где-то позади него оставался один жалкий конвоир со своим жалким мушкетом, но он не сомневался, что сумеет справиться с этой трудностью при помощи своих союзников — лодочников. Шлюпка не могла подойти вплотную к берегу, так как им пришлось завести ее в своего рода бухту, где вода была спокойной и не загроможденной крупными спутанными водорослями. О'Брайен, добравшись до берега, бросился в воду, чтобы не терять времени, и пробирался через густые заросли морских водорослей к шлюпке. Вода оказалась глубже, чем он ожидал, и, дойдя до лодки, он нуждался в помощи лодочников, чтобы перебраться через борт. Вместо того чтобы помочь ему, эти негодяи позволили ему барахтаться в воде, продолжая смотреть на берег, где к тому времени появился конвоир со своим мушкетом. Как только он показался, все трое лодочников в один голос закричали: «Мы сдаемся!» — и пригласили его на борт, где он немедленно схватил топор, несомненно, заранее приготовленный для этой цели на корабле, и пробил дно шлюпки. О'Брайен понял, что его предали, и, когда ему приказали следовать вместе с конвоиром и лодочниками к участку, он отказался двигаться с места, надеясь, по сути, своим сопротивлением спровоцировать конвоира застрелить его. Однако трое лодочников схватили его, подняли с земли и понесли туда, куда приказал конвоир. Впоследствии его содержание под стражей было ужесточено, и вскоре после этого его перевели с острова Мария на станцию Порт-Артур.

К этому краткому повествованию в работе, из которой мы только что привели цитату, добавлено следующее «примечание»:

«Эллис, капитан шхуны, спустя несколько месяцев был схвачен в Сан-Франциско мистером Макманусом и другими, ночью выведен с корабля и увезен вглубь страны, чтобы предстать перед судом под деревом, где, в случае признания виновным, ему предстояло быть повешенным. Макманус предъявил ему обвинение; и это доказывает, насколько метод отправления правосудия судьи Линча в те ранние дни Калифорнии превосходил все, что нам известно о законе или правосудии в Ирландии, — Эллис за неимением достаточных и убедительных доказательств, которые можно было бы представить в тот момент, был оправдан этим полуночным судом под тем самым удобным и искушающим деревом».

Станция Порт-Артур, куда мистер О'Брайен был переведен с острова Мария, была местом наказания для каторжников, которые во время отбывания срока ссылки совершили новые преступления против закона. После некоторого времени пребывания там мистер О'Брайен, чье здоровье стремительно ухудшалось из-за суровых условий заключения, был убежден письмами своих политических друзей принять «билет об освобождении» (ticket-of-leave) и воспользоваться относительной свободой, которой они пользовались. Правительство, после того как он принял их условия, сначала поместило его в округ Нью-Норфолк, а затем в округ Авока, где он оставался до тех пор, пока в 1854 году не было даровано условное помилование, о котором уже упоминалось на этих страницах. Затем он покинул Австралию, отправился в Мадрас, где пробыл около месяца; оттуда он поехал в Париж, а затем в Брюссель, где к нему присоединились жена и дети. Далее он совершил поездку по Греции и находился в этой стране, когда в мае 1856 года, сразу после окончания Крымской войны, было даровано безусловное помилование, позволившее ему вернуться на родину. Во вторник, 8 июля 1856 года, мистер О'Брайен снова ступил на родную землю после восьмилетнего изгнания. Известие о его прибытии было с радостью встречено его соотечественниками, которые приветствовали его со всеми знаками уважения и любви, где бы он ни появлялся среди них. С тех пор мистер О'Брайен не принимал активного участия в ирландской политике, но часто давал советы и предложения своим соотечественникам через письма и обращения в газете «Nation». В феврале 1859 года мистер О'Брайен совершил путешествие в Америку и в течение последующих месяцев объездил значительную часть этой страны. После возвращения в Ирландию в ноябре 1859 года он прочитал интересную серию лекций о своей поездке в Институте механики в Дублине. 1 июля 1863 года он выступил с лекцией в «Ротундо» в Дублине в пользу фонда, который собирался для помощи раненым и обездоленным патриотам польского восстания. В начале 1864 года здоровье прославленного патриота начало стремительно ухудшаться, и друзья увезли его в Англию для смены климата. Но груз многих лет забот и страданий давил на него, и последствия этого уже нельзя было исправить. 16 июня 1864 года в Бангоре благородный патриот испустил дух. Его семья распорядилась доставить бренные останки в Ирландию для погребения на старом кладбище его предков. В четверг рано утром они прибыли в Дублин на борту парохода «Cambria». Было известно, что семья желала, чтобы на его похоронах не устраивалось никаких публичных демонстраций, но чувства граждан, желавших отдать дань уважения его памяти, невозможно было сдержать. В серые утренние часы тысячи людей собрались на набережных в ожидании прибытия останков, а два парохода, зафрахтованные для этой цели, с большим количеством людей на борту вышли в гавань, чтобы встретить приближающееся судно. Весь путь от Норт-Уолл до железнодорожной станции Кингс-бридж катафалк с телом патриота сопровождала процессия скорбящих, насчитывавшая около 15 000 человек. На различных этапах пути наблюдались подобные сцены. Но вскоре путь был завершен. На кладбище Ратронан, графство Лимерик, они предали его земле. Зеленая трава свежо растет вокруг склепа, в котором он покоится, и давно скрыла следы множества людей, нарушивших тишину этого уединенного места своими рыданиями в день его похорон; зимние бури будут приходить и уходить, и, тронутые дыханием весны, полевые цветы будут цвести там долгие годы; но никогда больше более чистая душа, более благородный ум, более храбрый, более рыцарственный и более верный патриот не отдаст свое сердце делу Ирландии, чем этот седовласый, обремененный заботами джентльмен, которого они несли из Кэирмойла к его могиле 24 июня 1864 года.

ТОМАС ФРЭНСИС МИГЕР.

В начале 1846 года, когда Ассоциация за отмену Унии была еще могущественной и великой, и прежде чем страна перестала отзываться на магию голоса О'Коннелла, однажды среди тех, кто заполнил платформу Консилиэйшн-холла, поднялся молодой джентльмен с приятными чертами лица, изящного телосложения, с темными глазами, на которого с любопытством обратились взоры собравшихся и чьи акценты, когда он заговорил, были акцентами чужака для этой аудитории. Мало кто из них слышал его имя; ни у кого из них — если не считать председателя Уильяма Смита О'Брайена — не было ни малейшего представления о талантах и способностях, которыми он обладал и которые однажды должны были привести в восторг и электризовать его соотечественников. Он обратился к собранию по одной из текущих тем дня; что-то в его манере, отдающее жеманством, что-то в полусаксонском шепелявом выговоре, пробивавшемся сквозь его негромкую речь, что-то в полном отсутствии подобающей жестикуляции — все это поначалу произвело на слушателей неблагоприятное впечатление о молодом ораторе. Он выглядел по-мальчишески, и некоторые не стеснялись намекать на его самонадеянность; в его внешности было слишком много от светского джентльмена и слишком мало от местного говора и волнующей декламации, к которым привыкли слушатели. «Новичок — неудачник», — вот первая мысль, которая пришла в голову аудитории; но это было не так; и когда он вернулся на свое место, он победил все предрассудки и вырвал у собрания возгласы восхищения. Разогреваясь по ходу темы и отбросив сдержанность, которая поначалу сковывала его речь, он излил поток подлинного красноречия, оживленного самыми удачными аллюзиями и обогащенного образами и цитатами, столь же прекрасными, сколь и уместными, что заставило собрание очнуться от безразличия и завоевало молодому оратору восторженные аплодисменты аудитории. О'Брайен тепло поздравил его с успехом, и именно так оратор «Молодой Ирландии» дебютировал на политической трибуне.

Мигеру было неполных двадцать три года, когда его голос впервые прозвучал в Консилиэйшн-холле. Он родился в Уотерфорде в старой католической семье, которая, несмотря на все невзгоды, оставалась верна национальной вере и национальному делу; его школьные годы прошли отчасти в колледже Клонгоуз-Вуд, отчасти под присмотром отцов-иезуитов в Стонихерсте в Ланкашире. Его ранние годы давали мало признаков того блестящего богатства гения, которое дремало в его груди. Он мало интересовался классическими или математическими науками; но был страстным исследователем английской литературы, и его сочинения в стихах и прозе неизменно получали призы. Он застал своего отца на посту городского головы Уотерфорда, когда вернулся из Стонихерста в родной город. О'Коннелл был в зените своего могущества; и от края до края страны народ был взбудоражен великими мыслями и грандиозными стремлениями; бодрым и твердым шагом нация, казалось, продвигалась к цели Свободы, и мужество Ирландии, казалось, разгоралось от пламени, сиявшего перед алтарем Свободы. В национальное движение молодой Мигер бросился с теплотой и энтузиазмом, присущими его натуре. В возрасте двадцати лет мы видим его председательствующим на собрании сторонников отмены Унии в своем родном городе, созванном для выражения сочувствия государственным заключенным 43-го года, и с тех пор он стал прилежным исследователем современной политики. Он стал известен как оратор, выступающий на местных собраниях; но только после описанного нами события Мигер был по-настоящему спущен на неспокойные воды политики, и его судьба была связана, к добру или к худу, с лидерами национальной партии.

Вплоть до момента раскола Мигер был частым оратором на собраниях Ассоциации за отмену Унии. День ото дня его репутация как оратора росла, пока, наконец, он не стал признаваться оратором партии, и одного знания того, что он должен выступать, было достаточно, чтобы переполнить Консилиэйшн-холл. Когда влияние партии «Nation» начало ощущаться и на горизонте появились признаки раздора, О'Коннелл предпринял энергичную попытку отделить Мигера от Митчела, Даффи и О'Брайена. «Эти люди из "Молодой Ирландии"», — говорил он, — «заведут вас в опасность». «Они могут завести меня в опасность», — ответил Мигер, — «но, безусловно, не в бесчестие».

Против сделок с вигами, которые впоследствии повергли Ассоциацию за отмену Унии в прах и погубили движение, которое могло бы закончиться освобождением Ирландии, Мигер протестовал словами пророческого предостережения. «Ходят слухи», — говорил он, — «что национальное дело будет принесено в жертву верховенству вигов и что народ, который сейчас шагает к свободе, будет куплен обратно в фракционное вассальство. Виги рассчитывают на ваше отступничество, консерваторы предсказывают его». Нищие карьеристы, которые искали у вигов должностей и богатства, роптали, слыша, как их предательство разоблачается, а их замыслы препарируются в страстных призывах, которыми Мигер пытался вернуть их на путь патриотизма и долга. Для их целей было необходимо, чтобы смелый обличитель коррупции и люди, действовавшие вместе с ним, были изгнаны из ассоциации; и для достижения этой цели О'Коннелл был подстрекаем к шагу, который закончился расколом. Были внесены «резолюции о мире», и Мигер оказался призван подписаться под доктриной, которую его душа ненавидела — что применение оружия во все времена неоправданно и аморально. Лорд-мэр был в кресле председателя, и О'Брайен, Джон О'Коннелл, Денис Рейли, Том Стил и Джон Митчел уже выступили, когда Мигер поднялся, чтобы обратиться к собранию. Речь, которую он произнес по этому случаю, по блеску и лирическому величию никогда не была превзойдена. Она принесла ему прием, далеко превосходящий тот, что оказывали Шилу или О'Коннеллу как оратору; и она дала ему титул, под которым его впоследствии так часто упоминали — «Мигер Меча». Он начал с выражения чувства благодарности и своей привязанности к О'Коннеллу. «Милорд», — сказал он:

«Я не неблагодарен человеку, который сбил оковы с моих конечностей, когда я был еще ребенком, и благодаря влиянию которого мой отец, первый католик, сделавший это за двести лет, последние два года занимал пост городского головы моего родного города. Но, милорд», — продолжал он, — «тот же Бог, который дал этому великому человеку силу сокрушить одно ненавистное господство в этой стране и который позволил ему установить в этом крае законы религиозного равенства — тот же Бог дал мне разум, который принадлежит мне, разум, который не был заложен под мнение какого-либо человека или группы людей, разум, который я должен был использовать, а не сдавать».

Таким образом, отстояв свободу мнений, оратор продолжил, отрицая за собой мнение, что Ассоциация должна отклониться от строгого пути законности. Но он отказался принять резолюции; потому что, сказал он, «бывают времена, когда достаточно одного оружия и когда политические улучшения требуют "капли крови" и многих тысяч капель крови». Затем, переходя к потоку страстного и ослепительного красноречия, он продолжил:

«Солдат невосприимчив к аргументам, но он не невосприимчив к пуле. С тем, кто готов слушать доводы разума, — пусть с ним говорят языком разума. Но только вооруженная рука патриота может одержать верх над батальонами деспотизма».

«Итак, милорд, я не осуждаю применение оружия как аморальное, и я не считаю кощунственным говорить, что Царь Небесный — Господь Саваоф! Бог Битв! — дарует свое благословение тем, кто обнажает меч в час опасности для нации. С того вечера, когда в долине Ветилуи Он укрепил руку еврейской девушки, чтобы поразить пьяного тирана в его шатре, и до наших дней, когда Он благословил восставшее рыцарство бельгийского священника, Его Всемогущая рука всегда простиралась от Его Престола Света, чтобы освятить знамя свободы — чтобы благословить меч патриота! Будь то в защите или в утверждении свободы народа, я приветствую меч как священное оружие; и если, милорд, он иногда принимал форму змея и окрашивал саван угнетателя в слишком глубокий цвет, то, подобно жезлу первосвященника, он в другое время, и столь же часто, расцветал небесными цветами, чтобы украсить чело свободного человека».

«Ненавидеть меч — клеймить меч? Нет, милорд, ибо в горных проходах Тироля он изрубил в куски знамя баварцев и через эти скалистые проходы пробил путь к славе для крестьян-повстанцев Инсбрука! Ненавидеть меч — клеймить меч? Нет, милорд, ибо от его удара гигантская нация поднялась из вод Атлантики, и благодаря его искупительной магии, в дрожании его багряного света, искалеченная колония вскочила в позу гордой Республики — процветающей, безграничной и непобедимой! Ненавидеть меч — клеймить меч? Нет, милорд, ибо он вымел голландских мародеров из прекрасных старых городов Бельгии — выгнал их обратно в их собственные флегматичные болота — и выбил их флаг и скипетр, их законы и штыки в ленивые воды Шельды».

«Милорд, я узнал, что право нации управлять самой собой — это право, которое я усвоил не в этом зале, а на валах Антверпена; я усвоил первую статью национального кредо на тех валах, где свобода была справедливо оценена и где обладание этим драгоценным даром было куплено пролитием благородной крови. Милорд, я чту бельгийцев за их мужество и дерзость, и я не стану клеймить средства, которыми они добились гражданского короля и Палаты депутатов».

Это было все, что ему позволили сказать. С раскрасневшимся лицом и возбужденными жестами Джон О'Коннелл поднялся и заявил, что не может сидеть и слушать выражение подобных настроений. Либо мистер Мигер, либо он должен покинуть Ассоциацию; О'Брайен заступился, чтобы добиться права на ответ для своего молодого друга, и протестовал против попыток мистера О'Коннелла заставить его замолчать. Но призыв был напрасен, О'Брайен в отвращении покинул зал, и вместе с ним Мигер, Даффи, Рейли и Митчел покинули его навсегда.

Дальнейшая карьера Мигера в Ирландии рассказывается быстро. Он был постоянным участником собраний Конфедерации, одним из основателей которой он был, и слава его красноречия, его мужественная внешность и обаяние его юношеской прямоты внесли огромный вклад в рост новой организации. Он всегда действовал вместе с О'Брайеном, которого любил всей душой, но его уважали и почитали все слои националистов: митчелиты, даффиты и, можно даже сказать, о'коннеллиты. Когда страна начала ощущать влияние вихря революции, пронесшегося по континенту, опрокидывающего троны и разрушающего конституции, как если бы они были построены из картона, Мигер разделил дикий порыв того часа и смело поставил на восстание и отделение. Он был одним из трех джентльменов, назначенных для представления адреса от Ирландии французскому республиканскому правительству в 1848 году; и в речи, произнесенной им на переполненном собрании в Дублинском музыкальном зале перед отъездом, он посоветовал своим соотечественникам отправить депутацию к Королеве с просьбой созвать ирландский парламент в ирландской столице. «Если требование будет отвергнуто», — сказал Мигер, — «если трон будет стоять как барьер между ирландским народом и высшим правом — тогда лояльность станет преступлением, а повиновение исполнительной власти — изменой стране. Делегируйте своих достойнейших граждан приблизиться к трону, и перед этим троном пусть воля ирландского народа будет высказана с достоинством и решительностью. Если из этого ничего не выйдет», — добавил он, — «если конституция не откроет нам пути к свободе, если Уния будет поддерживаться вопреки воле ирландского народа, если правительство Ирландии будет настаивать на том, чтобы быть правительством драгун и бомбардиров, детективов и легкой пехоты, тогда», — воскликнул он среди бурных аплодисментов, — «вверх баррикады и призывайте Бога Битв!»

В то время как республиканский дух был в полном расцвете в Ирландии, Мигер поразил своих друзей, помчавшись в Уотерфорд и предложив себя в качестве кандидата на пост, оставленный вакантным в парламенте после отставки О'Коннелла. К этому времени конфедераты начали терять надежду на парламентскую политику, и они очень удивлялись, видя, как их молодой оратор бросается на избирательную трибуну и окунается в путаницу и суматоху предвыборной борьбы. «Que le diable allait il faire dans cette galere» (Что черт возьми он там делает?), — бормотали его дублинские друзья. Разве время для предвыборных речей и парламентской агитации не прошло? Мигер, однако, полагал, и, возможно, мудро, что он все еще может сделать что-то полезное для своей страны в Палате общин. Он выпустил благородное обращение к избирателям своего родного города, в котором просил их поддержки на самых патриотических основаниях. «Я не буду вмешиваться», — сказал он, — «в английские дела. Я не буду принимать участия в борьбе партий — все фракции для меня одинаковы. Я пойду в Палату общин, чтобы настаивать на правах этой страны быть удерживаемой, управляемой и защищаемой ее собственными гражданами, и только ими одними. Пока я жив, я никогда не успокоюсь, пока королевство Ирландия не завоюет свой собственный парламент, армию и флот». Митчел решительно не одобрял его поведение. «Если бы мистер Мигер был в парламенте», — писал «United Irishman», — «взоры людей снова были бы прикованы туда; некоторая надежда на "справедливость" могла бы снова возродиться в этом слишком легко обманутом народе». Подходящими людьми для отправки в парламент, по мнению Митчела, были «старые чиновники, пенсионеры, пятифунтовые сторонники отмены Унии из Консилиэйшн-холла». «У нас нет желания диктовать», — заключил Митчел в статье на эту тему, полной скрытой сатиры и тихого юмора, которые пронизывали его сочинения, — «но если избиратели Уотерфорда имеют к нам хоть какое-то доверие, мы скажем только, что мы за Костелло!»

«Костелло», однако, потерпел поражение, но так же, как и Мигер. Чемпион «Молодой Ирландии» был заклеймен вигами как тори, а тори — как мятежник; если бы у народа, как отмечает Митчел, была хоть какая-то власть, он был бы избран подавляющим большинством, но у народа не было голосов, и сэр Генри Уинстон Бэррон был избран. Мигер вернулся в Дублин почти обращенным в взгляды Митчела, оставив вигов, тори и «западных британцев» ликовать по поводу его неудачи.

Мы уже видели, что сделал Мигер, когда был брошен вызов битве и когда, как предполагалось, настал «день взвешивания всех сердец»; мы видели, как он сопровождал О'Брайена в его экспедиции из Уэксфорда в Килкенни, а оттуда в Типперэри; и как утром 29 июля 1848 года он покинул О'Брайена в Баллингарри, даже не подозревая о трагедии, которая сделает этот день памятным, и надеясь, что сможет привести подкрепление своему лидеру из других мест до того, как наступит кризис. Однако ему не удалось раздуть пламя восстания. Леденящие новости о поражении О'Брайена — искаженные и преувеличенные враждебными языками — опережали его повсюду, и даже самые решительные из его сторонников имели достаточно здравого смысла, чтобы понять, что их шанс — если он вообще существовал — упущен. 12 августа 1848 года Мигер был арестован на дороге между Клонолти и Холикроссом в Типперэри. Он шел в компании Патрика О'Донохью и Мориса Р. Лейна, двух своих близких друзей и товарищей по изгнанию, когда мимо них прошел отряд полиции. Никто из троих не был замаскирован, но Мигер и Лейн были в фризовых пальто, которые несколько изменили их обычный вид. Через некоторое время полиция вернулась; Мигер и его спутники назвали свои настоящие имена при допросе, и их немедленно арестовали и с триумфом доставили в Терлс. Трое друзей переносили свою злую судьбу с тем, что их захватчики, должно быть, сочли провокационным хладнокровием. Мигер курил сигару по пути на станцию, и трио болтало так весело, как будто они прогуливались в безопасности по свободной земле Америки, а не были беспомощными пленниками на пути к неволе и изгнанию.

Мигер стоял на скамье подсудимых в Клонмеле через неделю после того, как О'Брайен покинул ее в качестве осужденного. Его защищали мистер Уайтсайд и Айзек Батт, чья великолепная речь в его защиту была, пожалуй, самым блестящим проявлением судебного красноречия, когда-либо слышанным в суде, в котором он стоял. Конечно, присяжные были подобраны (только 18 католиков были включены в список присяжных из 300 человек), и, конечно, корона добилась своего. По окончании шестого дня судебного разбирательства присяжные вернулись в суд с вердиктом «виновен», рекомендуя подсудимого к помилованию на основании его молодости.

Два дня спустя его снова привели на скамью подсудимых для вынесения приговора. Он был одет в своем обычном стиле, выглядел превосходно и держался — как нам говорят — на протяжении всего тяжелого испытания с мужеством и мужским достоинством. Он говорил следующее:

«Милорды, я намерен сказать лишь несколько слов. Я желаю, чтобы последний акт разбирательства, которое заняло так много общественного времени, был кратким. У меня также нет бестактного желания завершать мрачную церемонию государственного обвинения тщеславным проявлением слов. Если бы я боялся, что впоследствии, когда меня не станет, страна, которой я пытался служить, будет плохо отзываться обо мне, я мог бы, действительно, воспользоваться этим торжественным моментом, чтобы оправдать свои чувства и свое поведение. Но у меня нет такого страха. Страна будет судить об этих чувствах и этом поведении в свете, далеком от того, в котором их рассматривали присяжные, которыми я был осужден, и страной приговор, который вы, милорды, собираетесь произнести, будет запомнен лишь как суровое и торжественное свидетельство моей правоты и правды. Каким бы ни был язык, на котором будет произнесен этот приговор, я знаю, что моя судьба встретит сочувствие и что моя память будет почитаться. Говоря так, не обвиняйте меня, милорды, в непристойной самонадеянности в усилиях, которые я предпринял в справедливом и благородном деле. Я не приписываю им главного значения и не претендую на высокую награду за эти усилия. Но так случается, и всегда будет случаться, что те, кто жил, чтобы служить своей стране — какими бы слабыми ни были их усилия — обязательно получат благодарность и благословения ее народа. Своим соотечественникам я оставляю свою память, свои чувства, свои поступки, с гордостью чувствуя, что они не требуют от меня оправдания в этот день. Присяжные моих соотечественников, это правда, признали меня виновным в преступлении, в котором я был обвинен. За это я не питаю ни малейшего чувства негодования по отношению к ним. Под влиянием, под которым они, должно быть, находились из-за наставлений лорда-главного судьи, они, возможно, не могли вынести иного вердикта. Что сказать об этих наставлениях? Любые резкие замечания по их поводу, я искренне чувствую, были бы неуместны в торжественности этой сцены; но я бы искренне умолял вас, милорд — вас, кто председательствует на этой скамье — когда страсти и предрассудки этого часа пройдут, обратиться к собственной совести и спросить ее, были ли ваши наставления такими, какими они должны были быть, беспристрастными и равнодушными между подданным и короной? Милорды, вы можете счесть этот язык неподобающим для меня, и, возможно, он решит мою судьбу; но я здесь, чтобы говорить правду, чего бы это ни стоило — я здесь, чтобы ни о чем не жалеть, что я когда-либо делал, ни о чем не жалеть, что я когда-либо говорил — я здесь, чтобы не выпрашивать лживыми устами жизнь, которую я посвящаю свободе своей страны. Отнюдь нет. Даже здесь — здесь, где вор, распутник, убийца оставили свои следы в пыли — здесь, на этом месте, где тени смерти окружают меня и откуда я вижу свою раннюю могилу в неосвященной земле, открытую, чтобы принять меня — даже здесь, окруженный этими ужасами, та надежда, которая впервые поманила меня в опасное море, на котором я потерпел кораблекрушение, все еще утешает, оживляет и приводит меня в восторг. Нет; я не отчаиваюсь в своей бедной старой стране — ее мире, ее свободе, ее славе. Для этой страны я не могу сделать больше, чем пожелать ей надеяться. Поднять этот остров — сделать его благодетелем человечества, вместо того чтобы быть, как сейчас, самым жалким нищим в мире — вернуть ему его родные силы и его древнюю конституцию — это было моей амбицией, и эта амбиция была моим преступлением. Судимый по закону Англии, я знаю, что это преступление влечет за собой смертную казнь; но история Ирландии объясняет это преступление и оправдывает его. Судимый по этой истории, я не преступник, вы (обращаясь к мистеру Макманусу) не преступник, вы (обращаясь к мистеру О'Донохью) не преступник, и мы не заслуживаем наказания; судимый по этой истории, измена, в которой я признан виновным, теряет всю свою вину, была освящена как долг и будет облагорожена как жертва. С этими чувствами я ожидаю приговора суда. Я сделал то, что считал своим долгом. Я говорил сейчас, как и по любому другому поводу в течение моей короткой жизни, то, что считал правдой. Я теперь прощаюсь со страной моего рождения — моих страстей — моей смерти; страной, чьи несчастья вызвали мое сочувствие — чьи фракции я стремился подавить — чей интеллект я побуждал к высокой цели — чья свобода была моей роковой мечтой. Этой стране я теперь предлагаю в качестве залога любви, которую я питал к ней, и искренности, с которой я думал, говорил и боролся за ее свободу, жизнь молодого сердца; и с этой жизнью — надежды, почести, привязанности счастливого, процветающего и достойного дома. Приступайте же, милорды, к тому приговору, который предписывает закон — я готов его услышать — я верю, что я готов встретить его исполнение. Я уйду, я думаю, с легким сердцем перед высший трибунал — трибунал, где будет председательствовать Судья бесконечной доброты, а также бесконечной справедливости, и где, милорды, многие, многие суждения этого мира будут отменены».

Нам остается добавить немногое. Мигер прибыл с О'Брайеном, О'Донохью и Макманусом на Землю Ван-Димена в октябре 1849 года и бежал в Америку в 1852 году. Он основал газету «Irish News» в Нью-Йорке, которую обогатил личными воспоминаниями о волнующих сценах, в которых участвовал; но его карьера журналиста внезапно оборвалась с началом войны Сецессии, когда он сформировал роту зуавов, чтобы присоединиться к 69-му полку Коркорана, с которым он доблестно сражался при Булл-Ране. Все помнят, как доблесть ирландского полка, в котором служил Мигер, спасла федеральные силы от уничтожения на том поле бедствия. Впоследствии он сформировал и командовал Ирландской бригадой, которая завоевала неувядаемые лавры в ходе упорных кампаний, закончившихся взятием Ричмонда. Когда мистер Джонсон стал президентом Соединенных Штатов, он назначил Мигера на должность губернатора территории Монтана, на дальнем Западе, пост, который он занимал до самой смерти.